Император Пограничья 33
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 32
Император Пограничья 31
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 32
Император Пограничья 31
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Угли в горне долго не хотели разгораться. Сперва они темнели под свежей засыпкой, потом из-под решётки потянуло жаром, и мехи, которые я качал левой рукой, засипели ровнее. Мастерская на нижнем ярусе Бастиона в этот час пустовала: подмастерья ушли наверх ещё до полуночи, я остался один и слышал только гул литейной печи, работавшей за стеной.
Пока горн разгорался, мысли сами вернулись на поляну, где сутки назад сгорел Поводырь, так и не успев назвать хозяина.
Над телом перса я тогда вспомнил Могильщика, чьи покойники во время дуэли Сигурда со Строгановым в Москве сохраняли боевые навыки и дар — маги колдовали даже после смерти. Мёртвый Кейван в таких руках снова подчинял бы чужие разумы. Клятва сожгла его плоть, оставив кости целыми, а хватит ли их Могильщику, я не знал. Рисковать я не собирался. Бросить останки на поляне значило потенциально отдать их некроманту. Поэтому гвардейцы порубили то, что осталось от Поводыря, чтобы его не подняли целым ни при каких обстоятельствах, и мы увезли куски в Гаврилов Посад. Под утро их без остатка утилизировали в литейной.
Утром я отдал Родиону всё, что вытянул из Кейвана о Могильщике, заодно рассказав о парижском посыльном. Подбираться к нему стоило крайне осторожно: любая грубая попытка сразу показала бы герцогу, что тайна его дома раскрыта. Выслушав, Коршунов поскрёб щетину.
— Париж, Прохор Игнатич, как кошка: гладить можно, за хвост хватать нельзя. Вот я его и поглажу.
Заходить он решил издалека: сперва составить список парижских агентов и выяснить, через кого герцог ведёт дела, не доверяемые бумаге. Начнёт он с того, что вскрылось в Детройте после смерти де Понтиака, то есть с Гийома Шартье, с атташе парижского посольства и с шестерых информаторов маркиза. Кто-нибудь из их знакомых наверняка знает посыльного в лицо и по имени, и тогда к нему самому прикасаться не придётся.
Оставался диск с записью сигнала. С её помощью хозяин Кейвана выберет место для следующего Гона сам, и угадать его заранее нельзя. Значит, ловить Гон придётся в самом начале, по первым тварям, двинувшимся большой массой раньше срока. Ещё до полудня я велел воеводам Пограничья и Дитриху докладывать о таком движении в тот же час, не дожидаясь утренней сводки. Приказ приняли с воодушевлением тех, кому официально разрешили будить начальство. Таких людей в любой армии больше, чем кажется.
Угли наконец побелели. Такие ночи выпадали мне редко: ни докладов, ни звонков, ни бумаг на подпись, только горн да металл. Монотонный труд позволял привести мысли в порядок, чем мне и нравился. Оставив державу наверху, в кабинете, я рассчитывал утром найти её в том же виде, в каком бросил. Я давно заметил, что за несколько часов без присмотра государство обычно ведёт себя прилично. Неприятности начинаются, стоит отлучиться хотя бы на неделю или когда за него берутся те, кто точно знает, как лучше.
Слитки Сумеречной стали лежали на верстаке и словно мягко светились изнутри. Я взял верхний, и он потянул ладонь вниз сильнее, чем полагалось бы куску такого размера. Три тонны этой стали, вынутые когда-то из пещеры под угрюмской шахтой, где веками спал Кощей, мы с тех пор почти не тратили. Положив слиток на наковальню, я щёлкнул по нему ногтем. Звук вышел глухим и сразу умер в металле. Когда заготовка легла в горн, по её бокам поползла тёмная дымка. К вытяжке она не поднималась, а стелилась по металлу и тянулась следом за клещами, стоило мне перевернуть слиток. Так давал о себе знать остаточный след Кощея: когда рекламщики снимали на артефактную камеру мои приёмы с глефой из той же стали, записывающий кристалл трещал и сбоил, а на записи вокруг клинка проступало тёмное свечение.
Ковать из кощеевой стали я собирался давно и всё откладывал: находились дела срочнее. После поляны отговорки кончились. Хозяин Кейвана уже понял, что лишился агента, и следующий ход теперь был за ним. Если я прав и кукловод связан с Тем-кто-за-Гранью, куда он ударит, гадать не приходилось. Ещё у кургана Хильды брат сказал, что этот враг метит в тех, кто дорог мне. Стоять рядом с каждым из своих соратников и близких я не мог, сколько бы ни хотел, а значит, защиту каждому придётся носить на себе.
