Император Пограничья 22
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 21
Император Пограничья 20
Император Пограничья 19
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 21
Император Пограничья 20
Император Пограничья 19
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Зарецкий стоял посреди стерильного зала, окружённый ожившим оборудованием, и молчал. Глаза алхимика, секунду назад горевшие исследовательским азартом, застыли, и я видел, как мысль, до конца им не ухваченная, проносится за его лбом, натыкаясь на стены, которые он сам себе выстроил. Рот приоткрылся, закрылся. Губы дёрнулись, словно Зарецкий хотел что-то сказать и не нашёл слов.
— Подождите, — он выставил ладонь перед собой, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. — Вы сказали… для каждого государства? Для всего мира?
— Именно так.
— Любой князь, любой Бастион присылает к нам своих бойцов, а мы…
— А мы возвращаем их обратно. Улучшенными.
Александр сделал два шага назад и привалился к корпусу ближайшего реактора. Пальцы его машинально нащупали рунную гравировку на кожухе, но глаза смотрели не на меня, а куда-то сквозь стену, в пространство, которое я не мог видеть. Я дал ему время. Некоторые вещи нужно услышать дважды, прежде чем они уложатся в голове.
— Прежде чем ты скажешь что-нибудь ещё, — я прислонился к дистилляционной колонне и скрестил руки на груди, — давай взглянем на картину шире. Я хочу, чтобы ты понял замысел целиком, а не один его фрагмент.
Алхимик кивнул, и в глазах его мелькнуло знакомое выражение, которое я привык замечать за минуту до того, как он задавал особенно едкий вопрос.
— Слушаю.
— Бастионы, — начал я, обводя рукой оборудование вокруг, — построили мировую систему на монополии и квотах. Каждый из них незаменим в своей нише. Гамбург строит корабли и генераторы, Франкфурт держит на своих плечах банковский сектор, Мюнхен точит линзы, Баку добывает нефть. Тронь одного — встанут все. Войти в эту систему можно единственным способом: предложить то, чего ни у кого нет. Мы предложим сразу три вещи.
Я загнул один палец.
— Первая. Массовые лекарства для простого народа.
Брови Зарецкого приподнялись. Он ожидал чего угодно, кроме этого.
— Вспомни, что вы с Альбинони делали кустарно в Угрюме. Антисептик по рецептуре итальянца, обезболивающие, противовоспалительные составы. Всё это работало, и работало хорошо. Сколько доз ты мог выпустить в месяц?
— Несколько сотен, — ответил Зарецкий, начиная улавливать направление. — Может, тысячу, если не спать.
— Теперь посмотри на эти реакторы. На эту колонну. На экстракторы. Это промышленное оборудование, Саша. Тысячи доз стандартного качества. Не тысяча в месяц, а тысячи в неделю. Доступные в аптеках по всему Содружеству. Понимаешь разницу между деревенским знахарем и фармацевтическим заводом?
По тому, как расправились его плечи, по тому, как он перестал опираться на реактор и выпрямился, я видел: понимал. Зарецкий вырос в семье простолюдинов. Он знал, каково это, когда визит к образованному доктору или одарённому целителю стоит годовое жалованье плотника.
— Раньше простолюдин умирал от гнойной раны, потому что целитель ему не по карману, — продолжил я. — Вскоре он сможет купить антисептик за копейки. Массовые лекарства — то, чего никто не производит в промышленном масштабе. Новый рынок. Мы не отнимаем кусок у кого-то, мы создаём то, чего раньше вообще не существовало.
Имелась и ещё одна более рациональная причина: государь, чьи подданные живут дольше и здоровее благодаря лекарствам из Гаврилова Посада, трижды подумает, прежде чем поддержать блокаду нового Бастиона. Каждая аптека с нашим товаром на его территории — это нить, которую опасно рвать. Благотворительность? В том числе. Политический инструмент? Безусловно.
Я загнул следующий палец.
