Император Пограничья 27
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 26
Император Пограничья 25
Император Пограничья 24
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 26
Император Пограничья 25
Император Пограничья 24
Глава 2
— Так, давай по пунктам, — я отгородился ладонью от лишнего. — И не части. Начнём с Шереметьева.
Это имя я носил в голове уже который месяц. Речь шла не о покойном ярославском князе, чьё тело остыло давным-давно, а о его двоюродном брате, Аркадии Фомиче. Кабинетная крыса, из тех, кто весь свой век держится в полушаге от света, не высовываясь ни туда, ни сюда. В руководящем совете Гильдии Целителей за ним числилось хозяйство: помещения, подставные конторы, ворох подложных бумаг и, самое главное, выкуп арестантов из долговых тюрем для проведения на них опытов. Аркадий Фомич, вероятно, за всю жизнь не убил ни одного человека лично. Он их закупал для этой цели. В Гильдии это считалось двумя разными должностями, и за вторую платили лучше. Дело своё он делал ровно и буднично, по описи, как возят на склад дрова или бочки солонины.
Когда я разнёс московский штаб Гильдии, Аркадия там не оказалось, и эта пустячная случайность сохранила ему жизнь. Сообразив, что прежние хозяева ему больше не защита, он порвал с Гильдией, сбежал, сверкая пятками, в Европу и затаился. Коршунов вынюхивал его след всё это время, и двигала им не моё желание мести, а холодный расчёт. Хвосты следовало подчистить. А важнее того я надеялся через Аркадия нашарить след Скуратова-Бельского, того самого, что недавно подослал в Гаврилов Посад убийцу, едва не дотянувшуюся до меня и вместо этого забравшую жизнь майора Молчанова. Константин Петрович растворился так же бесшумно, как и Аркадий, и одна нить вполне могла вывести ко второй.
— Так точно, — Коршунов положил на стол тонкую папку и постучал по ней пальцем. — Сыскался наш лис, Прохор Игнатич. Засел в Берлине. Прибился к тамошнему дворянчику из тех, что кормятся под боком у герцога Габсбурга и греются от его костра. Сидит смирно, носа не кажет, охрану держит при себе круглые сутки. Мои соколики без малого месяц над ним кружили, пока не уверились, что это он и есть. Бороду отпустил, имя сменил, как и документы. Пристроился в чужую свиту: не то дальний родич, не то советчик по торговой части. Живёт за хозяйскими стенами, при хозяйской охране, носа во двор не кажет.
— А с чего бы немцу привечать такого гостя? — спросил я.
— Вот и я о том чешу репу. Задаром этакую мину под кроватью не держат. Либо сам с Гильдией дела водил и теперь повязан с Аркашей одной верёвкой, либо с Шереметьевыми у него старая дружба. Мои соколики копают, но я нутром чую: немец этот не из жалости беглеца пригрел. У них общий грешок, оттого и трясётся за него.
Слушал я вполуха: главное уже сложилось. Из своей норы Аркадий Фомич никуда не уйдёт. Трус, забившись в угол, отсиживается в нём до последнего, пока норку не вскроют. Сам по себе старый делец был мне без надобности. Занимало меня иное — насколько плотно его стерегут.
— Подобраться можно?
Старый разведчик поскрёб щетину на скуле, и улыбка с его лица сползла.
— Подобраться-то можно, — протянул он. — Вынуть целым… За это, ваша светлость, я и гроша ломаного не поставлю. Двор у дворянчика обложен гуще доброй крепости. Берлинская портальная станция и того хлеще: что ни поворот, то проверка да перепроверка. Живым взять — это мои ребята враз. А довезти живым… тут, Прохор Игнатич, как с осетриной: поймать поймаешь, да пока дотащишь — уже не первой свежести.
Я молчал, перебирая ходы, и ни один не годился. Тащить полуживого свидетеля через пол-Европы значило уложить на этой дороге не одного хорошего бойца, а под конец всё равно лишиться и груза, и людей. Живой Аркадий мне был ни к чему. Стоила внимания только его голова, точнее то, что в ней хранилось.
— Свежесть его мне без надобности, — обронил я ровно. — Мне нужна его память. Остальное оставь берлинскому воронью.
Коршунов и бровью не повёл: к таким приказам он давно притерпелся.
