Император Пограничья 27
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 26
Император Пограничья 25
Император Пограничья 24
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 26
Император Пограничья 25
Император Пограничья 24
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Площадь под Угрюмом ещё не отдышалась после крика, когда новость покатилась дальше, по невидимым жилам Эфирнета, из менгира в менгир, через восемь княжеств и за их рубежи. К утру в каждом трактире от Пскова до Благовещенска пересказывали одно и то же: русский князь, тот самый, что за океаном уложил Абсолюта, надел корону, какой не поднимали четыре столетия, а возложила её собственная жена, суверенная княгиня.
Гвардеец Дмитрий Ермаков, когда-то проходивший по бумагам «лечебницы» Фонда Добродетели не человеком, а «научным материалом», слушал эту новость и разглядывал собственные ладони, которые едва не превратились в лапы мутанта. Жизнь свою он сохранил благодаря человеку, вставшему теперь над всеми, который добрался до вершины не из-за родословной, а тем же путём, что и сам гвардеец: оказался нужнее знатных людей. Для тех, кого вытащили из муромских шарашек Терехова, для безземельных, получивших надел в Угрюме, для людей, выброшенных на обочину жизни, которым прежде полагались согнутая спина и прозябание, корона значила одно: их новую жизнь больше нельзя отнять как чью-то ошибку.
За стенами Угрюма всё повторялось. Простому люду не было дела ни до титулов, ни до статей в прессе, зато он крепко держал в голове другое: человек под новой короной месил ту же грязь, бился на тех же стенах с той же угрозой, и хоронил своих рядом с чужими. Очернить спасителя целого города куда труднее, чем завоевателя, и сколько бы господа ни заказывали газетчикам различную клевету, в слободах её слушали вполуха. Так Платонов, в ту минуту об этом и не думавший, получал опору сразу во всех княжествах, и шла она снизу, мимо местной знати.
***
Купеческое и промышленное сословие приняло новость по-своему, с карандашом в руке.
Гордей Кузьмич Маклаков, старшина Первой купеческой гильдии Владимира, обрюзгший от возраста и тучный, лузгал семечки у себя в конторе и соображал, чем всё это для него обернётся. Считать он умел, и Платонова знал давно. Когда-то тот пришёл к гильдии не с поклонами, а с цифрами: срезал купцам налоги и пошлины, поднял порог по сборам, выставил на тракты Стрельцов. И всё обещанное исполнил, до копейки. «Вы слово держите. Это в наше время редкость», — сказал тогда Маклаков и с тех пор держался за этого человека крепко-накрепко. Перед самым переносом столицы в Угрюм князь шепнул верхушке гильдии о переезде Приказов за два месяца до огласки, и купцы успели скупить лучшие участки под лавки и особняки. Теперь покровитель поднялся до Великого князя, а единый рынок под его рукой сулил гильдии всё тот же строительный бум, только размахнувшийся шире прежнего. Маклаков отложил семечки, прикинул барыш и решил, что поздравит от души, а после сядет за счёты всерьёз.
Николай Леонтьевич Шустов, чьи коньячные заводы дымили сразу в нескольких Бастионах, рассудил короче. Для промышленника, чей товар идёт через десяток княжеств, объединитель, срезающий внутренние пошлины, означал чистую прибыль, и каждая упразднённая застава возвращалась к нему звонкой монетой. Когда-то на московском балу Шустов, в отличие от прочих искателей высокого титула, предложил Платонову честную деловую унию, скреплённую браком с дочерью Елизаветой. Тот отказал, но отнёсся к купцу с уважением, и Николай Леонтьевич это знал. Он был из той породы, что ставит на восходящую звезду и приходит с деловым предложением, а не с камнем за пазухой. Шустов уже обдумывал, с какого края завести новый разговор.