— Вторая. Медицинское и лабораторное оборудование. Хирургический инструмент, диагностические артефакты, алхимические реакторы, лабораторные приборы. Минский Бастион полвека назад специализировался на этом, пока Орден не законсервировал всё к чертям собачьим. С тех пор весь мир мучается: оборудование изнашивается, запчастей нет, замены нет. Хроническая дыра в системе, которую никто не может толком закрыть. Мы её закроем.
— Это торговое предложение для Бастионов, — сказал Зарецкий, и голос его выровнялся. Алхимик уже считал в уме, прикидывал, раскладывал замысел по полочкам.
— Верно. Они полвека живут без нормального лабораторного оборудования, и каждый год дефицит растёт. Мы приходим и говорим: вот вам искомая техника. Нового производства, с заводской гарантией. Попробуйте отказать.
Я загнул ещё один палец.
— Третья. Усиление солдат.
— Вы это уже сказали, — заметил Зарецкий.
— Повторю, потому что ты должен услышать контекст. Никто в мире не производит усиленных бойцов как услугу. Гильдия Целителей экспериментировала подпольно, с чудовищной жестокостью и запредельной смертностью. Ты довёл процесс до рабочего протокола. Пять потоков, ноль смертей. Бастионная техника превращает твой замысел в индустрию. Предложение, от которого невозможно отказаться: каждый правитель от мелкого княжества до крупного Бастиона хочет иметь усиленных гвардейцев для защиты от людей и Бездушных. Получить их можно единственным способом, сотрудничая с нами. Не секрет процесса, а результат. Присылай лучших бойцов, через три месяца забирай их обратно.
Зарецкий слушал, не перебивая, и я видел, как загораются и тут же гаснут его глаза, когда следующая мысль обгоняет предыдущую.
— А вы не боитесь, — спросил он тихо, — что вырастите себе врагов? Сегодня вы усилите гвардейцев какого-нибудь Потёмкина, а завтра они придут вас убивать?
Вопрос был правильный, предельно логичный, и я ждал его.
— Клятвы, — ответил я коротко. — Каждый боец, проходящий процедуру, приносит магическую клятву. Две обязательных, обе согласовываются с заказчиком заранее, открыто, как стандартный пакет условий. Первая — абсолютная секретность. Что видел, как проходил процесс, где находился — молчание до самой смерти. С этим ни один правитель спорить не станет, логика ему понятна. Вторая — обязательство не поднимать оружие против меня и моих подданных.
Зарецкий прищурился:
— И заказчики на это пойдут?
— Таковы условия. Не нравится — выход там же, где и вход. Продукт уникален, альтернативы не существует. Князь, которому нужны усиленные гвардейцы, может сколько угодно морщиться от второго пункта, но деваться ему некуда. А если подумать, условие не такое уж жёсткое: клятва запрещает воевать против нас, а не обязывает воевать за нас. Солдат остаётся верен своему господину во всём, кроме одного конкретного сценария.
Я обдумывал этот вопрос задолго до сегодняшнего разговора. Был соблазн пойти другим путём: согласовывать с заказчиком только первую клятву, а вторую навязывать бойцам в момент процедуры, без ведома их хозяина. Технически это несложно — солдат, лежащий на столе посреди курса усиления, не в том положении, чтобы торговаться. Я отбросил эту идею по одной причине: рано или поздно она сработает как мина под моей собственной репутацией. Достаточно одного случая. Солдат получает приказ выступить против меня, клятва не даёт выполнить приказ, и он вынужден объяснять почему. Один такой случай — и все заказчики узнают, что за их спиной в головы их лучших бойцов вложили скрытые ограничения. Это уже не скандал, это повод для войны. Причём от всех клиентов одновременно. А открытые условия, выложенные на стол до начала работы, — напротив, демонстрация силы. Мы настолько уверены в ценности своего продукта, что не нуждаемся в хитростях. Берёшь — на наших условиях. Не берёшь — следующий.
Зарецкий потёр подбородок, обдумывая услышанное.
— А если заказчик прикажет им нарушить клятву?
— Магическая клятва ненарушима. Приказ, противоречащий клятве, убьёт того, кто попытается его выполнить.