Первую вещь я делал для брата. Синеус дрался без оглядки на учебники: лез в тварей голыми руками, ломая им кости изнутри своим даром, а раны, которые твари успевали ему нанести, затягивались сами. Ему требовались наручи до самого локтя и латные перчатки, не мешающие ни хвату, ни остеомантии. Обычная Сумеречная сталь, хоть и сама по себе редчайший Реликт, годилась для этого лишь отчасти. Она не тупится, рассекает броню, настраивается на магию хозяина и не даёт Бездушному затянуть рану. Только прямого удара Лорда Бездушных доспех из неё не выдержит, а брат лез к тварям вплотную, где такие удары и достаются. Сталь из пещеры такой удар держала. За века кощеева сна металл пропитался некроэнергией и перестроился изнутри, а когда разбуженный Кощей выламывался на поверхность, некротический выброс прошёл по породе на полсотни метров вокруг и выжег из стали все примеси. Металл уплотнился и стал в разы крепче обычной Сумеречной стали.
Главное же отличие крылось в другом. Кощеева сталь усиливала магию носителя, и сквозь такие наручи брат ломал бы тварям кости сильнее, чем голыми руками. Вдобавок она умела хранить вложенные в неё заклинания. Поэтому в тыльную пластину каждого наруча я собирался врезать руны накопителя, чтобы в нужный миг запас ушёл в удар. Гьяллархорн бил издали: его звук, входя в тело, отзывался в костях резонансом, а в ближнем бою брату приходилось полагаться на руки и костяные клинки. Их я и решил одеть в сталь.
Талантом я управился бы за минуту: тронул бы слиток, представил вещь, и металл лёг бы в нужную форму. Для брата я взял молот. Отец сам ковал нам оружие, и рог, доставшийся теперь Синеусу, тоже вышел из его рук. Силы молот не прибавлял, зато подарок брату полагалось сделать своими руками.
Первые удары легли тяжело. Под молотом сталь тянулась ровно, без единой трещины, и каждую пластину приходилось выглаживать дольше, чем любую другую на моей памяти. В прошлой жизни мерку для брата я снял бы с собственной руки: размерами кистей и предплечий мы тогда почти не отличались, это заметил ещё отец, примеряя на нас первые кольчуги. С тех пор мы оба переродились в новых телах, и прежняя мерка больше не годилась. Руку брата я прикидывал на глаз, рассчитывая подогнать наручи по месту Талантом, когда он их наденет. Пальцы перчаток пришлось собирать из чешуек, и тут я уже не стеснялся пользоваться Талантом. Подгоняя молотом два десятка мелких пластин так, чтобы ни одна не цепляла соседнюю, я не успел бы и за неделю.
Пока заготовка снова грелась, я разложил по верстаку остальные слитки, прикидывая, кому что достанется. Сигурду я решил отдать кирасу и наплечники. Швед уже владел секирой Хакона, и лучшего оружия ему не выковал бы никто, но в Детройте воздушные копья пробили ему плечо, а такого я не забывал. Ярославе, Василисе и Полине предназначалась тонкая кольчуга под платье, чтобы на приёме её не разглядел ни один гость, а сами девушки через неделю перестали её замечать. Себе я не брал ничего: я носил Фимбулвинтер, а лучше отцовского меча мне всё равно не сковать. У Дитриха был клинок главы Ордена, у Федота и гвардейцев оружие из Сумеречной стали, и менять его незачем. Остальную сталь я оставлял про запас.
Под утро первый наруч остыл на краю наковальни. Надев его и затянув ремни, я сжал кулак и повернул левую руку. Чешуйки перчатки легли одна на другую без единого щелчка, и пластины на предплечье повернулись вслед за кистью. Наруч вышел тяжёлым, как и положено доспеху для такой грубой работы.
Я усмехнулся: брат опять скажет что-нибудь эдакое, от чего крякнул бы даже Коршунов.
***
Бляху Тёмка тёр суконкой до тех пор, пока в латуни не отразился его собственный глаз, сощуренный и недоверчивый. Казарма с самого подъёма гудела, как потревоженный улей: сегодня в корпус приезжали Стрельцы, армейские офицеры и рыцари Ордена, мелькавшие до сих пор только издали, на владимирских парадах, и знакомые кадетам разве что по байкам старших. Соседи по казарме в третий раз перематывали портянки, выпрашивая друг у друга ваксу, хотя сапоги у всех и без того блестели. Вакса ходила в корпусе практически вместо денег, и ей доверяли больше, чем рублю: монета могла оказаться фальшивой, а вакса всегда пахла ваксой.