Совсем иначе ворочал мыслями граф Мартын Потапович Яковлев. Семидесятилетний магнат держал Северное месторождение, когда-то половину, а теперь лишь треть всей Сумеречной стали Содружества, поднятую каторжным трудом северных рудников, и носил родовой перстень с орлом, что вгрызался когтями в кусок руды. Когда-то он на пару с Демидовым поставил на Сабурова и оплачивал войну против Угрюма; проигравшись, первым прибежал мириться и заключил с Платоновым мирное соглашение, закрепив его магической клятвой.
А свербело графу одно. Платонов уже однажды, прилюдно, ткнул пальцем в его рудники и в то, как там обходятся с людьми. И «ради каждого, кто стоит на этой земле» рано или поздно дотянется до Хибин. Работников освободят, условия обустроят, труд пересчитают по-честному, и дешёвая сталь, на которой стоит всё родовое богатство, разом подорожает. Открыто упираться граф не станет. А вот тихо выторговывать своим приискам особое положение и не спускать с Платонова глаз — другое дело.
Граф Леонид Платонович Ферзен, Архимагистр и глава казанской Гильдии Артефакторов, в стягивающем всё под себя Великом князе увидел угрозу собственной самостоятельности. Гильдия его веками жила сама по себе, по своим правилам, и над ней никогда не стояло короны. Кланяться Ферзен не собирался. Сопротивляться рассчитывал тихо: гильдейскими стандартами, нужными людьми, громкими и не очень связями, до которых пока не дотянулся ни один сыск. Воевать он привык не на свету.
Семён Петрович Рябушкин, глава купеческой гильдии всего Содружества и записной хитрец на людях, не выказал ровным счётом ничего. Поздравление вышло гладким и пустым, как отполированное стекло. Что у него на уме, по такому поздравлению не прочёл бы никто. А посредники помельче и наёмные конторы, терявшие на отмене внутренних пошлин, уже прикидывали, чей карман набить, и сами собой готовились оплачивать чужую вражду.
***
По мелким князьям речь Платонова ударила больнее всего. Двумя пощёчинами разом, «грызнёй с соседом за лишний кусок земли» и «прятками за чужими спинами», Великий князь прошёлся по многим в Содружестве, и мало кто сумел пропустить эти слова мимо ушей.
Михаил Павлович Долгоруков, рязанский князь с хитрой ужимкой на одутловатом лице, прочёл сводку и довольно потёр ладони. Пропавшая с лица земли сестра в совете Гильдии Целителей добавляла поводов для нервов, зато общая встряска пахла барышом. Этим рязанец и думал заняться: торговать поддержкой, вести двойную игру, снимать сливки с чужой нервотрёпки. Прирождённый ловец рыбы в мутной воде, он любой буре только радовался.
Деловые партнёры рассудили иначе. Бабичев из Черноречья, чьё княжество жило взрывчаткой и давно сбывало её Платонову в обмен на скидку по Сумеречной стали, увидел в новой короне крупного и надёжного заказчика, гаранта спокойствия на торговых путях, и решил, что ссориться с сильным покупателем себе дороже. Дулову из Иваново-Вознесенска и считать-то было нечего. Он отдавал угрюмской армии текстиль, а взамен Платонов натаскивал ему Стрельцов; теперь, когда партнёр возвысился, эта сделка только крепла, и князь рассудил, что новый венец ему на руку. Чистый плюс. Вяземский из Арзамаса в своё время выторговал у Платонова главную для себя гарантию: что тот не проглотит его княжество силком. Слово держалось. Поглядывал арзамасец со стороны, выжидал, про себя уже допуская, что однажды войдёт под сильную руку сам, по доброй воле.
Кисло встретили весть те, чья земля срослась со старым укладом. Казань держалась за него крепче прочих: здесь засел штаб несговорчивой Гильдии Артефакторов, здесь же была подписана связывающая многим руки Казанская конвенция. Князь Мамлеев ещё на недавнем турнире магических академий сидел с кислой миной. Теперь тень над ним сгустилась до черноты. Лезть на рожон казанец не стал, но и спать эта корона ему спокойно не дала.