— Допустим, — алхимик покачал головой, но я видел, что он не возражает, а проверяет конструкцию на прочность. — Зачем нам вообще усиливать чужих? Какой в этом смысл, помимо денег?
— Три причины, — я отлепился от колонны и подошёл к Зарецкому ближе, чтобы говорить негромко, хотя в зале больше никого не было — привычка. — Первая: это рычаг для воздействия на остальные Бастионы. Заставить их признать наш Бастион, принять его в систему. Им всем захочется получить наш «продукт», и ради этого они согласятся на условия. Вторая: мы занимаем нишу, которой нет. Не наступаем никому на мозоли, не дёргаем на себя чужое одеяло. Третья…
Я сделал паузу.
— Третью я уже назвал: подготовка к финальной битве. Когда придёт время идти за Грань, на зов откликнутся не сотня усиленных солдат, а тысячи со всего мира, и каждый будет связан клятвой.
Зарецкий молчал. Скрестил руки, уставившись в пол. Щетина на щеках топорщилась, губы сжались в тонкую линию. Я не торопил его. Алхимик обрабатывал информацию по-своему — кусками, переворачивая каждый аргумент и отыскивая слабое место. Потом поднял голову.
— Логика безупречная, — признал он. — Я понимаю «что» и «зачем». Меня мучает другое.
Лицо его изменилось, стало жёстче, и я узнал то выражение, которое видел в нашу первую беседу на эту тему, когда мы сидели в его лаборатории в Угрюме и он спрашивал меня, где проходит грань между лечением и изменением самой человеческой природы. Зарецкий не забыл тот разговор. Хорошо. Я тоже не забыл.
— Я был не против готовить усиленных бойцов для вас, — заговорил он, чеканя каждое слово. — Вы показали себя человеком чести, а среди аристократов это редкость, которую можно пересчитать по пальцам одной руки. Пяти потоков мне хватило, чтобы убедиться: под вашим началом процесс идёт ради людей, а не за счёт людей. Я спал спокойно. Мы никого не покалечили. Каждый боец, прошедший через мои руки, покинул процесс живым, здоровым, обретя новую силу. Этим я горжусь.
Он сделал шаг ко мне, и голос его стал тише, злее:
— Выпустить джинна из бутылки и наводнить весь мир суперсолдатами — совсем другое дело. Я дам огромную силу людям, многие из которых не способны похвастаться даже тенью вашей принципиальности. Тем, для кого мораль — пустое слово, а этика — помеха на пути к власти. Вы отдаёте себе в этом отчёт?
Мне нравилось в Зарецком то, что он не боялся говорить мне неудобные вещи. Молодой бунтарь, который в академии дрался с аристократами, когда те задирали простолюдинов, и отказывался от выгодных контрактов, потому что не желал кланяться. Он не изменился. И именно поэтому его опасения следовало принять всерьёз.
— Ты прав, — сказал я. — Такие улучшения — огромная сила и опасность. Рисков я не отрицаю. Вот только ответь мне на один вопрос: а разве в мире уже нет огромной разрушительной силы в руках беспринципных людей?
Зарецкий нахмурился, не понимая, куда я веду.
— Магия, Саша, магия… Дар возникает преимущественно у потомственных аристократов. Знать держит эту силу как привилегию и пользуется ей для подавления всех остальных. Боярин ранга Мастера убивает крестьян — это называется самозащитой. Крестьянин поднимает руку на боярина — это называется бунтом. Разница только в том, кто сидит в судейском кресле. Простолюдин рождается без дара и живёт на положении человека второго сорта — не потому что глупее или слабее, а потому что у него нет силы, способной уравновесить чужую магию. Ты сам это знаешь лучше многих.
Алхимик дёрнул щекой. Знал. Он рос в этом мире и испытал на собственной шкуре всё, о чём я говорил.
— Улучшения Реликтами, — продолжил я, — может получить почти каждый. Не нужен дар. Не нужна голубая кровь. Нужны здоровое тело и готовность пройти курс. Понимаешь, что это значит?