— Только прежде, — я подался вперёд, — вытряси из него всё. Кому платил, через чьи руки шёл товар, куда стекались деньги, кто из дворян ещё замарался, где он в последний раз видел Скуратова. Слово в слово, под запись. Пускай его голова напоследок поработает на нас.
— Сделаем, — барон кивнул, и в голосе у него прорезалось почти удовольствие ремесленника, которому дали понятный заказ. — Возьмём, разговорим, запишем. Люди под такое у меня отточены, не впервой. Колода краплёная, да сдавать всё одно нам.
— Гвардейцы нужны?
— Парочка не помешает, — оживился собеседник. — Особенно Лихачёва. Это как раз по её части работка.
Я откинулся на спинку. Один узел, считай, распутан. Повезёт, и Шереметьев выведет на Скуратова. Не повезёт, так заберёт в могилу хотя бы поменьше чужих секретов, чем держит при себе теперь.
— Хорошо. Теперь второе. Что там по магу, которого я просил найти?
Коршунов опять засветился, и тонкая папка под его ладонью будто прибавила в весе.
— Родион, ты сияешь, как будто тебя самого повысили, — заметил я.
— Так дело-то стоящее, Прохор Игнатич!
— Дело стоящее. А ты всё равно сначала договори, потом сияй.
Барона это не сбило ни на волос. Он навалился грудью на стол и пригасил голос почти до шёпота, будто за портьерой кто притаился.
— А вот это, Прохор Игнатич, моя главная радость. Сколько месяцев я по всем щелям шарил, искал человека с этой вашей… — язык споткнулся на слове, — …психо-метрией. С даром вещи читать. И ведь нашёл. Одного на весь белый свет. Не дворянчик из академии, не знатный выкормыш с дипломом, а простолюдин, до всего своим горбом дошедший. Затаился в Наваррском королевстве, в Иберии. Тамошняя земля, как и у нас, на лоскуты порвана: ни власти единой, ни живого Бастиона. Один на всю Иберию и уцелел, у самого моря, да и тот давно числится полумёртвым. Глуше места не сыскать. Там, говорят, и Бездушные заводятся реже: скучно им. Ни добычи, ни приличного общества.
Самоучка с Талантом, которого никто не удосужился натренировать. Закономерно. Редкий дар, выпавший не той крови, в нашем сословном устройстве чаще истлевает безымянным, чем добирается до академической скамьи. Что умеет такой маг, я представлял и без чужих пояснений: тронув вещь, вычитать её прошлое, снять с неё всё пережитое и тот осадок чувств, что оставляют ладони владельцев.
И всё-таки без этого человека мне было не обойтись.
Я перебрал то, чем уже располагал, что лежало под замком в Гавриловом Посаде и что хранила собственная моя память. Серебряный обруч — первое. Перегоревший, оплавленный, поднятый с места вертолётного крушения там, где весной кто-то подстроил искусственный Гон под Гавриловым Посадом. Аретфакт-усилитель, какие носят менталисты немалой силы.
Лицо — второе. Кадр с детройтской камеры, на котором некий человек вывозил Колоссальный кристалл Эссенции. Вероятно тот самый менталист с восточными чертами лица и застарелыми ожогами у висков. Ни в одном реестре Содружества такого не значилось — Коршунов не смог сыскать его следов. Исполнителя я знал в лицо, но не знал ни имени, ни того, кому он служит. Дальше след обрывался в пустоту, ведь сам кристалл растворился где-то за Буэнос-Айресом.
Маг с Талантом психометрии понадобился ради трёх вещей сразу.
Доказательство взамен догадки — для начала. Обруч поднят с места Гона; покажи психометрия, что хозяин обруча и есть человек с детройтской записи, и причастность к искусственному Гону перестанет быть моим обоснованным подозрением, ляжет на стол твёрдой уликой, от которой уже не отмахнёшь.
Выход на того, кто стоит над исполнителем. По нити чужой жизни, упрятанной в металле, дотянуться до безымянного хозяина, которому служил менталист.
Напоследок, снять с железа направление, место, любой намёк, чтобы Коршунов перестал наконец караулить, когда враг «рано или поздно всплывёт», и мы взяли его за горло сами.
Решение брать мага созрело раньше, чем Родион договорил.
— Сколько тебе нужно, чтобы доставить его сюда? — спросил я. — Живым, целым, в здравом уме. Работающим, а не сломанным.