Тяжба за слободу Котово заставила двух нефтяных князей смотреть на корону по-разному. Саратовский князь Гагарин воевал бумагой. Иски, закладные, прикормленные судьи — вот его дружина, и владел он ею отменно. Тем сильнее напугал его прецедент. Стоит Великому князю показать, что грубой силой можно перешагнуть красную черту и не огрести поток всеобщих санкций, и весь саратовский крючкотворный арсенал разом обесценится. Его противник, князь Хованский из Царицына, нахрапистый и падкий на чужое, под укол про «грызню за кусок земли» подпал первым и вскипел; та же логика нашёптывала ему обратное: раз Платонову позволено брать своё силой, отчего бы и ему не дожать Котово. Держал князя на месте один лишь страх перед санкциями, и злоба в нём мешалась с прикидкой, чем бы поживиться в общей сваре.
Остальные отреагировали по-разному и по обстоятельствам. Князь Дашков из Воронежа, тот самый, что однажды попробовал захватить трофейный вертолёт Платонова и схлопотал за это ошибку очень неприятный урок, затаил очередную глухую обиду, не решаясь на открытый шаг. Князь Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, чей дальний родич, генерал Афанасий Буйносов-Ростовский, водил армию Платонова, тянулся к осторожному нейтралитету: бить в открытую по сюзерену своего же родственника неловко, а голос в Переславском арбитраже всегда оставит лазейку для недовольства. Князь Репнин из Тамбова, с которым Платонов некогда беседовал перед советом князей, оценил уважение к чужой воле и встал на позицию «не мешать». Не то чтобы он мог как-то помешать… Княгиня Несвицкая из дальнего Пскова приглядывалась издали, не торопясь с выбором: тёмная лошадка, чью позицию решат не общий гул, а конкретные предложения. А князь Мышецкий из Курска попросту ждал, в какую сторону качнётся сосед посильнее, то есть белгородский Юсупов.
Двое приняли венец с теплом, ещё трое — с откровенной неприязнью. Князь Оболенский из Сергиева Посада, давний союзник молодого угрюмца, первым когда-то рассмотревший в ссыльном боярине игрока совсем иного калибра, пожаловавший ему первый титул маркграфа, обрадовался искренне: ранняя его ставка обернулась удачей. Смущало только, что набравший вес союзник мог повернуть свой амбициозный взор на уже на территорию самого Матвея Филатовича…
Калужская княгиня Екатерина Владимировна Хилкова, сухопарая дама в годах, с резкими чертами и брезгливым прищуром, ещё на публичных дебатах о магическом образовании предостерегала: опасно вселять в простонародье несбыточные надежды. Речь на угрюмской площади сделала ровно это, вслух и при тысячах свидетелей. Для Хилковой новая чужая корона воплотила тот самый кошмар, о котором она и твердила, и сословное высокомерие в ней обращалось во вражду, в готовую опору для любого похода против «эгалитаризма выскочки».
Княгиня Одоевская из Брянска восприняла весть как удар, на который надо ответить. Именно она на совете князей предлагала спустить на Платонова Бастионы. Затею тогда зарубил Голицын, для которого уговор о невмешательстве оставался свят. К политике у брянской княгини примешивался личный счёт: её двоюродный брат Иннокентий Аркадьевич, давнишний медийщик Гильдии Целителей, угодил к Платонову в плен и, по слухам, поехал на каторгу. Сидеть и кусать локти Одоевская не стала. Злопамятная и деятельная, она тут же принялась искать рычаг и сколачивать против выскочки коалицию. По этой части равных ей было мало.
***
Крупные правители судили о произошедшем со своей высоты: весу в Содружестве им было не занимать.
Тверская княгиня Разумовская обрадовалась короне так, как радуется прагматик, а не мечтательница. Платонова она с первого дня вписала в свою бухгалтерию по статье «удачные вложения». Единый рынок под одной рукой? Для торговой Твери это лишние нули в графе оборота, а вовсе не повод хвататься за сердце. Чистого восторга тут не было и в помине, один холодный барыш. И, прикидывая, на сколько подскочит этот оборот, пока соседи хлопают глазами, княгиня уже тянулась за ручкой, чтобы отправить поздравление.