— Уравнитель, — произнёс Зарецкий медленно.
— Именно. Мир сдвинется. Знать поначалу будет смотреть на улучшенных бойцов как на инструмент, на очередную игрушку для князя. Они не заметят, что в мире возникает новая сила. Сила, которая не привязана к сословию, не передаётся по наследству и не зависит от милости мага с голубой кровью. И эта новая сила рано или поздно посмотрит вокруг и задастся вопросом: а почему мы терпим порядок, при котором простолюдины живут на положении скотины?
— Насчёт наследования, — собеседник поднял палец, и в голосе его зазвучали нотки учёного, вынужденного поправить собеседника. — У нас пока недостаточно данных, чтобы утверждать, что улучшения не передаются потомкам. Первому потоку полтора года. Ни один усиленный боец ещё не завёл ребёнка после процедуры. Мы попросту не знаем, как изменённый Реликтами организм повлияет на следующее поколение. Возможно, дети усиленных бойцов унаследуют улучшения или их часть. Возможно, нет. Пока это слепое пятно.
Я кивнул, принимая поправку. Алхимик был прав, и раздражаться на его дотошность было бы глупо. Именно за эту дотошность я его и ценил.
— Учтём, — сказал я.
Зарецкий тем временем медленно покачал головой, обдумывая мои слова.
— Звучит красиво, — сказал он. — А на практике?
— На практике это похоже на создание огнестрельного оружия, — ответил я. — Порох принёс много горя. Войны стали кровавее. Людей гибло больше. И всё же порох уравнял слабого с сильным. У забитого крестьянина нашлась дедовская винтовка, и грабитель, привыкший отнимать всё безнаказанно, вдруг обнаружил, что за добычу приходится платить кровью. Гораздо проще заставить аристократов считаться с простолюдинами, когда у последних тоже есть сила.
— Идеалистично, — заметил собеседник, но без сарказма.
— Прагматично, — возразил я. — Я не утверждаю, что мир станет добрее. Мир станет сложнее. Появятся новые конфликты, новые проблемы. Кто-то воспользуется силой во зло. Это неизбежно. Вопрос в том, что лучше: однополярный мир, где аристократы с магическим даром безраздельно властвуют над всеми, или двухполярный, где у каждой стороны есть козыри и приходится договариваться?
Александр прошёлся вдоль ряда реакторов, касаясь пальцами корпусов, словно ему требовалось ощущение металла под рукой, чтобы думать. Он молчал долго, и я не мешал ему. У этого парня хватало гордости, чтобы не соглашаться слепо, и хватало ума, чтобы не отвергать аргументы из упрямства.
— Хорошо, — сказал он наконец, остановившись возле экстрактора. — Допустим, я принимаю вашу логику. Риски есть, они реальны, но альтернатива хуже. Оставить всё как есть — значит оставить простолюдинов в рабстве, а знать — без противовеса. Я этого не хочу.
— Рад, что мы на одной стороне.
Он повернулся, и я заметил нечто новое в его глазах. Огонь, который загорелся, когда я впервые показал ему оборудование, вернулся, но уже другой — не детский восторг, а холодное пламя человека, принявшего решение.
— Есть кое-что, о чём я хотел рассказать вам ещё до этого разговора, — Зарецкий понизил голос, хотя мы по-прежнему оставались одни. — В процессе работы с пятью потоками я обнаружил перспективную комбинацию Реликтов. Другой состав, другая последовательность введения. По моим расчётам, она поднимает показатели бойцов ещё на сорок-шестьдесят процентов по сравнению с базовым курсом.
Я замер.
— Ты уверен?
— Уверен в расчётах, — алхимик поднял руку, предупреждая преждевременный оптимизм. — Практических испытаний не было. Загвоздка в другом: новая комбинация слишком агрессивна для обычного организма. Её выдержит только тело, уже прошедшее базовое усиление. Получается двухступенчатая система. Сначала первый курс, потом, после адаптации, второй.
Я помолчал, переваривая услышанное. Двухступенчатая система означала преимущество, которое можно дозировать. Внешним заказчикам — первая ступень. Своим бойцам — обе.