Первый в истории День жизненных путей проводили сегодня разом во всех девяти землях Великого князя. Устраивал его Учебный приказ, и ещё на прошлой неделе из Угрюма пришёл распорядок: кто приедет и сколько времени отводится каждому ведомству. После выступлений кадетам разрешалось спрашивать о чём угодно.
За спиной, у двухъярусных коек, шептались младшие. Не оборачиваясь, Тёмка разбирал каждое слово.
— Из-за Генадьева всё, — убеждённо сипел кто-то. — Он в кузове к рыцарям удрал, а князь потом правила написал.
— Брешешь.
— Сам брешешь. Мне писарь говорил.
Писарь напутал только в одном: правил князь не писал, а объявил их вслух, в монастырской трапезной, и Тёмка сидел там же, на краю лавки, зажав ладони между коленями. По этим правилам сегодняшний день и устроили.
Героем Тёмка себя от этих разговоров не чувствовал. Когда при нём вспоминали тот декабрь, перед глазами вставал не Великий князь и не рыцари, а иней на ящиках в кузове грузовика, густой, как мох, и собственные пальцы на ногах, которые сперва ломило, а потом перестало.
На плацу роты строил Сергей Игнатьевич, глава строевой части. Пустой рукав его мундира был заколот булавкой, а голос без всякого усилия долетал до забора.
— Третья рота, носки на линию! Кадет Сергеев, подбородок выше, ты не в столовой над миской! Кадет Мухин, а ты опусти, ворон потом пересчитаешь!
Машины гостей въехали в ворота одной колонной, ровно в десять, минута в минуту по распорядку. Посреди плаца для них поставили стол под зелёным сукном, и за ним уже сидел чиновник Учебного приказа с толстой тетрадью, заведённой для записи всех вопросов и ответов.
Гостей встречал Касьян Петрович. Полковник Чаадаев в таких случаях стоял у края плаца, и все взгляды невольно обращались к нему. Новый директор так стоять то ли не умел, то ли не хотел: он пошёл вдоль шеренг, заглядывая кадетам в лица, и протез поскрипывал у него на каждом шаге, сухо и коротко. Всякий раз, когда офицеры называли его «вашим благородием», Касьян Петрович чуть медлил с ответом: ему, похоже, казалось, что зовут кого-то у него за спиной. Получив личное дворянство только в сентябре, отставной капитан носил его, как новые сапоги: сперва они натирают, и только потом начинаешь думать, будто в них и родился. Речь перед строем он свёл к двум наказам: слушать внимательно, спрашивать смело.
Фамилию Тёмке дал Чаадаев, записывая его в корпус. Теперь полковник правил Астраханью. Тёмка это знал, и всё равно глаза сами нашли край плаца. Место пустовало, и у мальчишки вдруг защипало в носу.
Гостей приехало семеро. Выйдя из машин, они сели за один стол и по очереди выступали перед всем строем. Никто из них не ходил между шеренгами и не отзывал кадета в сторонку, хотя присмотреть себе людей им, наверное, хотелось. Тёмка узнавал в этом то, что Великий князь говорил в трапезной. Каждую фразу оттуда он знал дословно, как всё, что слышал хоть однажды. «Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено», — сказал тогда князь, а немного погодя добавил: «Пускай зовут, а не сманивают».
Первым говорил Стрелецкий капитан, загорелый дочерна, с белыми морщинками у глаз. От него пахло порохом и почему-то речной тиной. Рассказывал он про службу Стрельцов: патрули на дорогах, зачистку гнёзд Бездушных и свой участок на карте, за который каждый полк отвечает головой. С весны к участкам добавились реки. Часть Водяных, уцелевших при разгроме рыбинского гнезда, ушла по дну в притоки Рыбинского моря, и, чтобы через год-другой они не заявили о себе новым гнездом, у Стрельцов завелась своя речная служба. На Волге и прочих реках Водяных пока не видели, но речные посты Стрельцы держали и там, на случай если твари объявятся. Говорил капитан просто, со смешками, и младшие слушали его, приоткрыв рты.
— Работа, ребята, не геройская, — признался он. — Днём на вёслах, вечером уха у костра. Зато в иле лежит Водяной, и кто первым зевнёт, тот и пропал.
