Император Пограничья 25
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 24
Император Пограничья 23
Император Пограничья 22
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 24
Император Пограничья 23
Император Пограничья 22
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я посмотрел на прибывшего Корнелиуса Бёрка. Архимагистр стоял неподвижно, как человек, который за полвека жизни научился не паниковать попусту. Вместе с тем он явно осознавал масштаб произошедшего. Торвальд Эстлунд коротко выругался по-норвежски, и кожаная повязка на его глазу едва не трепетала от злости.
— Что будем делать, князь? — спросил присутствующий Лавалле, и голос его сорвался, выдав волнение.
Я оглядел зал. Перепуганные лица гражданских, рабочая сосредоточенность военных, тела на полу, которые уже накрывали плащами. Паника ещё не пришла, ещё оставались секунды, прежде чем люди поймут, что произошло, и секунды эти нужно было использовать.
— Связных ко всем секторам. Пешком, бегом, верхом, мне плевать. Доложить командирам, что связь утрачена. Переходим на визуальные сигналы и посыльных. Техников портальных станций поднять всех до единого. Они нужды мне нужны здесь в течение часа.
К полудню на портальной станции развернулось нечто среднее между инженерной лабораторией и полевым госпиталем, только вместо раненых на операционных столах лежали обгоревшие рунные контуры, расколотые кристаллы-якоря и покорёженные стабилизирующие рамки. Огастус Перкинс, сухощавый начальник станции, встретил меня у порога, нервно кусая губы, как хирург, который только что провёл вскрытие пациента и обнаружил, что ему нужно было всего лишь удалить родинку.
— Ваша Светлость, — Перкинс провёл меня вдоль ряда демонтированных панелей, — физические повреждения серьёзные, однако устранимые. Рунные контуры в трёх секциях прогорели, кристаллы-якоря треснули от перегрузки. Мои люди способны восстановить это за двое-трое суток при наличии запасных кристаллов. Загвоздка в другом.
Он подвёл меня к диагностической консоли, на экране которой мерцала трёхмерная проекция эфирного поля вокруг Детройта. Поле выглядело как густое молочное облако с тёмными прожилками, и ни один из индикаторов стабильности не горел зелёным.
— Некроэнергетический импульс Абсолюта создал вокруг города зону подавления, — продолжил Перкинс, водя стилусом по экрану. — Сплошное поле помех радиусом в несколько десятков километров. Портал после ремонта мы запустим, рунный контур зажжётся, якорь активируется, пространственный туннель начнёт формироваться и через две-три секунды схлопнется. Представьте, что вам нужно прорыть подземный ход, а всю землю вокруг затопило болотом. Лопата есть, руки целы, копать можете, только грунт не держится.
Говорил он со мной так, словно привык к тому, что средний уровень умственных способностей начальства находится где-то на уровне младшего класса коррекционной школы. Разве что разноцветными мелками по доске не рисовал.
— Огастус, — как можно спокойнее произнёс я, — не нужно говорить со мной, как с дебилом. На глубокое понимание пространственной магии претендовать не буду, не моя специфика, но в общих чертах понимаю, о чём я.
Собеседник напряжённо улыбнулся и кивнул. Рядом с Перкинсом стояли двое инженеров-маготехников, и первый из них, коренастый мужчина с закатанными рукавами и копотью на щеке, предложил решение, не дожидаясь приглашения.
— А хрен ли тут голову ломать, — он сплюнул в сторону. — Якорь подлатаем, это два дня работы, не больше. Потом набиваем Эссенцией так, чтоб из ушей полезло, и херачим туннель прямиком через всё это дерьмо. Помехи, они ж не из титана, у них свой предел есть. Кристаллов, конечно, уйдёт, я даже считать боюсь сколько, но продавить-то можно.
Перкинс неприязненно покосился на этого водопроводчика от мира магической инженерии и покачал головой.
— Количество Эссенции, которое для этого потребуется, превышает весь городской запас раза в три. И даже если мы каким-то чудом найдём столько кристаллов, туннель будет нестабильным. Он может схлопнуться в любой момент вместе с людьми внутри.
Я вспомнил женщину с чужой ладонью в пальцах и нахмурился.
Второй инженер, высокая женщина с пепельными волосами, собранными в хвост, полный антипод первого, предложила иной подход.
