Император Пограничья 32
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 31
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 31
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Сигурд опустил руку с магофоном, и в наступившей тишине я услышал перекличку ночного караула за окном.
Генерал Буйносов-Ростовский отодвинул тарелку. Аронов поставил бокал и подливать не стал. Оба смотрели не на шведа, а на меня, принимавшего решения за этим столом.
Я в свою очередь смотрел на Василису. Не убирая пальцев с предплечья Сигурда, она просчитывала варианты, и по её лицу было видно, как быстро она перебирает их один за другим и отбрасывает. Ехать с ним означало бросить лабораторию в Академии, брата Мирона и всё, что она три года строила в Угрюме, а заодно поступиться долгом и собственными замыслами. Остаться означало оставить Сигурда одного разбираться с отцом и последствиями этого скандала. Третьего выхода она не видела, и по скулам у неё пошла краска, верный признак злости от задачки без решения.
Сигурда тянуло в три стороны. Я понял это по магофону, так и оставшемуся у него в руке. Наследник Домена обязан вернуться по слову конунга. Сын обязан вернуться по слову отца. О третьем он думал наверняка: мысль бросить корону и остаться не отпускала его весь год. Этот выход ему уже закрыла та самая женщина, державшая его сейчас за руку, и она же объяснила почему. Он знал, что это не выход, и всё равно к нему мысленно возвращался. Это читалось у него в глазах.
Тысячу лет назад, чтобы поссорить конунга с сыном, нужен был сладкоречивый придворный шептун и год работы. Теперь хватает выпуска новостей и одного вечера, и это, мать его, называется прогрессом.
Эрикссон мотнул головой и направился было к выходу.
Паника в таком положении начинается с одного движения и за минуту охватывает всех в помещении. Один встаёт из-за стола, второй идёт собирать вещи, третий, не подумав, говорит слова, которых потом не вернёшь. Минуты на это я им не дал.
— Сядь, Сигурд, — я не повысил голоса. — Оба сядьте. Сейчас спокойно, разберёмся.
Он ответил мне тяжёлым взглядом. За один вечер ему уже второй раз приказывали, и сейчас кронпринц явно решал, обязан ли подчиниться ещё и мне. Потом он сел. Василиса опустилась рядом, так и не выпустив его руки.
— Давай по порядку, — продолжил я. — В новостях показали не то, что случилось в реальности, и показали намеренно. Значит, это не ошибка, а работа моих врагов. Теперь смотри, куда они бьют. Не по мне: такой картинкой меня не возьмёшь, я и так у них в каждом выпуске то устои расшатываю, то у дворян честно нажитое имущество отбираю. Бьют по тем, кто стоит рядом, чтобы отколоть их от меня по одному. Сегодня ты, завтра кто-нибудь ещё. А в таком положении первым делом фиксируют факты, пока чужая версия не стала единственной.
— Отец видел то, что видел, — глухо отозвался Сигурд.
— Отец видел выпуск. Выпуск делали люди, и у людей есть имена. У меня же другое: восемь тысяч свидетелей, видевших, с кем ты дрался. Железных псов, стоявших там под своими знамёнами не получится вычеркнуть из истории при всём желании. Это первое. Второе: с твоим отцом я буду говорить сам. Не через тебя и не через посла, а лично. И третье.
Перед третьим я помолчал. Это обещание весило куда больше всего сказанного до него.
— В Детройте я дал тебе слово насчёт Свена. Астрахань взята, руки у меня развязаны. С этого дня я за Свена берусь всерьёз: подключу Оболенского, алхимиков, врачей, артефакторов и пущу в ход всё, что у меня есть.
Швед молчал долго. Когда он заговорил, акцент из его речи ушёл.
— Отец сказал: немедленно…
— Я слышал. Телепортироваться на родину ты всё равно не сможешь. На обратный путь уйдёт время. Прошу об одном: не пори горячку. Дай мне раскидать дела здесь и оставить город в надёжных руках. После этого едем вместе, и с конунгом поговорю я.
Он посмотрел на Василису. Коротко кивнув ему, она отпустила его руку, и тревожная алая краска с её лица сошла.