Нижегородский магнат Демидов помнил иное. Помнил, как его род рвался когда-то сровнять Угрюм с землёй, тягался с Платоновым по судам и сел в лужу. С тех пор многое перевернулось. Теперь Демидовы собирались кормиться с нового большого железнодорожного проекта, и эта пуповина держала их вернее любой присяги. На стройку, с которой зарабатываешь на жизнь, бомбу не подложишь. Поздравит, отгрузит очередную партию железа и будет молча тревожиться, против кого это железо однажды обернётся.
Белгородскому князю Николаю Борисовичу Юсупову речь развязала руки. Последний год он твердил одно и то же: что меритократия Платонова подтачивает Содружество, и всё это время его слушали вполуха. И вот этот человек вслух, при тысячах, озвучил ровно то, чего Юсупов и боялся: власть и защита полагаются всякому, кто стоит на этой земле, хоть князю, хоть вчерашнему холопу. Перед Юсуповым стоял уже не реформатор, перегнувший палку, а враг сословия как такового. Если простолюдин ровня князю, то чем тогда князь лучше простолюдина? Вся порода, вся кровь, на которой держалась власть Юсуповых, разом обращалась в пустой звук. Из злости вырастал крестовый поход: созывать под знамёна можно было уже не одних обиженных лично, а всю аристократию разом. Набранный им медиаресурс уже просился в работу.
Астраханский князь Вадбольский услышал в короне и в открыто объявленном намерении собирать земли тиканье запущенного секундомера. Сильный сосед, объявивший, что будет расти, рано или поздно дорастёт и до Астрахани. Вадбольский струсил, и страх погнал его действовать: князь принялся искать, под чьё крыло забиться, щупал Бакинского хана Джеванширова через каспийский канал и старался сделать астраханскую нефтяную задвижку настолько ценной, чтобы её выживание было выгодно всем остальным. Интриговать против самого Платонова крёстный отец местного криминала не рискнул. Он лично навидался, глядя огромному дракону в глаза, как угрюмец проламывает любую оборону в лоб, и понимал: ни интрига, ни контрабанда, ни подставные лица против такого напора не работают. Оставалось тянуть время и продавать собственную нужность, а в открытую драку не лезть.
Пермский князь Абамелек-Лазарев, привыкший ни перед кем не гнуть шею, оскорбился самим существованием нового уровня иерархии над собой; злость его произрастала не из страха, а из гордыни. Князь Кочубей с Ростова-на-Дону, фигура крупная, но далёкая от центральной части Содружества, осторожно выжидал, как пойдут дела у соседей-южан и у казаков, прежде чем хоть как-то обозначить свою позицию.
Тобольский князь Кучумович откликнулся не так, как выродившиеся за прошедшие века соседи, для которых гедонизм и балы стали самоцелью существования. Глава древнего сибирского рода, чей предок-Архимагистр ценой жизни помогал запечатывать Абсолюта, родовой памятью оказался чуток к главному в речи, к войне с врагом из-за Грани. В обещании выжечь тварей до последней он расслышал зов, внятный его дому. Огромное расстояние и гордость, впрочем, удержали князя от немедленных поступков, и сдержанный его интерес касался возможного дела, а не чужой короны, вознёсшейся над чужой же головой.
Особняком держался омский князь и Грандмагистр Иона Дондуков, которого все привыкли считать полумёртвым стариком, выживающих на одних артефактах. Эту немощь он разыгрывал сам, и разыгрывал мастерски: дряхлого старика не трогали ни Степная Орда за рубежом, ни Содружество, давно махнувшее на него рукой. На деле Грандмагистр был жив и относительно здоров, просто всё в этом стоячем болоте давно ему опостылело. Даже Абсолют не смог заставить его выйти из спячки, а вот новая политическая встряска смогла. Прозвучала первая за годы новость, которая и впрямь разожгла любопытство: молодой князь переступил четырёхсотлетнее табу, принял давно исчезнувший титул и вслух посулил извести Бездушных.