В голове уже складывалась подготовка. Глухая комната, ни единого лишнего человека, заслон от любой случайности. Маг этот, судя по повадке, привык работать на себя и в свою пользу, доверять ему вслепую нельзя ни на волос. Сперва приручить, после проверить, и лишь потом подпускать к делу. Всё это я отодвинул на будущее, дожидаясь ответа.
Родион поморщился, словно куснул незрелого яблока. Радость с лица не делась никуда, только к ней подмешалось что-то ещё, и это что-то загодя пришлось мне не по нутру.
— Вот тут-то, Прохор Игнатич, собака и зарыта, — он поскрёб в затылке. — Есть, словом, одна загвоздка…
Я тяжело вздохнул и сжал пальцами переносицу.
— И какая же?..
***
Камень тюремных подземелий Памплоны был стар, и Хоакин Вела ощущал эту древность кожей повсюду вокруг себя. Сырость веков пропитала кладку до того глубоко, что от стен практически слышался шёпот давно истлевших людей. Высоко над головой, за толщей сводов и перекрытий, город уже раскачивался в хмельном гуле: до фестиваля Сан-Фермин оставались считаные дни, и старый квартал день ото дня всё гуще набухал вином, пороховой гарью петард, красным и белым тряпьём. Вниз просачивалось одно эхо, дальнее и глухое, безучастное к нему, как шум прибоя безучастен к тонущему.
Сам праздник по календарю кочевал не первое столетие. Святого Фермина прежде чествовали десятого октября, но осенние дожди год за годом топили торжество, и фиесту, намокшую и продрогшую, в последние годы сдвинули на середину сентября. Толковали уже и о большем: мол, рано или поздно её уволокут в самое лето, к жаре, пыли и сухим мостовым. Хоакин эти пересуды слушал без интереса. До лета ему дожить не светило.
Запоминающегося в его лице не было ничего, и тем оно и кормило хозяина. Лицо без примет. Сложения жилистого, росту среднего, и в каждом движении сквозила быстрота, которую замечаешь не сразу. А лицо жило отдельной жизнью: подстраивалось под собеседника само собой, схватывало чужую мимику и отдавало её чуть смягчённой, так что человек невольно теплел, узнавая в чужаке старого знакомого. Глаза, карие и цепкие, снимали с человека мерку за секунду, как закройщик прикидывает, сколько уйдёт сукна. Пальцы длинные, лёгкие, одинаково привычные и к колоде карт, и чужому карману. Улыбка со щербинкой разоружала прежде, чем собеседник успевал насторожиться. Поверх всего прямо сейчас висело обтрёпанное платье «дона Сесара»: бархат заляпан, кружево на манжетах в клочьях. Осанку, впрочем, узник держал по-дворянски: за месяцы она въелась намертво. Тело уже и не помнило, что родилось простолюдином.
Левую ладонь уродовал старый ожог, гладкий, давно заживший. След того дня, когда в нём впервые проснулся Талант.
Думать о Таланте сейчас не стоило. Больно и без толку. Прикосновением Хоакин снимал с вещи её историю и тот чувственный отпечаток, что оставляли руки прежних владельцев. Свежее и сильное давалось легко, само всплывало на поверхность. Глубокое и давнее приходилось вылавливать, и тогда дар рвал его изнутри: из носа шла кровь, перед глазами плыло, а на самом дне он порой проваливался в обморок. На пике, оседлав отпечаток, он различал образы хозяина вещи так ясно, будто стоял у того за плечом. Живые разумы оставались ему закрыты: не менталист, не из тех, кто влезает человеку в голову. Читал он одно лишь мёртвое — металл, ткань, камень, дерево, всё, что молчит, но помнит.
Несмотря на этот дар ему не досталось ни академии, ни имени, ни места под солнцем. Сирота с редчайшей способностью в мире, где способность без родословной не стоит ломаного гроша. И Хоакин распорядился единственным, чем мог: обратил свой неогранённый алмаз в отмычку. Прочитав чужой фамильный перстень, он являлся в дом «пропавшим кузеном», знающим то, что знать ему не положено. Прочитав медальон вдовы, «вызывал дух» покойного мужа в роли медиума и повторял его словечки и привычки. За карточным столом всегда угадывал, чем ходили на прошлом ходу. Он играл роль графов, банкиров, наследников, всех тех, кем ему не позволили родиться, и играл так убедительно, что верили самые недоверчивые. Хоакин давно усвоил, что дворянство держится не на крови, а на умении вовремя и с достоинством соврать, что она у тебя голубая. В этом он был дворянином почище многих урождённых.