— Хорошо, Прохор, — Сигурд положил магофон на стол экраном вниз. — Спасибо!
Буйносов-Ростовский придвинул тарелку обратно, Аронов налил себе вина. Никто из них не делал вид, что ничего не случилось. В происходящем снова появился порядок, и ужин продолжился.
***
Наутро я уже сидел в кабинете покойного князя и принимал первых посетителей. Комната была угловая, с двумя окнами на порт, обставленная так, чтобы гость понимал, к кому пришёл: дубовые панели до потолка, стол размером с лодку, за спиной хозяина карта дельты со всеми протоками. Ни одной бумаги на столе не лежало. Вадбольский даже кабинет устроил под себя: держал дела в голове и в сейфе, а не на виду. Левую руку окончательно привели в порядок, поэтому я мог писать правой, не отвлекаясь на неприятные ощущения, то и дело ловя ездившую по столу тетрадь.
Княгиню никто не объявил, хотя следовало бы. Дверь открылась в назначенный час, и Регина Несторовна Вадбольская вошла сама, не дожидаясь дворецкого.
Ей было лет сорок пять. Высокая, сухощавая, она держала спину прямо и напряжённо, почти не двигая плечами. Чёрное платье глухого кроя, без единого украшения, сидело безупречно и только подчёркивало, насколько тщательно она собралась перед этой встречей. Тёмные волосы с проседью вдова стянула в строгую причёску, не оставив ни одной выбившейся пряди; в её положении такая аккуратность явно стоила усилий. Я бы не назвал её красавицей даже в молодости, но в ней определённо чувствовалась порода. Высокие скулы, тонкие губы, глубокие складки у рта. Глаза не заплаканы. Только сцепленные перед собой руки её и выдавали: костяшки пальцев побелели. Обручальное кольцо она сняла перед тем, как идти сюда: на пальце белела незагорелая полоска кожи.
— Ваше Высочество.
— Ваша Светлость. Садитесь, — я приглашающе повёл рукой
Она не села, и настаивать я не стал: стоя ей было легче держать спину.
— Я не отниму много времени, — начала она. — Дом, в котором вы сидите, при моём покойном муже жил по своим правилам. Вам они, полагаю, известны в общих чертах.
— В общих чертах, — бесстрастно отозвался я.
— Тогда вы знаете, что муж решал здесь не один. За ним стояла дюжина родов, у которых в дельте свои мануфактуры, промыслы, причалы. Все эти влиятельные люди ходили в этот дом решать свои дела, сколько он им правил, — она помолчала. — Мужа больше нет, и ходить им теперь некуда.
— Найдут куда. Где-то за неделю, не больше, — небрежно добавил я.
— Найдут, — согласилась она. — Вопрос, к кому. Меня они знают с моей свадьбы, Ваше Высочество. Вас они видели вчера, когда вы въезжали в ворота, а до этого мой муж стращал их рассказами о том, как вы разденете их до исподнего, отобрав крестьян и землю.
С тяжёлым вздохом я вспомнил собственные слова, обращённые вечером к Сигурду.
Говорил же…
— Без моего слова они вас не признают, а слова я пока не дала, — подытожила Регина Несторовна.
Смысл этого бенефиса был мне очевиден. Она пришла торговаться, а не просить, хоть и держалась только силой воли.
Во Владимире, три года назад, я бы выслушал её до конца и с интересом. Армии, способной удержать целое княжество, у меня тогда не было, а власть, которую держат одни штыки, живёт ровно до того дня, когда штыки уходят из столицы. Поэтому мне нужна была не покорность бояр, а их доверие, и я пошёл на выборы через Боярскую думу: знать, избравшая меня сама, уже не могла звать меня узурпатором, а каждый боярин с дружиной лишался повода спросить, почему мне можно, а ему нет. Сабуров взял престол силой и не продержался и полугода, и этот урок я тогда помнил хорошо.