Внешне Дондуков не шелохнулся: та же показная немощь, та же отрешённость. Под этой коркой шевельнулся живой интерес. «Любопытный, мальчик, — думал старик, постукивая сухим пальцем по подлокотнику. — Весьма любопытно».
Кошевой атаман Кондрат Чепига, правивший всем Кубанским казачьим Кошем со столицей в Новой Сечи, кланяться Великому князю и не думал. Выборный голова в принципе признавал Содружество, как объединение, но слушался лишь своего круга, предпочитая полунезависимую позицию между Содружеством и Баку. Казачья вольница и составляла весь его имеющийся политический капитал; продать её атаман собирался очень дорого.
***
Правителям Бастионов в этой коронации важна была не церемония, а посланный вовне сигнал. Когда сосед объявляет, что будет расти, и вдобавок надевает корону, ставящую его выше их самих, он становится стратегической задачей задолго до того, как сделает первый ход. Думали они теперь об одном: как эту силу остановить, сдержать, перехватить или возглавить, пока она не дошла до их собственных рубежей.
Московский князь Дмитрий Голицын видел сразу две вещи: что давняя его ставка на Платонова сыграла и что союзник уверенно выходит из-под всякого контроля. Под боком у Москвы уже сидел Покров, чей князь недавно присягнул угрюмцу. Был и узел поближе: родная дочь Голицына, Василиса, жила теперь подле Платонова, в его Угрюме, среди его людей, и всякий расчёт против Прохора упирался в неё. Рычаг у Голицына оставался прежний: станки и запчасти, без которых пострадают, хоть и не встанут, производственные линии. Поздравил он как подобает старому союзнику, ровно и сдержанно. А про себя заново сводил весь баланс и прикидывал, не пора ли подстелить соломки.
Новгородский правитель Михаил Посадник выбрал позицией молчание, и после такой громкой речи молчание звучало особенно красноречиво. Сила его лежала не в землях, а в деньгах: купеческая гильдия, волжская артерия, новгородский банк. Великий князь-объединитель означал для него либо гигантский рынок, либо угрозу всей раскинутой паутине. Михаил не злился и не ликовал. Он считал. Вернее всего, рассудил новгородец, Платонова стоит привязать к себе ещё туже по торговой части, тем более что целевое обучение Угрюма он уже расширил втрое. Важно, чтобы этот человек видел ценность в коммерческом партнёре, а там пускай зовётся хоть Великим князем, хоть Несравненным падишахом.
Князь Светлояров из Новосибирска, магнат-затворник, державший в горсти информпотоки всего Содружества, отозвался сдержанно и, пожалуй, благосклонно-задумчиво. Публично он обошёлся выверенным поздравлением и ровным интересом, как человек, оценивающий восходящую силу и не спешащий от неё отмахнуться.
Двадцатипятилетнего смоленского князя Кирилла Потёмкина речь попросту избавила от последних сомнений. Прежде тайный реформатор из кружка вольнодумцев, попечитель школ для простонародья, он и раньше потихоньку творил историю, а тут услышал со стороны ровно то, во что верил сам. После такой речи борьбу за Потёмкина его недруги могли считать проигранной. Оставалось в нём, правда, беспокойство: как бы под рукой сильного его реформаторство не оказалось лишним. Подтачивала и незажившая память о платоновском обещании отыскать кукловода, стоявшего за гибелью отца.
***
За рубежом новую корону встретили вразнобой, и враждебных голосов набралось куда больше, чем дружеских.
Герцог Альбрехт VII Габсбург, глава Прусской Конфедерации, ещё на совете требовал снести угрюмский Бастион и голосовал против. После Детройта вражда его утратила всякую отвлечённость: попытка перехватить командование обороной через фон Герсдорф сорвалась, а Бастион Платонова, обросший детройтской техникой, вырос из регионального игрока во что-то покрупнее. Поздравление герцог отправил по всей форме этикета, а сразу следом вызвал начальника разведки, чтобы обдумать следующий шаг.