Армейский майор оказался его противоположностью: сухой, гладко выбритый, в мундире без единой складки. Он говорил про Астрахань, перешедшую теперь под руку Великого князя, и про то, что армии придётся стеречь сотни километров новой границы и держать гарнизоны в городах, знакомых кадетам разве что по урокам географии. Напоследок он сказал, что весной баржи с топливом на Волге охраняла княжеская гвардия, а впредь эту службу понесёт речной полк, со своими катерами, лоцманами и гидромантами. Людей в него армия только начала набирать, и при этих словах старшие в строю зашевелились. Младшие вздохнули: их пока могли позвать, но не взять. Почему, Артём помнил: «В послушники, на курсы, в стажировки и в любую ведомственную службу берём детей не младше пятнадцати лет». С этого правила князь и начал.
Третьим вышел Уланов, глава Военного приказа. Касьян Петрович представил его как человека, помогавшего устраивать их корпус. Был он жилистый, лет сорока пяти, с проседью в коротко стриженных рыжих волосах, и между бровей у него держалась складка, которая не разгладилась ни разу за всё утро. Рассказывал Уланов о заведении, существовавшем пока только в планах. Великий князь велел открыть академию Генерального штаба, и подчиняться она будет Военному приказу, поэтому о ней и говорил его глава. Работать она начнёт к выпуску нынешних кадетов. Учить там будут думать за целую армию: читать карту, рассчитывать переходы и снабжение на месяцы вперёд и держать всё это в голове.
— Отец мой всю жизнь копил на магическую академию для нас с братом, да так и не скопил, — Уланов потёр переносицу. — В эту будут брать по экзамену. Кто сдаст, того и возьмут, будь он хоть купеческий сын, хоть сирота безродная.
После него вышел чиновник Разрядного приказа, сухонький, в очках. За военное ведомство своё уже сказал Уланов, а этот гость говорил за все прочие ведомства разом, Стрелецкий приказ в том числе. Государству, по его словам, нужны не одни штыки: в каждой канцелярии не хватает писарей, счетоводов, землемеров и прочих чиновников, и кадет, пишущий без ошибок и считающий в уме, там на вес золота. В задних рядах заскучали. Про писарей не поют песен, хотя именно писари решают, кому из героев песен выплатят жалованье. Судя по лицу, чиновник понимал это лучше всех на плацу.
Человек из Тайного приказа пришёл в сером штатском, и лицо у него было из тех, что забываешь, едва отвернувшись. Тёмке оно врезалось в память с первого взгляда.
Про Тайный приказ в казарме рассказывали небылицы одна диковиннее другой. Будто тамошние люди спят с открытыми глазами и читают письма, не вскрывая конвертов. Будто у каждого из них по три фамилии, а настоящую не знает даже начальство. Один второгодник божился, что сам видел, как человек оттуда вошёл в трактир купцом, а вышел батюшкой, и никто в зале подмены не заметил.
Говорил неприметный гость меньше всех.
— Нам нужны толковые люди, которые умеют слушать, запоминать и держать язык за зубами. Остальному научим.
Сказал он это всему строю и смотрел поверх голов, не задерживая взгляда ни на ком. У Тёмки всё равно вспотели ладони: про его беспрецедентную память в корпусе знал каждый.
Наставник-маг из Владимира обращался не ко всем. В строю стояли сотни одарённых, найденных зимой ритуалом самого Великого князя: дар, у кого слабый, у кого заметный, нашёлся чуть ли не у каждого четвёртого кадета. Часть недели они уже проводили на занятиях у него в академии. Их он и звал после обучения в корпусе на полный курс. Стрелецкий капитан и армейский майор, которым маги нужнее всех, к одарённым даже не обращались, и Тёмка знал почему. «Из Академии тоже никого не берут до выпуска: сначала диплом», — так сказал князь. Остальные смотрели на одарённых без зависти: это были свои, маги из кадетов. Тёмка отвёл от них глаза первым.
Рыцарь Ордена молчал дольше всех. Он стоял чуть в стороне, высокий, седой у висков, в белом плаще поверх поддоспешника, медленно ведя взглядом вдоль строя, от головы к голове. По рядам прошелестело, что он Мастер, и шёпот тут же стих. Дождавшись своей очереди, рыцарь сказал всего несколько фраз о монастыре и о послушании. Последнюю из них Тёмка с самого утра ждал и боялся услышать.
— В послушники Орден берёт только одарённых.