Сейчас зрителем был всего один человек — тощий сокамерник с глазами навыкате. Сидел он за кражу серебряных ложек и слушал байки Хоакина о похищенных коронах с восторгом того, для кого и ложки были потолком честолюбия.
— …и вот тогда, друг мой, я понял, что капитан стражи продан с потрохами, — вдохновенно врал Хоакин, привалившись к стене и взмахивая руками так, словно перед ним сидел не оборванец, а полный зал зрителей. — Я вынес из дворца дожа сапфир величиной с голубиное яйцо, прямо из-под носа у троих Архимагистров, и подменил его крашеным стеклом. Они спохватились лишь через месяц, когда стекло треснуло от жары. К тому времени я уже пил вино на другом конце света и целовал ручку одной герцогине, чьё имя мне не позволит назвать моя честь.
— Сапфир… с голубиное яйцо… — благоговейно повторил воришка, и рот его так и остался приоткрытым.
— С гусиное, я преуменьшил из скромности, — поправился Хоакин и подмигнул. — Скромность, друг мой, единственный мой порок. Все прочие я давно обратил в добродетели.
Враньё лилось из него без передышки, небылица цеплялась за небылицу, и ни единое слово не имело к правде ни малейшего отношения. Воришка глотал всё подряд. Хоакину это льстило, но гораздо больше помогало убить время. Вслух он молол одно, про себя же думал совсем иное, такое, чего не доверил бы и палачу.
Правда была проста и смертельна. Он влез в дом Бомонов, наследственных коннетаблей Наварры, под именем дона Сесара де Бомона. Родословную сочинил себе сам: будто род его идёт от дона Гастона, давнего Бомона, сгинувшего двести лет назад, а он, дон Сесар, последний тайно спасённый потомок этой угасшей, казалось бы, ветви, что вернулся предъявить права. Для нынешнего главы дома такой гость значил одно: нежданного соперника у наследства. Обычная работа самозванца, ничего сверх того.
Подвёл его, по обыкновению, не страх, а аппетит: вместо скромной поживы он замахнулся на долю наследства, и аристократы, почуяв угрозу кошельку, копнули его родословную всерьёз. Фальшивые бумаги, как ни ловко они были слеплены, тщательной проверки не выдержали. Мошенника раскусили. За одно это — простолюдин, обрядившийся дворянином, да ещё посягнувший на чужой древний титул, — полагалась плаха, и его быстро осудили, за закрытыми дверями, без лишнего шума. Самозванство он считал своим ремеслом и шёл на риск с открытыми глазами.
Беда подкралась с той стороны, откуда он её не ждал. Очутившись внутри дворца коннетабля, Хоакин по давней жадной привычке тронул висящий на стене родовой клинок, реликвию-артефакт, с помощью которого предок знатного рода, дон Тристан де Бомон, «закрыл собой пролом в стене Памплоны во время Великого Гона». Тронул, нырнул в историю металла, как ныряют в стылую воду, и увидел правду.
Пролом заткнул собой вовсе не Тристан. Заткнул его старший брат, дон Гастон, истинный наследник и подлинный носитель родового боевого Таланта Бомонов. А Тристан в горячке Гона, в дыму и крови, прирезал брата и забрал себе всё разом: подвиг, штандарт, титул, клинок. Хуже того, настоящий Талант угас вместе с Гастоном. Линия Тристана его не несла. Наследовать роду стало нечего, кроме лжи.
Хоакин расхохотался бы вслух, не сиди рядом зритель. Завзятый поддельный наследник напоролся на дом, чьё подлинное основание — точно такой же поддельный наследник, только с трупом за плечами. И его собственная фальшивка про потомка Гастона до озноба близко подобралась к настоящему положению дел. Соврал и угодил в самую сердцевину чужой тайны.
С тех пор дом Бомонов лгал дважды: о братоубийстве и о пропавшем родовом Таланте. Чужой Талант не наследуется, его можно лишь подделать обычной магией, а это дороже, мудрёнее и требует Эссенции, которую, впрочем, всегда удаётся докупить. Бомоны столетиями приобретали Эссенцию и нанимали магов изображать вместо себя родовую силу. По сути, дворянский дом держался на подписке, как захудалый журнал, и так же боялся дня, когда подписку перестанут продлевать. В мире, где статус подтверждают силой и ничем иным, разоблачение выжигало дом дотла.