— Требуется экранирование. Строим вокруг портальной станции изолирующий контур из рунных фильтров. Отсекаем некроэнергетические помехи, создаём чистую зону внутри станции и активируем портал в ней.
Коренастый маготехник отмёл эту идею раньше, чем она договорила.
— Толку-то, — коренастый мотнул головой. — Ты комнату хоть вылижи до блеска, а туннелю плевать, ему через эту дрянь пробиваться. Там этот… Абсолют или как, эфирное поле засрал на десятки километров, в каждом направлении, понимаешь? Можно стартовую точку хоть в стерильную палату превратить, но вокруг всё пропитано некроэнергией. Всё равно что надеть респиратор и нырнуть в выгребную яму: морда чистая, а толку ноль. Хоть заэкранируйся — среда передачи отравлена по всей длине.
Женщина стиснула зубы, признавая правоту коллеги.
Перкинс сконфуженно дёрнул щекой:
— Де Кюстин, вы можете как-то выбирать выражения?
— Мне не за то платят, — оскалился коренастый.
Огастус тяжело вздохнул и повернулся ко мне.
— Есть третий вариант, Ваша Светлость. Зона подавления имеет границы, примерно совпадающие с радиусом ауры Абсолюта. Если вывезти портативный якорь за пределы зоны и активировать его там, туннель откроется нормально.
— Расстояние? — спросил я.
— По нашим замерам, от тридцати до сорока километров от центра города. Ближе помехи слишком плотные.
Я прикинул в уме. Тридцать-сорок километров через территорию, кишащую Бездушными. Возвести на той стороне стационарный портал, что займёт минимум сутки, а то и двое. Удерживать периметр вокруг него от тварей, которые будут ползти со всех направлений. Обеспечить коридор для переброски людей и грузов между городом и временной станцией. Полноценная военная операция, требующая ресурсов, которых у нас не было в избытке. И это ещё при условии, что сам Хлад не решит заглянуть на огонёк.
— А четвёртый вариант, — произнёс я, обведя взглядом всех присутствующих, — уничтожить источник помех. Убить Абсолюта. Зона подавления исчезнет, порталы заработают.
Инженеры промолчали. Все и так понимали, в чём загвоздка.
— Будет работать параллельно, — решил я. — Перкинс, запускайте ремонт. Мне нужны рабочие контуры и заряженные якоря к тому моменту, когда помехи исчезнут. Одновременно готовьте портативный якорь для выноса за периметр. Если ситуация станет совсем критической, пойдём этим путём.
Перкинс кивнул и повернулся к своим людям, раздавая указания. Я вышел из станции на улицу и остановился, подставив лицо ветру.
Ветер был холодным, неестественно холодным для июня.
***
Как я и опасался, координация между секторами обороны рухнула за считаные минуты после схлопывания порталов. Магофоны, амулеты связи, скрижали — всё, на чём держалось управление городом, превратилось в безжизненный хлам. Нет, оно функционировало, просто не могло подключиться ни к Эфирнету, ни друг к другу. Командиры четырёх секторов действовали автономно, не зная обстановки на соседних участках, не имея возможности запросить подкрепление или предупредить о вражеском штурме. Гонцы, отправленные пешком, добирались до адресатов за двадцать-тридцать минут, а обстановка на стенах менялась каждые пять. Мы теряли людей из-за собственной неспособности управлять обороной, а не каких-то гениальных тактических решений врага.
Мари-Луиз распорядилась перейти на сигнальные ракеты: красная означала прорыв, зелёная подтверждала, что нападение отбито, белая запрашивала подкрепление. Примитивная система, которой пользовались задолго до повсеместного распространения магической связи, и толку от неё было немного: ракета сообщала, что на западном фланге нужна помощь, но не уточняла, сколько тварей прорвалось и какого типа.
Я расставлял флажки на карте в штабе, пока гонцы один за другим прибегали с докладами и, едва договорив, разворачивались обратно. Лавалле организовал дежурную смену из молодых бойцов, способных быстро бегать, и каждый из них выглядел так, будто ему поручили спасать мир с помощью пары ног и хорошей памяти.
А затем последовал новый удар, откуда не ждали.