— Это мы пока придержим, — сказал я. — Чужим правителям предложим базовый курс. А наших людей улучшим по полной программе. Пусть у моих солдат сохраняется преимущество перед теми, кого мы улучшаем для других.
Зарецкий кивнул.
— Я так и подумал, что вы скажете именно это. Есть ещё одна хорошая новость. Всё оборудование, которое здесь стоит, — он обвёл рукой зал, — может радикально изменить сам процесс усиления. Вы знаете, как я работал до сих пор? Каждый курс — три месяца ручной работы. Я сам готовил составы в полевой лаборатории, сам дозировал, сам контролировал реакции организма. Реликты толок в ступке, экстракты выпаривал на водяной бане, смешивал компоненты, полагаясь на чутьё и опыт. Качество каждой партии чуть-чуть отличалось от предыдущей. Масштаб — десятет бойцов за раз, и то с натяжкой, потому что я один, а процесс требует моего постоянного присутствия. Ремесленная мануфактура, если называть вещи своими именами.
Он подошёл к дистилляционной колонне и положил ладонь на полированный металл.
— Теперь у меня есть промышленные алхимические реакторы вместо лабораторных колб. Герметичные сосуды из специальных сплавов, способные работать под давлением и при высоких температурах. Реакции пойдут стабильнее, чище, воспроизводимее. Качество каждой партии будет идентично предыдущей. Дистилляционные и экстракционные установки заменят мою ступку и водяную баню. Чистота компонентов с шестидесяти-восьмидесяти процентов при ручной обработке поднимется до девяноста пяти и выше. А это напрямую влияет и на эффективность, и на безопасность курса.
— И на сроки, — добавил я.
— Именно, — Зарецкий щёлкнул пальцами. — Прецизионные весы, калибровочные приборы, магические анализаторы, микроскопы с рунным усилением. Всё это позволит перевести процесс из моей головы в воспроизводимый протокол. Протокол, который может выполнять обученный техник, а не только я. Мне нужно всё точно посчитать, но по предварительным прикидкам курс усиления сожмётся с трёх месяцев до двух, а то и до одного. Побочные эффекты снизятся. Масштаб вырастет: сотни бойцов параллельно, а не последовательно.
Я почувствовал, как в груди поднимается тёплая волна удовлетворения — та самая, которую я привык ощущать, когда план, выстроенный в голове, начинает обретать плоть. Генератор работал. Оборудование ожило. Алхимик видел путь вперёд. Фрагменты мозаики, прежде разбросанные, начали складывались в одну картину.
— Если вы хотите вывести всё это на рынок, — Зарецкий посмотрел мне в глаза, — мне понадобится команда. Я не смогу тянуть это один, даже с помощью Соболевой. Техники для обслуживания оборудования, лаборанты для подготовки составов, целители для контроля состояния бойцов во время курса. Минимум человек двадцать на первом этапе, а когда пойдут чужие заказы — вдвое больше.
— Команда будет, — ответил я без колебаний. — Составь список: кто нужен, какие квалификации, сколько человек на каждую позицию. Начнём набирать уже сейчас. До тех пор работай с тем, что есть, и считай. Каждая цифра, каждый расчёт — на вес золота.
Зарецкий выпрямился и впервые за весь разговор улыбнулся. Улыбка вышла кривоватая, как всегда у него, но глаза за ней светились по-настоящему.
— Значит, я больше не единственный исполнитель, — сказал он, и я понял, что эта мысль давила на него давно, хотя он никогда не жаловался.
— Ты получишь должность главного технолога, — поправил я. — Человек, который создал процесс и понимает его лучше всех живущих на этой земле. Твоё дело — думать, разрабатывать, улучшать. Рутину возьмут на себя другие. Твоё время слишком дорого обходится, чтобы лично толочь Реликты в ступке, когда голова твоя должна быть занята вещами посерьёзнее.
Зарецкий кивнул, провёл ладонью по щетине и отошёл к рабочему столу у дальней стены, где уже лежали его записные книжки, привезённые из Угрюма. Открыл верхнюю, пролистал до чистой страницы, достал карандаш.