Оттого нынешний коннетабль, дон Бельтран де Бомон, и не желал суда. Выродившийся, давно отрёкшийся от наваррских корней потомок, говорящий на кастильский лад и стыдящийся баскского языка собственных дедов, разумел простую вещь: открытый суд опасен. Психометрист на нём, при свидетелях, способен выболтать всё, что вычитал в клинке. Стало быть, никакого открытого суда, а лишь тихий труп.
Хоакин знал и то, как именно это устроят. Накануне, приняв из рук стражника жестяную миску, он прочёл с её края чужой страх и расчёт раньше, чем распробовал саму похлёбку. Вкус у новостей вышел отвратительнее, чем у баланды, что по здешним меркам говорило о многом. Кормили тут так, что даже Хоакин, человек без предрассудков, считывал прошлое миски с большой неохотой. Перевозку назначили на день энсьерро. Часть конвоя подкуплена. В праздничной давке, среди несущихся быков и пьяной толпы, «дон Сесар» сгинет от случайного рога или при «попытке к бегству», а люди Бомонов тихо доделают то, чего не докончит бык.
Времени оставалось всего ничего, и Хоакин занимался единственным, что умел в безвыходном положении, — высматривал, кого бы ещё обвести вокруг пальца, чтобы выторговать себе лишний день.
— Слушай, — доверительно обратился он к воришке, исчерпав запас баек, — ты ведь скоро на волю? За ложки много не дают. Я бы шепнул тебе, где в этом городе лежит клад, что я зарыл в лучшие годы. Поделили бы по-братски. А ты кинь весточку одному человеку. Услуга за услугу.
Воришка лишь испуганно затряс головой и отполз в дальний угол. Хоакин вздохнул: гусь беден и пуглив, проку с него ни на грош.
Наверху лязгнул засов, в коридоре зашаркали шаги, и узник мигом переменил личину. Лицо его сделалось простодушно-открытым, голос — тёплым и чуть заискивающим.
— Любезнейший, — окликнул он стражника, прильнув к решётке, — у вас удивительно располагающее лицо. Сразу видно человека чести. Послушайте, я ведь оклеветан, истинно оклеветан, и если бы вы только согласились передать одно письмецо нужному человеку, я бы озолотил вас так, что внуки ваши жили бы господами…
Стражник опустил миску, даже не повернув к нему головы. Лицо его не дрогнуло, осталось глухим, как стена, и в этом равнодушии Хоакин с тоской вычитал то, что знал заранее и без всякого Таланта: не подкупишь, не разжалобишь. Этому уже заплатили…
— А ведь я вас мог сделать богачом. Нет?.. Жаль. С вашим лицом честность — непозволительная роскошь.
Не обременённый избытком ума, стражник не уловил, в чём именно соль оскорбления, зато безошибочно почуял, что ему сказали нечто неприятное.
— Жри и помалкивай, — буркнул тот и убрался, унося последний клочок надежды.
Хоакин сполз на солому, прижал миску к груди и впервые за долгий срок не нашёл слов даже для самого себя.
***
По прошествии нескольких месяцев граф Феликс Строганов перестал чувствовать себя в Ордене чужаком. Прижился.
Большую часть времени он числился в магической академии Угрюма прилежным студентом и не отсвечивал. Отец перевёл его сюда под разговоры о замирении с тогда ещё просто князем Платоновым, и роль тихони молодой граф исполнял исправно.
Иногда же возникал другой Феликс. За несколько месяцев набралось шесть церемоний. Белая маска с золотой спиралью дремала в сундуке с вещами под замком, а графа грело ровное, сытое чувство причастности к тому, куда прочим хода нет. Орден за преданность не скупился. Через верных людей подвернулся жирный торговый контракт, завязались знакомства, на какие при ином раскладе ушли бы годы светских поклонов, а пару раз засиживался далеко за полночь ради того, что происходило в темноте, в одних лишь масках и под вином, снимающим последние запреты. Подобные… «активности» цепляли, и в этом молодой граф находил особый привкус удовольствия.
Механику он полагал разгаданной насквозь. Закрытый клуб пресыщенных богачей с театральными обрядами на потеху и недурными вечеринками вдобавок. Связи полезные, ни к чему по-настоящему не обязывающие. Опасного во всём этом Феликс не усматривал и усматривать не желал.