Тёмку проверили тем же ритуалом, и в составленный тогда список он не попал. Он решил, что вышла ошибка: у него ведь был Талант, а это казалось ему почти даром. С этой надеждой он и прожил до сегодняшнего дня, никому о ней не говоря. Теперь рыцарь объявил условие приёма перед всем строем, и надеяться стало не на что. Запомнив эту фразу так же, как все прочие, Тёмка знал, что не избавится от неё до конца жизни. Он стоял смирно и смотрел на сукно стола, на чернильное пятно у самого края. Рыцарь снова замолчал, и на плацу стало так тихо, что слышно было, как за забором проехала телега.
Потом разрешили спрашивать. Сперва никто не решался, затем осмелели самые бойкие. Спрашивали про жалованье, про форму, про то, дают ли Стрельцам отпуск и правда ли, что армейским выдают сапоги на вырост. Капитан отвечал охотно, майор коротко и точно, а рыцарь молчал, пока спрашивали не его. Про жалованье Стрелец сказал, что оно хорошее, только тратить его на реке негде, и строй впервые за утро засмеялся вслух. На вопрос о сапогах майор ответил, не моргнув глазом:
— Правда. Некоторые до сих пор растут.
— А если я экзамен только с третьего раза сдам? — окликнул Уланова кто-то из старших.
— Тогда возьмём с третьего, — Уланов даже не улыбнулся. — Генштабу упрямые нужны не меньше умных.
Дошла очередь и до человека в сером: какая форма у Тайного приказа?
— Никакой, — ответил он. — В этом и вся форма.
Вопрос, который жёг половину плаца, так никто и не задал, пока вперёд не шагнул Кирилл Сергеев. Худой, вихрастый, с огромными глазами, он и теперь смотрелся младше своих лет. Тёмка помнил, как при записи этот мальчишка спрашивал, будут ли здесь кормить каждый день. Сейчас Кирилл покраснел до ушей и выдавил:
— А беспризорника… возьмут?
Вопрос прозвучал глупо: в корпусе, кроме беспризорников, почти никого и не держали, если не считать сирот, так что Кирилл спросил разом за весь плац. Только смеяться никто не стал. Стрелецкий капитан открыл было рот, но рыцарь шагнул вперёд раньше. Оглядев шеренги, он задержал взгляд на Артёме.
— Орден не спрашивает, кем человек был, — выговорил он с тяжёлым акцентом, старательно складывая русские слова. — Орден спрашивает, кем он станет.
Обращался он при этом к двоим, к Кириллу и к самому Тёмке, и весь строй это видел. Зачем Мастеру понадобился кадет, которого Орден не возьмёт, Генадьев не понимал. Чувствуя, как пылают щёки, он уставился прямо перед собой, на медную пуговицу капитанского мундира. Краем глаза он заметил Касьяна Петровича: директор стоял, опустив голову, и разглядывал землю у себя под ногами.
Под конец к столу позвали выпускной курс. Старшие подходили по одному и сами называли ведомство, а чиновник Учебного приказа вписывал фамилии в отдельный список. Запись выходила предварительной: окончательно курс распределят только после выпускных экзаменов, а сегодня каждый лишь давал понять, куда его тянет, и решения от него никто не ждал. Касьян Петрович стоял рядом и молчал: ни одного выпускника он не подтолкнул и ни одного совета не дал. Это правило князь назвал главным: «Выбор делает сам ученик. Ни директор, ни ведомство, ни я». Младшим записываться не полагалось, и к обеду гости уехали, все разом, как и приехали.
Вечером в казарме до самого отбоя щедро делили будущее, как делят всё, чего ещё нет: всем досталось по полку, по катеру и по медали, и никто не остался в обиде.
— Я в Стрельцы, — объявили с верхней койки. — Капитан сказал, у тех из них, кто на реке, уха каждый вечер.
— Дурак, что ли?! Ты из-за ухи туда собрался?
— А ты?
— А я в речной армейский полк, на катер!
— Ты ж плавать не умеешь!
— Научат.
— А я в Тайный приказ.
— Тебя-то? Ты ж до обеда всё разболтаешь.
— А я в гвардию. Там форма лучше.
Над этим доводом посмеялись, хотя половина взрослых выбирала службу точно так же, только признавалась в этом реже.
— А видали, как Мастер на Генадьева смотрел? — хихикнул кто-то у окна. — Его уже, считай, взяли.
— Ага, в обоз. Ящики сторожить.
— Отстаньте от него, — бросил Гришка Кадетский, и смешки стихли.