Рокот генератора, проникавший через камень из соседнего отсека, заполнял тишину ровным басовитым гулом. Голубоватое свечение Эссенции в приёмных узлах реакторов мягко подсвечивало стерильный зал, и я подумал, что этот зал через несколько месяцев станет самым важным помещением на всей планете. Местом, которое изменит расстановку сил в мире, сломает монополию аристократов на силу и даст простолюдинам шанс, которого у них не было никогда.
Если, конечно, мы успеем запустить всё это прежде, чем Бастионы найдут нас.
***
Кабинет Иллариона Фаддеевича Потёмкина освещался единственной лампой с зелёным абажуром, бросавшей мягкий конус света на столешницу из морёного дуба. Остальное пространство тонуло в полумраке, который смоленский князь предпочитал яркому свету. В полумраке лучше думалось, а думать в последние месяцы приходилось много.
Перед ним лежала папка с грифом «Для личного ознакомления», переданная секретарём двадцать минут назад. Листы были отпечатаны на тонкой рисовой бумаге, которая сгорала дотла от прикосновения пламени, не оставляя пепла. Стандартная предосторожность аналитического отдела. Потёмкин перечитывал доклад во второй раз, и с каждой строчкой пальцы его, барабанившие по столешнице, замедлялись, пока не замерли вовсе.
Данные были косвенными. Ни одной фотографии, ни одного прямого свидетельства. Аналитики работали с тем, что могли собрать снаружи, не проникая за периметр, и их выводы строились на цифрах, которые отказывались складываться в безобидную картину.
Объёмы грузов, входящих в Гаврилов Посад, превышали потребности острога с населением в тысячу человек примерно вчетверо. Стройматериалы, металл, трубы, арматура, строительное литьё от демидовских мануфактур шли потоком, который был бы уместен для возведения небольшого города, а не для содержания опорного пункта на границе Пограничья. Перемещение людей вызывало ещё больше вопросов. В Посад прибывали специалисты, не имевшие никакого отношения к добыче Реликтов. Расход Эссенции, который удалось оценить по закупкам через посредников и союзников Платонова, в несколько раз превышал то, что мог потреблять даже самый амбициозный добывающий комплекс.
Потёмкин откинулся в кресле и сцепил пальцы перед собой, уперев подбородок в костяшки. Цифры складывались в картину, которая не имела невинного объяснения, и всё же в ней зияла дыра. Аэромант, наблюдавший за Посадом с высоты до своей ликвидации в феврале, фиксировал обычный острог: бараки, склады, периметр охраны, грузовые площадки. Ничего, что оправдывало бы четырёхкратное превышение грузопотока. Ноту протеста по поводу гибели разведчика Потёмкин отправил, преследуя единственную цель — понаблюдать за реакцией, но Платонов не потрудился ответить. Молчание сказало больше, чем любое опровержение.
Именно в этом несоответствии и крылся ответ. Горы стройматериалов входили в Посад и растворялись, не оставляя следа на поверхности. Десятки специалистов прибывали и исчезали за периметром, не появляясь ни на строительных площадках, ни в добывающих бригадах. Расход Эссенции, не объяснимый никакой наземной деятельностью. Вывод, к которому пришли аналитики, был единственным, который сводил все противоречия воедино: основное строительство шло под землёй. Сверху смотреть было попросту не на что.
Илларион Фаддеевич перевернул страницу. Технологический шпионаж подтверждал выводы аналитиков. Артефакт-жучок, заброшенный в одну из грузовых повозок, следовавших в Посад, фиксировал данные на поверхности на протяжении сорока минут, прежде чем был обнаружен и уничтожен контрразведкой Платонова. Под землю, увы, жучок попасть не успел. И всё же cорока минут хватило, чтобы записать вибрации грунта, характерные для работы тяжёлого оборудования в замкнутом подземном пространстве, зафиксировать акустические сигнатуры, которые аналитик с двадцатилетним стажем работы в Смоленском Бастионе определил как «с высокой вероятностью соответствующие функционированию промышленных установок класса, используемого в Бастионных производствах», и отметить кратковременные всплески магической активности вблизи нескольких точек внутри периметра города, возникавшие и гаснувшие с регулярностью, характерной для шлюзов или запирающих контуров. Просканировать возможные подземелья жучок не сумел: аналитики так и написали в докладе — «глубинное сканирование невозможно, причины не установлены».