Парижский герцог Хильдеберт VIII Меровинг ответил враждой холодной и расчётливой. Грядущее столкновение с Платоновым он держал за дело решённое, перешедшее, по его же выражению, из разряда вероятного в разряд неминуемого. Человек, выдравший у Парижа Детройт прямо из пальцев и вдобавок посчитавший себя выше всех остальных князей, по разумению герцога заслуживал терпеливой охоты. Вместе с учтивым поздравлением Меровинг переводил всех своих людей в режим затяжной войны: заново отстраивал разведку взамен сгоревшей сети де Понтиака, держал в уме последний козырь, своего человека де Монтескьё среди Арбитров, шёл по следу проавшего Колоссального кристалла Эссенции и потихоньку сходился со всяким, кто готов пустить русскому кровь. Наблюдение Меровинг сменил на подготовку удара, чтобы разыграть его, когда тот выйдет болезненнее всего.
Варшавская правительница Ядвига Ягеллонка дослушала доклад, не дрогнув ни единым мускулом. В баловней судьбы такого размаха, как Платонов, она не верила и распорядилась, чтобы аналитики перетряхнули досье и пересчитали соотношение сил. Свою линию Ядвига определила как нейтралитет с долей уважения: игрок опасный, но рассудительный, с которым при оказии можно и сговориться, и схлестнуться.
Сёгун Полуденных островов Нарикацу Токугава принял весть холодно и въедливо. Он не радовался и не злился, а собирал сведения, выспрашивая всех, кто хоть что-то знал о новом игроке. Изоляционист по натуре, сёгун снимал мерку с того, с кем однажды, быть может, придётся столкнуться или наоборот дружить, и не спешил ни с выводами, ни с шагами.
Бакинский хан Джеванширов, монополист нефтедобывающего оборудования, когда-то и сам приглядывался к расширению за пределы своей специализации, но получил весьма доходчивый ответ; от помощи Детройту он в своё время тоже сумел увильнуть. Объявленная Платоновым амбициозная цель отзывалась в нём двояко: и тревогой, и охотой половить рыбку в мутной воде. Хан остановился на расчётливом нейтралитете и готовности сбыть своё оборудование и влияние тому, кому это окажется выгоднее.
Рижский князь фон Рохлиц из Ливонской конфедерации боялся единого Содружества под одним Великим князем сильнее любого соседа: усиленную Белую Русь с работающим Бастионом он еле пережил и из двух зол выбрал меньшее. Страх толкал его в любую возможную коалицию, и Ливония сама собой обращалась в иностранного спонсора и в укрытие для платоновских врагов.
Дружеских голосов набралось немного.
Хранительница Детройта Мари-Луиз Текумсе-Дюваль отреагировала спокойно, без капли удивления. Она единственная из правителей видела Платонова не на приёме, а в работе: он командовал её Бастионом и четвертью миллиона горожан в осаде Хлада, без всяких условий отдал Маяк Жизни, вытащил её город из пекла, а заодно вытащил из политической ямы и её саму, правительницу на шатком престоле. «Великий князь» лишь скреплял печатью то, что она понимала и без всякой короны: Платонов был монархом-объединителем, а не политиком. Стратегическое возвышение русского оборачивалось для неё прямой выгодой: чем крепче стоял Платонов, тем надёжнее держались её договоры с ним: поставки тяжёлого вооружения, усиление бойцов через Реликты, Сумеречная сталь, а сильный союзник за океаном уравновешивал её собственные угрозы: рабовладельца Грандмагистра Хэммонда на юге и парижские виды на Детройт. Короткое поздравление Хранительница отправила и про себя отметила: ставка на Платонова окупилась.