Рябой и широкоплечий Гришка, когда-то дравшийся с Тёмкой в этой же казарме, а теперь ставший его лучшим товарищем, сидел на табурете и чинил ремень. Пятнадцать ему исполнилось давно, и выбирал он всерьёз.
— В армию пойду, — Гришка так и не поднял головы от ремня. — Майор дело говорил: границу кто-то держать должен. Заодно хоть мир посмотрю, а то, кроме Владимира да участка, ничего не видал.
— Тёмка, а ты куда?
Генадьев промолчал и отвернулся к стене.
Лёжа после отбоя с открытыми глазами, он снова слышал голос рыцаря из Ордена с тем же акцентом. Обе его фразы, про одарённых и про то, кем человек станет, лежали у Тёмки в памяти рядом, и вторая первую не отменяла. Кем он станет, если не рыцарем, Тёмка не знал. Потом он начал считать. До пятнадцати лет оставалось триста десять дней. Число он знал точно, без всякого календаря: с его Талантом он не мог сбиться со счёта. Считать ему приходилось и раньше. На улице, под Сердцеедом, он считал, сколько продержится до весны, если перестанут подавать мелочь. В том декабрьском кузове он считал, сколько ещё вытерпит. Теперь он считал, сколько осталось до дня, когда выбирать будет он сам, и впервые в жизни считать было не страшно.
***
В малом кабинете восстановленной резиденции Хранительницы горел камин, хотя октябрь в Ваавийатаноонге выдался тёплым. Огонь Мари-Луиз велела развести нарочно: глядя в пламя, легче выдерживать паузу.
Отказать главам двух Бастионов во встрече она не могла. Повода не нашлось, а отказ без причины Париж вынес бы на ближайший Совет Бастионов, подав его как знак, что Детройту есть что прятать. Встреча обходилась дешевле. Только принимала она их не в зале Совета Двух Огней, а здесь, где за столом помещалось четверо. О том, что прозвучит в этих стенах, её Совет узнает, только если она сама ему расскажет.
Насторожило Хранительницу то, как они приехали. Берлин и Париж могли обойтись послами, а явились сами правители, и вместе, хотя франко-германская вражда началась ещё до их рождения. Значит, они хотели показать ей, что за их словами стоит сила сразу двух Бастионов.
У дверей кабинета стояли двое гвардейцев гарнизона, и у каждого на поясе висел клинок из Сумеречной стали, закупаемой Детройтом у Платонова. Войдя, герцог Габсбург первым делом посмотрел не на хозяйку, а на эти клинки. Берлин жил оружием, и металл Альбрехт узнавал с первого взгляда.
— Щедрый у вас партнёр, Хранительница, — заметил он, опускаясь в кресло. — В Берлине торгуются с Лихтенштейном за каждый грамм такой стали, а у вас ею вооружают караул у двери.
— Хорошим бойцам хорошая сталь, — ответила Мари-Луиз. — На охране Детройт не экономит.
Берлинец принял бокал коньяка, не глядя на графин. Герцог Меровинг от коньяка отказался с извиняющейся улыбкой и попросил минеральной воды, а наполнить стакан позволил, только дождавшись, пока принесённую слугой бутылку откупорят у него на глазах.
— Хильдеберт, если вас захотят отравить, отравят бутылку ещё на заводе, — не удержался от шпильки Габсбург.
— Поэтому я всегда и пью разные марки, — невозмутимо отозвался Меровинг.
Мари-Луиз не удивилась. Маркиз де Понтиак по приказу Парижа готовил её убийство к прошлой осени, и француз знал, что ей это известно. Оттого он и осторожничал: допускал, что она может ответить Парижу той же монетой. Она это видела, он видел, что она видит, и оба делали вид, что не знают мыслей друг друга.
За стеной, в соседней комнате, сидела Накомис Бижики. По протоколу менталистка проверяла каждого иностранного гостя, и герцоги исключением не стали.
На любезности Габсбург размениваться не стал. Выложив на стол папку с загнутыми углами, он прижал её ладонью.
— Донесение барона фон Редерна. Под Астраханью Платонов вывел двенадцать неких прелюбопытнейших гусеничных машин. Огнестрельное оружие их не берёт, маг ниже Мастера тоже. А вместе с ними засветились установки площадного огня, которые положили сотни степняков. Мои инженеры идентифицировали вашу технику, не дочитав страницу, — он постучал пальцем по папке. — Сказали, кроме Детройта это больше сделать нигде не могли. Двенадцать детройтских машин против моих Псов, Хранительница, — с намёком повторил он.