Температура начала падать ещё утром, и я списал это на последствия некроэнергетического заражения. К двум часам дня градусник на стене штаба показал ноль, и люди у входа ёжились, кутаясь в куртки, надетые поверх летней формы. К вечеру столбик рухнул до минус пятнадцати, и я понял, что ошибался. Это был вовсе не побочный эффект.
К ночи в Детройте стояло минус тридцать пять, и город, ещё четыре дня назад плавившийся в июньской жаре, выглядел так, будто его вырвали из лета и швырнули в сибирскую зиму. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, из которых сначала посыпал мелкий колючий снег, а к закату зарядил настоящий буран. Ветер выл между зданиями, забивая сугробами перекрёстки. Озеро Эри у южной стены покрылось коркой льда, которая прирастала с каждым часом.
Своё имя Хлад оправдывал сполна: аура его несла в себе не только привычные смерть и гниение, но и холод, магический и неестественный, расползавшийся от кратера во все стороны вопреки всем законам метеорологии, превращая город в ловушку, в которой живым нужны были тепло и укрытие, а мёртвым не требовалось ничего.
Безусловно Детройт привык к холодным зимам. Минус десять-пятнадцать в январе считалось нормой, и городская инфраструктура проектировалась с расчётом именно на такие температуры: утеплённые трубы, зимние генераторы, запасы топлива для отопления. Минус двадцать город ещё выдержал бы, но минус тридцать пять сломало всё без разбора. Трубы, рассчитанные на мягкие зимы, лопались даже с утеплением, и гулкие хлопки разрывов разносились по кварталам. Дизельное топливо в баках генераторов мутнело и густело, превращаясь в кисель, который отказывались жрать двигатели. Металлические конструкции литейных дворов становились хрупкими, и с утра начали поступать доклады о трещинах в станинах станков. Гидравлические системы прессов замерзали, поршни заедало, конвейеры вставали. Главное преимущество Детройта, его литейные дворы и мануфактуры, работало с перебоями.
Защитники, экипированные для июньской погоды, мёрзли на позициях. К вечеру первого морозного дня госпиталь Ишикавы принял больше сорока человек с обморожениями, и среди них были бойцы, простоявшие на стене всего четыре часа. К боевым ранениям прибавились переохлаждение и бронхит. Невысокая японка ходила между койками с непроницаемым лицом и отдавала распоряжения своим целителям негромким голосом, в котором я слышал подавленное напряжение.
Бездушным холод не причинял ни малейшего вреда. Трухляки маршировали по сугробам с той же тупой механической неотвратимостью, с какой шли по сухой земле. Стриги, покрытые инеем, становились только опаснее: хитиновые панцири на морозе затвердевали, и пули калибром ниже пулемётного застревали в них, не пробивая.
Стоя у окна штаба, я смотрел, как буран заметает улицы, и чувствовал, что холод пробирается даже сюда, за толстые стены резиденции, потому что Скальд на моём плече нахохлился и прижался к шее, грея перья моим теплом.
Ворон ткнулся клювом мне за воротник.
«На разведку не полечу, так и знай, — сообщил он через нашу ментальную связь. — Крылья к бокам примёрзнут. Это не трусость, это физика».
Я понимал, что происходит. Хлад вымораживал город с расчётом полководца, создавая условия, в которых живые не могли существовать, а мёртвые процветали. Осада превращалась в войну на истощение, где климат играл на стороне врага.
Мари-Луиз не теряла времени. За день Хранительница мобилизовала все гражданские ресурсы: зимнюю одежду достали со складов и раздали гарнизону, позиции на стенах утеплили подручными материалами. На зубцах появились жаровни, и над стенами поплыл дым. Техномагический генератор Бастиона, его сердце, перевели в форсированный режим, увеличив выработку тепла, и от стен резиденции исходил сухой горячий воздух, от которого плавился снег в радиусе нескольких метров. Форсирование выжимало из генератора ресурс быстрее, чем тот был рассчитан. Текумсе-Дюваль знала это и приняла сознательное решение. Если генератор сдохнет, все защитные системы Бастиона вырубятся, и город останется совершенно беззащитным. Она делала ставку на то, что к тому времени мы либо убьём Хлада, либо мёртвым уже будет плевать на отсутствие защитного барьера.