Приглашение пришло не так, как прежние. Не от приятеля Кантемира, не запиской через слугу, а лично, от той самой фигуры в жёлтой маске, что вела все обряды. Ведущий выловил его в толчее очередного вечера, увёл в сторону и заговорил вполголоса, и от этого тона по графской спине пробежал озноб.
— Ты доказал свою преданность, неофит, — произнёс человек в мантии. — Король-в-Жёлтом видит тебя. Мы хотим показать тебе Врата.
Феликс лишь что-то проблеял в ответ, почему-то растеряв всё своё красноречие. Ему указали путь. Оставалось только ему последовать.
Кантемир Ферзен перехватил его у входа в нежилое крыло.
— И что на этот раз? — храбрясь, бросил Феликс. — Опять полночь, опять латынь, опять кто-нибудь напьётся и уснёт в маске?
— На этот раз, Феликс, обойдёмся без вина, — старший товарищ не улыбнулся.
— Тогда я, пожалуй, разочаруюсь. Ради сухой латыни я и в академию хожу.
Ответа не последовало. Кантемир кивнул в сторону тёмного лестничного пролёта, а сам остался наверху.
Место оказалось незнакомым. Бальный зал особняка, свет, музыка остались наверху, а его повели вниз, в подвал, и узкая лестница уходила глубже, чем дозволено уходить честному погребу. Кладка явно знавала древние века. Тёмная, в липкой испарине сырости, с потолком до того низким, что рослому графу пришлось пригнуть шею. Светокамней тут не держали. По стенам коптили факелы с янтарным огнём, мерцали нехотя, вполсилы, и тени от них падали наискось, длиннее и вертлявее, чем положено теням от такого пламени. Сладковатый тяжёлый дух, наверху едва внятный, здесь сгустился до плотного и оседал прямо на языке. И холод. Тот самый стылый холод из-за запертой двери, возле которой Феликс как-то наткнулся на безмолвного стража с проступившей сквозь кожу спиралью.
Спирали караулили его и тут. Вырезанные в самом камне, десятками, сотнями, они ввинчивались одна в другую по стенам и сводам. Задержишь на них взгляд на лишний удар сердца, и начинает чудиться, что вся резьба медленно проворачивается против часовой стрелки.
В подвале собралось двенадцать человек. Все в масках, только маски эти отличались от привычных — тоже жёлтые, однако без узоров и позолоты, гладкие, с прорезями для одних глаз. Стояла тишина, какой наверху Феликс не помнил. Ведущий повёл обряд, и язык остался прежним, древним и непонятным, вот лишь слова в нём были иные, и тон иной. Не театральный, каким произносят затверженную роль на потеху залу. Настоящий. Сквозь чужую речь несколько раз пробилось слово — «Каркоза». Молодой граф почувствовал кожей то, чего не чувствовал ни на одной из весёлых церемоний: здесь верили в каждое произнесённое слово.
На алтаре лежал предмет. Не страшное существо, каким Феликс пугал себя по дороге вниз, а обычное зеркало. Почти обычное. Большое, плоское, из чёрного камня в оправе потемневшего серебра, и по оправе вились всё те же выгравированные спирали. «Зерцало», — всплыло в его голове устаревшее слово.
— Вот Врата Каркозы, — проговорил распорядитель, и голос его раскатился под низким сводом. — Король-в-Жёлтом видит нас через них, как мы видим Его звёзды. Те, кто коснётся Врат, будут отмечены. И когда придёт срок, они шагнут сквозь них. Каждый из нас возродится в вечности.
Двенадцать человек выстроились гуськом. Один за другим они подступали к алтарю, склонялись над чёрной поверхностью и прижимали к ней раскрытую ладонь. Спустя мгновение каждый вздрагивал всем телом, словно от удара. Бледнел. Покачивался, теряя на миг равновесие. Отнимал руку. Там, где ладонь касалась камня, проступала красная полоска и на глазах закручивалась в спираль, янтарно-красную, пульсирующую, тёплую.
Ведущий пояснял вполголоса, пока очередь подвигалась вперёд.
— То, что вы чувствуете, — заговорил он, переходя от одного посвящённого к другому, — это прикосновение Короля. Он берёт каплю вашей сути. Взамен оставляет знак. Это не рана, что заживёт и сотрётся. Это связь с высшим, и она пребудет навсегда.