— Приятно слышать, что Берлин так высоко ценит детройтскую работу, — ответила Хранительница, не взглянув на папку.
Мари-Луиз ждала ультиматума, но Меровинг заговорил после спутника мягко, почти сочувственно. Парижанин признал, что Детройт волен продавать что угодно и кому угодно, и ни Париж, ни Берлин не вправе ему диктовать свою волю. Поэтому француз ограничился вопросами.
— Я лишь хотел спросить, — Хильдеберт повертел стакан, разглядывая воду на свет, — уверены ли вы, что продали князю Платонову ровно столько машин, сколько появилось под Астраханью?
Сколько машин ушло из Детройта, француз знать не мог: его сеть, державшаяся здесь на де Понтиаке, развалилась вместе с маркизом. Ответ ему и не требовался. Если Детройт продал все двенадцать, выходило, что Хранительница сама вооружила человека, воюющего с половиной Содружества. Если меньше, лишние машины взялись не из воздуха. И так и этак ей было о чём спросить Платонова, а герцогам хватало того, что вопрос прозвучал.
Сама она знала точное число. Восемь танков «Каркажу» Детройт передал Платонову даром, и больше танков князь не брал. В донесении значилось двенадцать. Лишние четыре кто-то собрал самостоятельно, и справиться с этим мог только тот, у кого имелись оригиналы. Значит, Платонов копировал детройтские машины, хотя подписанный ею самой контракт разрешал их применять, но не воспроизводить.
Пальцы сами нашли бронзовый браслет на левом запястье и сжали его до боли. Во время осады Мари-Луиз два дня готовилась к разговору с Платоновым, собираясь взять с него клятву, обязательную для всех, кого она подпускала к тайнам Бастиона. Князь отдал городу секрет Маяка Жизни, не попросив ничего взамен, и после этого требовать с него клятву показалось ей лишним: либо она верит этому человеку, либо нет. Поэтому оружие, ни разу за всю историю не покидавшее Бастион, ушло к нему без всякой клятвы. Выходило, что князь нарушил не пункт договора, а её доверие.
При этом она помнила и другое. Когда Хлад стоял у её ворот, из всех глав Бастионов за Детройт лично сражался он один, и она сама сказала это на совете, созванном, чтобы судить Платонова. И то и другое оставалось правдой, поэтому удар герцогов и попадал в цель.
— Свои продажи Детройт считает сам, герцог, — спокойно сказала она. — И в чужой помощи для этого не нуждается.
— Второй вопрос, — Меровинг отпил воды. — Знаете ли вы, что половина вашего Совета Двух Огней ведёт дела с князем Платоновым лично, минуя вас?
— Детройт гордится тем, что торговать в нём может каждый, — Мари-Луиз улыбнулась одними губами.
Торгуя с Платоновым напрямую, эти советники теперь зависели от него, а не от неё. В споре между нею и князем они встанут на его сторону, и выходило, что он, не сделав ни шага, получил в её Совете собственную клику[1]. Предупреждал её об этом человек, сам купивший её советника с потрохами, маркиза де Понтиака, и в другой день правительница оценила бы иронию. Довод от этого не слабел: ей и без того с трудом удавалось лавировать между интересами индейской и французской партий.
— Третий, — продолжил Хильдеберт тем же ровным тоном. — Ваши бойцы проходят у Платонова Реликтовое усиление, и первые уже вернулись. В обмен на усиление каждый из них клянётся не воевать против князя и его подданных. Я говорил об этом ещё в Новгороде, на совещании глав Бастионов, и повторю сейчас. Чем больше таких бойцов, тем больше ваших лучших воинов не сможет поднять против него оружие. Если однажды князь придёт за машинами сам, без спросу, они будут стоять в стороне. Ваш гарнизон понемногу становится его гарнизоном, Хранительница.
Он поднял ладонь, заранее отводя возражение.
— Князь тогда ответил, что защищаться клятва не мешает. Охотно верю. Только где кончается защита, определяет текст клятвы, а составлял его он.
— Мои бойцы клянутся защищать Детройт, и этой клятвы с них никто не снимал, — отрезала Мари-Луиз. — С прочими клятвами мы разберёмся сами.
Габсбург хмыкнул в бокал. Помолчав, француз нахмурился с видом человека, которого только что посетила мысль.