Среди детройтского гарнизона нашлись маги с огненной стихией: десяток шаманов ранга Мастера и один Магистр, седой коренастый мужчина с резкими чертами лица. Их поставили на обогрев всего, без чего город не мог воевать: литейных дворов, госпиталя, водонапорных башен, казарм. Пироманты ходили по кругу, прогревая помещения и трубы, и каждый из них расходовал резерв быстрее, чем мог его восполнить.
Бьёрн Хольгерссон предложил неожиданное решение. Его Лесные Стражи за несколько часов вырастили из живого дерева утеплённые блиндажи на ключевых участках стены. Фитомантия позволяла формировать стены с воздушными карманами внутри, работавшими как теплоизоляция, и в этих блиндажах температура держалась около нуля даже при минус тридцати снаружи. Ноль градусов по-прежнему было паршиво, зато от этого «паршиво» не умирали люди.
На южном фланге Корнелиус Бёрк вёл собственную войну. Озеро Эри замерзало, и лёд утолщался с каждым часом. Если ледяной покров окрепнет достаточно, Бездушные пойдут по нему, и южный сектор, самый слабый с точки зрения укреплений, окажется под ударом. Гидромант ломал лёд магией, раз за разом взрывая ледяную корку направленными потоками, и вода у берега бурлила, швыряя вверх белую крошку. Каждое такое вмешательство стоило Бёрку части резерва, и я видел, как к вечеру Архимагистр присел на ящик с боеприпасами, привалившись спиной к зубцу стены, и его лицо было серым от усталости.
Я навестил его лично.
— Надолго вас хватит? — спросил я без предисловий.
Бёрк поднял на меня тяжёлый взгляд.
— При таком темпе, несколько суток. Потом мне потребуется отдых, а лёд за время отдыха наберёт толщину, которую я уже не разобью одним ударом.
— Кристаллы Эссенции?
— Пока хватает.
Я мысленно занёс южный фланг в список критических угроз и пошёл дальше.
***
Утро пятого дня с момента появления Абсолюта встретило меня головной болью и пониманием, что так дальше продолжаться не может.
Буран за ночь засыпал улицы по колено. Гонцы, отправленные к командирам секторов, пробирались через сугробы, спотыкаясь и проваливаясь, и тратили на дорогу втрое больше обычного. Один из них вернулся с обмороженными пальцами и доложил, что потерял депешу, которую нёс, где-то на перекрёстке Третьей улицы, потому что ветер выбил её из закоченевших рук.
Координация оставалась катастрофой: каждый сектор действовал автономно, командиры не знали обстановки у соседей. Дважды за ночь подкрепление, отправленное на западный участок, разминулось с гонцом, сообщавшим, что угроза уже ликвидирована, и пока бойцы возвращались на исходные позиции, восточный участок полчаса отбивался без поддержки. Безусловно турели, гаубицы и миномёты компенсировали любые неудобства и разницу в численности, но даже к ним требовался человеческий расчёт.
Мысли мои вились вокруг Воинской связи. Тонкой паутины нитей, соединявшей меня с каждым человеком, признавшим моё командование. Гвардейцы Федота ощущались отчётливо: злые, как черти, и замёрзшие в край. Физиология улучшенных Реликтами бойцов компенсировала многие неудобства, но даже им было некомфортно при такой температуре. Дитрих и его рыцари горели ровным жаром уверенности. Василиса пульсировала где-то на юго-восточном участке, сосредоточенная и напряжённая. Сигурд рядом с ней, спокойный и тяжёлый, как камень на перепутье. Детройтский гарнизон, шведы, норвежцы, бойцы Нового Амстердама предстали размытым шумом. Их я практически не чувствовал.
Воинская связь работала на тех, кто признал моё командование по-настоящему: принёс клятву или подчинился приказу на поле боя и поверил в командира не по должности, а по существу. Формального назначения, даже из уст Хранительницы, было недостаточно. Мне требовалось личное принятие, глубинное доверие, и двести пятьдесят тысяч человек, большая часть которых увидела меня впервые четыре дня назад, его пока не испытывали.
Я открыл глаза и посмотрел на Мари-Луиз. Хранительница стояла у стола с картой, размечая позиции, атакованные за ночь. Бирюзовые бусины в её волосах покрылись инеем, и даже здесь, в штабе, изо рта шёл пар.