Тем же чутьём политика она читала и опасность яснее многих. Вслух объявленная имперская амбиция притягивает кинжал убийцы и яд в вине, а Мари-Луиз на своей шкуре пережила заговор де Понтиака и до сих пор не закрыла для себя вопрос о кукловоде, что стоял за погибшим маркизом, и, возможно, за похищением кристалла. Беспокоилась она за будущее Платонова холодно, по-рабочему. Тот же невидимый трансатлантический игрок, что годами целил в неё, теперь развернул дуло и на него. Куда сильнее задела её другая строка доклада: корону мужу надела сама супруга. На этих словах Хранительница застряла. В ней уживались двое: трезвый политик, что привык взвешивать чужие браки как ходы, и живая женщина, которую этот политик прятал ото всех за деловой сухостью. Потом она перевернула лист и вернулась к делам.
Минский князь Рогволодов и бровью не повёл. Белая Русь под его рукой в Содружество не входила вовсе, так что чужая корона его дел напрямую не касалась. Зато касалось другое: возвращённый Бастион он получил из платоновских рук, и враг у них был общий, один на двоих. Сильный сосед его не пугал; за такого нужно только держаться крепче. Поздравил он тепло и по-дружески. Их союз уже однажды спаяла кровь, пролитая бок о бок под стенами его Бастиона, и надёжнее такой связи не сыскать.
***
За этой рябью расчётов, поздравлений и припрятанной злобы набирало ход течение поопаснее любой отдельной свары. Видели его немногие, лишь те, кто привык читать шахматную доску целиком, а не по отдельным клеткам.
В Содружестве оставался нерушимым один-единственный запрет: прямые боевые действия Бастиона против княжества. За такое Бастионы обрушивались на нарушителя всем скопом. Зато всё, что лежало ниже этой красной черты, было дозволено: вассальные присяги, торговые блоки, выгодные браки, мягкое давление, скупка чужой верности оптом и в розницу. Платонов же доказал, что цепочка присягнувших князей и корона над ними — не ересь, а вполне рабочая схема, и каждый, кто хоть что-то весил, тут же примерил этот урок к себе.
Дальше каждый крупный игрок принялся примерять чужой успех на себя, и выходило по-разному. Одни прикидывали, как сколотить вокруг себя такой же блок и назвать вещи своими именами, превратив негласное первенство в законный титул. Другие рассчитывали собрать великое княжество не дружинами, а долгами, банками и торговыми путями, обойдя союзника на повороте. А были и такие, кому сама идея единства давно была по сердцу: эти тихо радовались, что нашёлся сильный человек, готовый её тащить, и думали уже не о соперничестве, а о том, как пристроиться рядом.
Был, правда, у всей этой гонки изъян, и речь Платонова выставила его на свет: титул копируется легко, а вот фундамент под ним — нет. Голицын мог хоть завтра назваться Великим князем центра, Посадник — сколотить купеческое великое княжество на долгах и на Волге, и всё же ни одному из них не подделать того самого крика «слава Платонову». Корона у обоих вышла бы полая: власть, навязанная сверху, без любви снизу. Мысль эта разом и грела, и жгла, ведь по новым правилам Платонова всё-таки можно было обыграть, вот только обыграть его начисто не выходило ни у кого.
Корона на голове угрюмца разом узаконила гонку, которой прежде стыдливо сторонились, и всякий, кто хоть сколько-нибудь весил, пришёл к одному и тому же выводу: кто соберёт земли первым, тот и продиктует условия остальным, а кто опоздает, тому рано или поздно самому суждено идти в чужие вассалы.
Один только клин Платонов всё же вогнал в движок будущей коалиции, и вогнал, не сходя с помоста. Объединение он обернул защитой от врага из-за Грани, пообещав уничтожить Бездушных. Теперь ударить по нему в открытую значило выставить себя тем, кто мешает изводить опасных тварей, что жрут детей у всех без разбора. Юсупову с компанией оставалось либо отрицать угрозу Бездушных, чего не сделаешь, либо доказывать, что Платонов лжёт о намерениях, то есть сражаться на поле, заведомо для них неудобном.