«С высокой вероятностью». Потёмкин поморщился. Формулировка прекрасно иллюстрировала ситуацию: достаточно, чтобы понимать, что происходит, и совершенно недостаточно, чтобы предъявить кому-либо.
Князь закрыл папку, положил на неё обе ладони и несколько минут сидел неподвижно, рассматривая собственные руки в конусе зелёного света. Ухоженные пальцы, серебряный перстень с фамильным гербом на безымянном, аккуратно подстриженные ногти. Руки человека, привыкшего управлять, не прикасаясь к грязной работе лично.
Платонов строил Бастион…
Собственный Бастион, с промышленным оборудованием, генераторами и производственными мощностями, в подземельях мёртвого города, доверху набитого Реликтами. И строил он его, по всей видимости, на базе минской документации, вывезенной после войны с Орденом Чистого Пламени. Того самого оборудования, которое полвека ждало своего часа в законсервированных корпусах, пока орденские фанатики жгли еретиков наверху. Теперь Платонов собирал эту промышленную мощь заново, под своим контролем, на своей территории, в месте, куда ни одна разведка не могла добраться физически.
Потёмкин встал и подошёл к окну. Ночной Смоленск простирался за стеклом привычным пейзажем: огни Бастиона на холме, силуэты башен, редкие фары автомобилей на проспекте. Князь смотрел на город, который строил и защищал всю свою жизнь, опираясь на информацию как на главное оружие, и впервые за долгие годы ощущал нечто, напоминающее тревогу.
Проблема заключалась не в самом факте строительства. Проблема заключалась в последствиях. Если Платонов запустит полноценный Бастион, он в одночасье перестанет быть амбициозным региональным князем и превратится в самостоятельного игрока стратегического масштаба, независимого от системы квот и специализаций, на которой держался весь мировой порядок. Блокада, организованная с таким трудом и стоившая столько политического капитала, утратит смысл. Князья, которых Потёмкин месяцами убеждал в опасности владимирского «выскочки», обнаружат, что выскочка больше не нуждается в их поставках. А Бастионы, привыкшие контролировать технологическое развитие княжеств через дозированные поставки, столкнутся с конкурентом, которого не смогут задушить ни эмбарго, ни дипломатическим давлением.
Как писал Макиавелли, болезнь в начале трудно распознать, но легко излечить; запущенная же — легко распознаётся, но с трудом поддаётся лечению. Он распознал болезнь поздно. Возможно, слишком поздно.
Илларион Фаддеевич вернулся к столу, налил коньяк из хрустального графина, едва пригубил и поставил бокал, не допив. Привычка. Коньяк помогал думать, когда проблема была тактической. Эта проблема была стратегической, и думать следовало на трезвую голову.
Обнародовать добытые данные было бы ошибкой, и причин тому хватало с избытком. Прежде всего, улики оставались косвенными. Совещание, на котором Потёмкин продавил решение об усилении разведки, предполагало конкретный результат: обнаружение Бастиона. Такого результата у него не было. Имелся несоразмерный грузопоток, вибрации грунта с артефакта-жучка и аномальный магический фон. Платонов без труда объяснит всё расширением добычи Реликтов, укреплением острога, геомантическими работами по стабилизации подземных пустот. Голицын с удовольствием примет любое из этих объяснений. А Потёмкин вместо того, чтобы прижать противника к стене, подарит ему бесплатную подсказку: вот что мы засекли, вот где у тебя течёт, вот что надо спрятать получше. Платонов закроет бреши в маскировке, и следующая попытка обнаружить что-либо станет многократно сложнее.