Напрямую объяснить ей механику Воинской связи я не мог и не хотел. «Мне нужно, чтобы ваши бойцы искренне поверили в меня, как в командира» звучало бы в лучшем случае странно, в худшем вызвало бы подозрения. Она могла решить, что я подсиживаю её, пытаясь перетянуть лояльность гарнизона на себя. А раскрывать природу своих способностей перед правительницей чужого Бастиона я не собирался.
— Нам нужно поднять боевой дух, — сказал я, подойдя к ней.
Правительница Детройта вскинули на меня глаза, и тёмные зрачки блеснули на бледном лице.
— Бойцы и мирное население должны понимать, что у нас есть план. Что их лидеры знают, что делают, и что не всё потеряно. Сейчас они четвёртые сутки сидят в страхе, без конкретной информации, а теперь ещё и без связи. Зато слухи множатся, как грибы после дождя, и каждый страшнее предыдущего. Публичное обращение ко всему городу — вот, что нам нужно.
Хранительница помолчала, постукивая пальцем по краю карты.
— Главная площадь отпадает. При минус тридцати собирать людей на открытом воздухе — это приговор.
Я лишь кивнул.
— Маговизоры мертвы, как и всё остальное, — продолжила она. — Зато у нас есть аварийная сеть оповещения, ей уже лет тридцать, если не сорок. Рупоры на столбах и крышах, запитанные от техномагического генератора по тем же проводным линиям, что питают рунные контуры стен. Если подключить к ней микрофон, ваш голос будет греметь с каждого столба в городе. Весь Детройт услышит вас одновременно.
Я кивнул. Даже лучше, чем экран. Людям не нужно моё лицо. Им нужен голос, который поделится с ними своей уверенностью.
— Где пульт управления сетью?
— Диспетчерская гражданской обороны, подвал резиденции Совета, — ответила Мари-Луиз, уже накидывая плащ на плечи. — Идёмте.
Дорога заняла пятнадцать минут, потому что колёса машины буксовали, делая простейшее перемещение по городу целой эпопеей.
Диспетчерская оказалась тесным бетонным помещением с низким потолком, пучками кабелей вдоль стен и допотопным пультом, на котором тускло горели индикаторы зон вещания. Дежурный диспетчер, пожилой мужчина с седыми усами и слуховым амулетом на шее, вскочил при нашем появлении. Мари-Луиз коротко объяснила задачу, и диспетчер, кивая на каждом слове, принялся щёлкать тумблерами, подключая зону за зоной. Массивный микрофон на гибкой ножке, покрытый пылью, занял место передо мной на столе.
— Все двадцать шесть секторов активны, — доложил диспетчер, сверившись с панелью. — Можно начинать.
Мари-Луиз внимательно посмотрела на меня, словно оценивала, а можно ли пускать этого человека говорить напрямую с городом.
— Двести пятьдесят тысяч человек будут слушать, — произнесла она негромко. — Вы готовы?
Я подари ей уверенную улыбку и кивнул диспетчеру. Тот повернул рубильник.
Мари-Луиз заговорила на двух языках, сначала на оттава, потом по-французски. Хранительница представила меня и объяснила мою роль, а затем уступила место.
— Меня зовут Прохор Платонов, — начал я, и голос мой ушёл по кабелям в недра города, вырвался из сотен рупоров на столбах и крышах, прокатился по заснеженным улицам и проник сквозь стены зданий, где сидели, прижавшись друг к другу замерзающие люди. — Князь Угрюмский. Некоторые из вас знают, кто я. Остальные узнают сегодня.
Я помолчал, давая словам осесть.
— Три дня назад на Землю явилась тварь, которую этот мир не видел четыреста лет. Она уничтожила казино за городом, вырубила портальную сеть и теперь сидит посреди руин, наращивая армию мертвецов. Она считает, что Детройт — лёгкая добыча. Запертый город без связи, чьё население превратилось в трясущихся от страха людей.
Я выдержал паузу. Когда заговорил снова, голос упал на полтона.
— Она ошибается!
Я выждал ещё мгновение и продолжил.
— Я прибыл из Содружества Русских Княжеств, из самого сердца Пограничья, где наши дети учатся убивать Бездушных раньше, чем читать. Мой город, Угрюм, выстоял во время последнего Гона, взятый в кольцо тварью, немногим слабее той, что засела за вашими стенами. Целый месяц она пыталась сломать нас. Не сломала.