К концу недели в каждом столичном кабинете изучали уже не чужую корону, дело решённое и непоправимое, а собственное место в новом раскладе, которого ещё месяц назад не было и в помине. Прохор Платонов поднял корону, четыре столетия пролежавшую в пыли, и одним этим движением своротил устоявшийся порядок в Содружестве. Разрушил его не штурмом стен и не залпом артиллерии, а тем, что показал всем сразу: прежнего равновесия больше нет. Кто соберёт земли, тот и возьмёт верх. И, поняв это, князья, магнаты, ханы и герцоги тронулись следом: кто с поздравлением на устах, кто с ножом в рукаве, а пришли все в один и тот же новый мир, дорогу в который сумел проложить лишь тот, кому они так и не сумели помешать.
***
Далеко от Угрюма, в кабинете без единого лишнего предмета, экран когитатора заливал стены ровным голубоватым светом. Человек в кресле досматривал запись коронации в третий раз. Звук он давно отключил: каждое слово с того помоста он знал наизусть. Сейчас его занимало другое: как человек держал плечи, куда смотрел, когда жена опускала ему на голову венец, какой холод стоял в его глазах в ту секунду, когда площадь взревела.
Город за панорамным окном жил своей ночной жизнью и не подозревал, что один из его огней горит для человека, который перебирал судьбы княжеств, как иные перебирают чётки.
Прочие смотрели на эту корону и считали свою выгоду. Он один считал убытки, не имеющие отношения ни к деньгам, ни к убывающей власти.
То, что Платонов и есть тот, кем назвался когда-то на эшафоте, перестало быть для наблюдателя вопросом ещё во время войны с Муромом. Удивления в нём давно не осталось. Опасен был даже не призрак тысячелетней давности, а то, что этот призрак принялся делать, едва встав на ноги.
Объединять…
Наблюдатель откинулся в кресле и сплёл пальцы. Прежде он держался простого правила: пусть Платонов растёт, пусть собирает, каждая чужая победа — лишь новая нить в его собственной паутине. Коронация этого правила не отменяла, но ставило под угрозу многое. Князю Угрюма прибрал к рукам уже восемь княжеств и на этом явно не остановится: он вслух, при тысячах зрителей, объявил, что сошьёт раздробленное в единое целое, и пообещал толпе уничтожить Бездушных.
Вот это, последнее, наблюдатель пересматривал чаще всего.
Там, где площадь слышала надежду, наблюдатель слышал ошибку, старую и такую громадную, что объяснять её давно было некому. Мир этот он столетиями удерживал разделённым, дольше, чем хватало памяти у самых длинных родословных Содружества. Держал намеренно. Не от слабости и не по недогляду: он один знал, чем оборачивается для этого мира единство. То, что все кругом считали бедой и язвой Содружества, было его ухоженным садом. Он культировал эти распри столетиями — обрезал одно, подкармливал другое, следил, чтобы ничего не срасталось слишком крепко. А теперь противник шёл по этому саду с топором и думал, что расчищает место под пашню.
В лоб он бить не собирался. Не в его правилах. Рук у него хватало, и почти ни одна не знала, кому принадлежит: уязвлённый белгородский гордец, уже трубящий сбор аристократии под сословные знамёна; Палата арбитров, где спор о законности четырёхсотлетнего титула может тянуться годами; заморские дворы, чующие в угрюмце личную угрозу; кошельки тех, кого реформа пустит по миру. Всё это уже катилось само, без единого его слова. Оставалось лишь подтолкнуть эти течения в нужную сторону. Тут всё решало терпение.
Минуту он сидел, не шевелясь и смотрел на застывший кадр, на молодое лицо под венцом. В груди что-то шевельнулось, тусклое и давнее, и тут же угасло, как гасло уже сотни раз. Не злость, не азарт. Так устаёт мастер, которому объявили, что дело всей его жизни придётся творить заново, по камешку, ещё и в чужой тени.
Свет когитатора погас. Кабинет утонул в темноте.
Поделится в соц.сетях