— Простите, это пришло мне в голову только сейчас…
В этом Мари-Луиз глубоко сомневалась. Зная француза, она была стопроцентно уверена, что тот отточил до убийственной остроты каждый заготовленный аргумент и каждую формулировку.
— Уверены ли вы, что Колоссальный кристалл Хлада действительно ушёл на сторону и князь к его пропаже непричастен? Версию о вражеском менталисте вы приняли. А если менталист был его человеком? Кристалл пропал, пока Платонов лежал в коме, а лучшего алиби не придумаешь. Внешность вора установили не ваши сыщики, а люди Платонова, изучив записи камер. Выходит, версия о менталисте основана только на сведениях Платонова. Проверить её вы не можете, след оборвался в Буэнос-Айресе. А Колоссальный кристалл весьма пригодится тому, кто тогда ещё только построил собственный Бастион. Получается, у князя были и мотив, и возможность, а на случай вопросов и готовое объяснение.
Ещё утром Мари-Луиз отмахнулась бы от такого довода. Только четверть часа назад она поняла, откуда взялись четыре лишние машины, о которых Платонов молчит, а кто молчит об одном, может молчать и о другом. Отмахнуться от сомнения она уже не могла.
— Пропажей кристалла занимается моя служба, — ответила Хранительница. — Выводы она сделает сама, без подсказок из Парижа.
— И последнее, — Меровинг сложил пальцы домиком, сделав вид, что не заметил колкости. — В Париже говорят, что человека узнают по друзьям, а Бастион по союзникам. Досадно, если однажды Детройт станут узнавать по тем, кого он вооружает.
— Скажу проще, — подал раздражённый голос Габсбург, впервые после донесения оторвавшись от коньяка. — Кто вооружает Платонова, тот враг Берлина и Парижа. Арбитров поднимают только при кворуме глав, и когда к вашим воротам снова выйдет Абсолют и вам понадобится помощь, как при Хладе, Берлин и Париж проголосуют против.
Берлинец подливал себе уже в третий раз, и Хранительница отметила, что с каждым бокалом Берлин всё сильнее сближался с Парижем.
Ответить Мари-Луиз могла одним словом: «восемь». Скажи она его, герцоги поняли бы, что Платонов строит такие машины сам, а Совет Бастионов отнёсся бы к этому куда серьёзнее, чем к закупке чужого оружия. Детройт же вдобавок выглядел бы партнёром-простофилей, не уследившим за исполнением собственного контракта. Поэтому молчанием она сейчас берегла и Детройт, и Платонова, пока не услышит его самого. Выносить это на свой Совет она тоже не станет: на беспристрастность торговых партнёров князя рассчитывать не приходится, а значит, решать ей одной.
— Детройт исполняет свои контракты, — сказала Хранительница ровно. — И того же требует от партнёров.
Меровинг склонил голову, принимая ответ. По его лицу она поняла, что француз услышал уступку: Детройт приструнит партнёра в угоду Берлину и Парижу. Мари-Луиз имела в виду другое: контракт нарушил Платонов, и спросит она с него сама, по своим собственным причинам.
Прощаясь, Хильдеберт задержался у окна. Внизу, за оградой резиденции, клёны стояли багровые до самых верхушек.
— Восхитительная у вас осень, Хранительница. В Париже клёны так не горят.
Намёк Мари-Луиз поняла ясно. В прошлом году она тоже чуть не «сгорела».
— Благодарю вас, герцог, — ответила она, глядя ему прямо в глаза.
Когда шаги гостей стихли в коридоре, из соседней комнаты вышла Бижики. Остановившись у камина, советница протянула ладони к огню и сказала только одно:
— Немец верил каждому своему слову. Француза я прочесть не смогла, закрыт.
Значит, о копиях в Берлине не знали: Габсбург честно считал все двенадцать машин детройтскими. Что знал Париж, оставалось только гадать, и откладывать разговор с Великим князем она не могла.
Вызвав секретаря, Мари-Луиз велела задержать следующую партию запчастей для князя до особого распоряжения. Без них его танки к весне начнут вставать один за другим. Через Совет Двух Огней она это проводить не стала. В первый свой приезд Платонов сказал её Совету, что привык смотреть партнёрам в глаза до того, как подпишет контракт. Теперь того же требовала она и объяснений ждала не в письме, а при личной встрече.
[1] Клика — замкнутая, сплочённая группа людей с общими интересами (политическими, экономическими или социальными), которые часто отстаивают свои корыстные цели через закрытые связи и структуры власти.
Поделится в соц.сетях