Я соврал. Кощей был значительно слабее Абсолюта, но сейчас важнее всего был боевой дух, а правда убивает дух вернее любого Бездушного.
— Знаете, почему мы выстояли? Наши стены не были крепче ваших. Они были хуже. И магов у нас было меньше. Причина в другом. Люди внутри решили, что они не сдадутся. Кузнецы ковали, пока не падали у наковальни. Стрелки опустошали магазины и брались за топоры. Женщины выносили раненых под обстрелом. Старики делали патроны. Мальчишки-гонцы носились по стенам, пока над их головами кружились хищные твари.
Я подался вперёд, к микрофону, и заговорил так, чтобы каждое слово било, как молот по наковальне.
— Вы слышите меня? Вот что такое Бастион! Люди, которые решили стоять до конца!
Я позволил голосу набрать силу, перейдя на тот ровный тяжёлый тон, которым когда-то поднимал в атаку тысячи всадников.
— Детройт — город стали и пламени. Вы куёте оружие, которое использует весь мир. Ваши литейные дворы работают при минус тридцати прямо сейчас, потому что ваши мастера встали к станкам. Гарнизон три ночи подряд на одном упорстве отбивал атаки Бездушных, не надеясь на подкрепления. Ваши магические барьеры горят, потому что инженеры не спят четвёртые сутки. И какая-то тварь из-за Грани рассчитывает, что одного лишь мороза хватит, чтобы вас сломать?!
Я активировал Императорскую волю, вложив в неё не давящий приказ, от которого подгибаются колени, а толчок в спину, второе дыхание, жар в груди, от которого расправляются плечи и сжимаются кулаки. Волна энергии ушла в микрофон вместе с голосом, разлилась по кабелям и хлынула из рупоров над городом, и я отдал ей всё, что мог: решимость и несгибаемую волю человека, который видел битвы страшнее этой и выжил.
— Мне всё равно, где вы находитесь, — продолжил я. — На стенах, на фабриках, в госпитале, в подвале, где вы укрыли своих детей. Если вы стоите на ногах, вы мои бойцы! Если в ваших сердцах горит пламя, вы мои воины! Каждый из вас! Я беру ответственность за этот город на себя. Ни один участок обороны не останется без помощи. За это я отвечаю головой.
Я перевёл дыхание и заговорил снова.
— Подкрепления пробьются к нам. И когда они появятся, знаете, что они увидят? Горы уничтоженных тварей под этими стенами и людей, которые их удержали! Ваши предки построили этот город, а их правнуки не сдадут его ни одной безмозглой твари! Мы спасём Детройт! Потому что все вы будете биться так, что ваши имена услышат в Вальгалле. И я буду биться вместе с вами. Я князь Платонов, и я никуда не ухожу! Вы со мной?!
Я отступил от микрофона.
Диспетчер повернул рубильник в обратное положение, и рупоры смолкли. Мари-Луиз обернулась ко мне. На её скулах горел румянец, а тёмные глаза блестели.
— Что ж, это было зажигательно, — признала она.
Секунды три стояла тишина, а потом откуда-то снаружи, из-за стен ратуши, донёсся ритмичный глухой стук каблуков по камню. Стук нарастал, подхватываемый всё новыми голосами и ногами. Этому салюту не учили ни в одной академии. Он рождался сам, когда людям нечего было сказать, а молчать они не могли. Западный сектор подхватил ритм, за ним восточный, а потом литейные дворы, где рабочие били молотами по наковальням в такт, вплетая металлический лязг в стук каблуков. В госпитале раненые, кто мог, стучали кулаками по койкам.
Я стоял в диспетчерской, закрыв глаза, и Воинская связь вспыхнула разом, сектор за сектором, волной, прокатившейся по всему городу. Тысячи тонких нитей, каждая по отдельности едва различимая, натянулись и сплелись в ткань. Она была не такой отчётливой, как связь с гвардейцами, размытой и неровной, местами рваной. Я по-прежнему не мог различить отдельных людей, не мог считать мысли и не видел глазами чужих солдат, зато ощущал город целиком.
Двести пятьдесят тысяч человек признали меня своим командиром, потому что я дал им то, чего у них не было четверо суток: уверенность, что кто-то знает, что делает.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.