Дошла очередь Феликса. Руки у него дрожали, и совладать с ними не выходило. Все одиннадцать смотрели на него молча, и взгляды эти из прорезей гладких жёлтых личин давили хуже любого окрика. Ведущий склонился к самому его уху и понизил голос так, что слова достались ему одному.
— Не бойся, — шепнул тот. — Он король, которому служили императоры.
Подчинившись его жесту, Феликс шагнул к алтарю и наклонился над Зерцалом, чтобы заглянуть в чёрную глубину. Своего отражения он там не нашёл.
В толще камня неспешно вращались спирали янтарного тумана, а за ними распахивалось небо. Чужое небо, тусклое, без солнца. По этому небу была рассыпана звёздная россыпь. Тёмные звёзды, чёрные крапины на бледном небосводе, не дававшие света, а вбиравшие его в себя и гасившие всё вокруг. Их насчитывались сотни. Двигались они медленно, по вытянутым спиральным орбитам, стягиваясь к незримому центру, который глаз отыскать не мог, а нутро ощущало безошибочно.
Оторвать взгляд Феликс не сумел. Зерцало дышало теплом, и жар этот доходил до него ещё прежде касания. К теплу подмешивалось другое ощущение, от которого волосы на затылке встали дыбом: будто из глубины кто-то смотрел на него в ответ. Не звёзды. Что-то за звёздами. Огромное, терпеливое, давно поджидающее своего часа.
«Если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть на тебя». Вычитанные в какой-то умной книжке слова всплыли в его голове.
Заминка тянулась дольше, чем дозволяли приличия обряда. Внутри у графа всё спуталось. Прижать ладонь означало возвыситься, окончательно войти в круг отмеченных, заполучить то, ради чего его и позвали. Отказаться означало… что? Отступать было поздно. Зерцало он уже разглядел, тёмные звёзды Каркозы запали ему в память, гладкие жёлтые личины обступили со всех сторон, а имя, которое здесь произносили всерьёз, ещё звенело в ушах.
Знал он теперь слишком много, чтобы ему позволили просто развернуться и подняться по лестнице на воздух. Что отказаться нельзя, ему объяснили не словами, а самой расстановкой: двенадцать человек, одна лестница, одна дверь. В таких случаях выбор обычно предлагают уже после того, как его сделали за тебя. И на самом дне сознания шевелилась мысль, в которой Феликс не желал себе сознаваться. Звёзды были красивы. Чужие, немыслимые, до жути неправильные, и при этом красивые…
Звало его именно то, что пряталось за ними. Звало не словами, а голым ощущением, посулом странного, тяжёлого покоя. Молодой аристократ глядел в чёрную глубину Зерцала, и где-то под рёбрами у него, помимо воли и наперекор ей, уже всё решилось.
— Я готов служить ему, — выговорил он осипшим голосом.
Ладонь легла на гладкую поверхность, неожиданно тёплую и податливый под пальцами, как живая кожа. На один удар сердца мир провалился: тёмные звёзды прыгнули ему в лицо, и нечто огромное, древнее протянулось к нему изнутри, нашарило и отняло кусок, о существовании которого граф до этой секунды не подозревал. А потом всё вернулось. Вернулось чужим. Краски потемнели на полтона, звуки притупились, будто их процедили сквозь войлок, и между Феликсом и целым светом провисла тонкая плёнка, наподобие запотевшего стекла, которое сколько ни три, всё равно не протрёшь.
Он отдёрнул руку. На ладони билась спираль, янтарно-красная и тёплая, такая же, как у всех, кто прошёл перед ним.
Ведущий, отступивший к двери, обронил ему в спину:
— Добро пожаловать. Король видит тебя.
Феликс выбрался наверх, через особняк, на ночной воздух. У выхода его поджидал Кантемир Ферзен, тот самый, что когда-то и привёл его в Орден. Граф хлопнул Феликса по плечу с ленивой ухмылкой посвящённого.
— Теперь ты один из нас, — сказал он.
Феликса трясло, и тёплый ночной ветер, бивший в лицо, унять эту дрожь не мог. Ветер пах летней пылью и дальним дымом, был ласков и привычен, и всё же не имел никакой власти над тем, что засело у графа под веками.
Тёмные звёзды Каркозы стояли перед глазами, не отступая и не тускнея, и держались там, даже когда Феликс зажмуривался и снова открывал глаза в надежде, что морок схлынет. Морок не схлынул. Спираль на ладони тихо пульсировала в такт чему-то очень далёкому и очень терпеливому.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.