Далее. Разведку против Платонова могли вести все участники совещания, это было согласовано открыто, хотя по факту этим активно занимался только сам князь Смоленский, остальные не стали тратить время и силы. Вот только за каждой полученной уликой стояли конкретные агенты и конкретные точки доступа. Раскрыть результаты означало показать Платонову и его контрразведке, что именно Смоленск умеет и откуда черпает сведения. Глава разведки Угрюма, судя по имеющимся данным, был специалистом толковым: жучок нашёл оперативно, так же шустро вычислил подставного каменщика, затем срезал аэроманта. Дарить такому человеку карту собственных возможностей Потёмкин не собирался. Вдобавок даже если политический ущерб от обнародования окажется приемлемым, Платонов по характеру улик мгновенно вычислит методы сбора и закроет каждую щель. Сейчас у Потёмкина хотя бы имелся ручеёк информации, тонкий и ненадёжный, но позволявший отслеживать происходящее. После публикации не останется ничего.
Наконец, коалиция. Формально решение об ультиматуме может быть принято от имени всех участников совещания. На практике Потёмкин остался единственным, кто сохранил и волю, и ресурсы для противостояния с Платоновым. Ультиматум, подписанный одним князем, переставал быть позицией Содружества и превращался в личную претензию. А на личные претензии молодой владимирский выскочка отвечал предсказуемо и жёстко.
Всё сводилось к одному: предъявить косвенные улики сейчас означало растратить с таким трудом добытую информацию без какого-либо практического результата. Как говорил Сунь Цзы, когда ты способен, показывай слабость; когда ты не способен — показывай силу.
Потёмкин сел за стол и побарабанил пальцами по полированной поверхности, перебирая варианты. Можно организовать «независимое расследование» через подставных лиц. Слишком долго. Наглец к тому времени может уже запустить Бастион на полную мощность. Можно передать материалы Посаднику, подсветив риски в торговле. Нет, тот слишком тесно спелся с Платоновым, говорят, в его Академии уже появились целевые программы обучения для простолюдинов, финансируемые Новгородом. Вадбольский далеко и обожжён после истории с драконом.
Даже в собственном доме не всё было гладко. Кирилл в последние месяцы стал невыносим: подписался в Пульсе на полдюжины оппозиционных каналов, демонстративно цитировал за ужином чьи-то памфлеты о «новом укладе», а на прошлой неделе отказался присутствовать на приёме в честь делегации из Бастиона, заявив, что не желает пожимать руки людям, которые торгуют будущим отчизны. Мальчишка читал восторженные отзывы о реформах Платонова в Угрюме и не понимал, что восхищается человеком, который методично уничтожал всё, на чём строилось благополучие их семьи. С ним давно следовало поговорить серьёзно. Но не сейчас… Сейчас были дела поважнее.
Прямых союзников среди действующих князей, готовых открыто выступить против Платонова, становилось всё меньше.
Илларион Фаддеевич откинулся в кресле, машинально пригладил аккуратную бородку и посмотрел на магофон, лежавший на краю стола рядом с папкой. Был один человек, с которым он уже обсуждал координацию действий против Платонова. Тот самый собеседник, позвонивший после вторжения во Владимир и предложивший коалицию. Мягкий задушевный голос, стальные интонации под бархатом, литературные отсылки и непринуждённое давление, замаскированное под дружеский совет.
Коалиция, которую они обсуждали тогда, формально распалась после гибели Шереметьева и Щербатова. Четверо инициаторов экстренного Совета князей превратились в двоих — Потёмкина и Вадбольского, причём последний после разгрома князей Костромы и Ярославля вёл себя тише воды. Следовало признать: Платонов методично уничтожал или нейтрализовал каждого, кто вставал на его пути, и делал это с эффективностью, которая внушала, как бы выразился Суворин, «глубокое уважение, граничащее с беспокойством».
Потёмкин принял решение. Он протянул руку к магофону и набрал знакоиый номер. На третьем гудке линия щёлкнула, и знакомый голос произнёс:
— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич. Признаться, ждал вашего звонка.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.