Здесь всё обстояло иначе. В Астрахань я въехал следом за собственной репутацией. Чем кончается вражда со мной, здесь знали заранее. За мной стояла вертикаль, которую я строил с первого дня в Угрюме: приказы, сыск, гвардия, люди, умеющие считать и умеющие принуждать. Законность мне давали не астраханские дворяне, а сила и всё, что я успел сделать до них. Знать могла сколько угодно ставить палки в колёса, и кто-нибудь непременно попробует, только эту войну они проиграют без вариантов. Потому что к первому бою уважаемые дворяне подойдут уже с проигранной позицией.
Блеф следовало пресечь сразу, не торжествуя: побеждённому не показывают, как дёшево стоила его последняя карта.
— Признают, Регина Несторовна, — жёстко отрезал я. — Астрахань не первое княжество, которое я беру, и как добиться послушания от жителей только что взятого города, я знаю. Здесь стоит моя армия. Жалованье астраханским солдатам и органам проавопорядка с этой недели платит моя казна. Порт откроют мои люди, и ни один боярин со складом там не вывезет товар без моего разрешения. Они признают меня, и вас об этом не спросят.
Собеседница выслушала это, не изменившись в лице. Торг, ради которого она пришла, ещё не начался, а её первый козырь, липовый напрочь, уже отбили. Я видел, как она подбирается к сути, взвешивая первое слово. Начать я ей не дал.
— Прежде чем вы озвучите, чего добиваетесь, скажу главное. Вам и вашим детям ничего не грозило и не грозит. Пленных я всю войну отпускал по домам, семью побеждённого трогать не собираюсь. Вам незачем торговаться со мной, княгиня. Не буду вас задерживать, — всем видом я показал, что разговор закончен.
Она осталась стоять. Секунды проходили, а я ждал, что она, повернувшись, пойдёт к двери. Вместо этого пальцы её разжались, и она заговорила.
— Моего мужа, упокой Господь его душу, навещало множество гостей, которых в этом доме не называли по именам: представители Гильдии Целителей, княгини Одоевская, Восточного Каганата и поставщиков живого товара из Персидских сатрапий и Афганских эмиратов. Имена я знаю.
Не давая мне ответить, она стала их называть.
Я слушал и понял, что происходит, раньше, чем она дошла до третьего имени. Ей сказали, что детей не тронут, однако прожитые с Вадбольским годы научили её таким обещаниям не верить. Я знал князя достаточно хорошо: он закрывал глаза на торговлю рабами и наркотиками, обещал наёмникам деньги, которых не собирался отдавать, а собственных пленных солдат велел перебить, когда решил, что свидетели ему не нужны. Годы, прожитые рядом с таким человеком, приучают ждать от обещания подвоха, а не исполнения. Одного разговора со вчерашним врагом недостаточно, чтобы эта привычка исчезла, каким бы порядочным враг ни казался. Значит, моё слово она за гарантию не считала. За безопасность детей, по её убеждению, всё равно требовалось заплатить, а единственным, что у неё осталось, были сведения о грязном белье мужа. Вот ими она и расплачивалась за то, что уже получила даром.
Слушая её откровения, я узнал двух человек из списка: первого назвал Мамлеев, выдавая под Болтуном брянский канал связи с Астраханью. Вторым оказался Скуратов-Бельский из Гильдии Целителей, бывавший здесь наездами. Остальные имена я слышал впервые. Для самой Астрахани список уже ничего не менял. Это был задел под то, что будет после неё.
Когда она закончила, я закрыл тетрадь. Благодарить её было не за что, и княгиня бы не приняла благодарности: она платила, а не дарила.
— Теперь о детях, — сказала Регина Несторовна. — Вы сказали, что им ничего не грозит. Я хочу знать, что с ними будет.
— Давайте по порядку, начнём со старшего. Трофим, если я ничего не путаю.
— Трофим. Ему двадцать три, он учится в Академии в Москве, и до войны муж не собирался его оттуда забирать.
Старшего я видел в бумагах: маг, ничем не выдающийся ни рангом, ни характером. Знамени, за которое могло бы уцепиться местное дворянство или мои враги, из него не выйдет — по информации от Коршунова харизмы и воли у парня, как у мокрого носка.
— Он доучится в Академии, получая содержание из астраханской казны. После этого волен идти и заниматься, чем хочет, но я бы на его месте уже начал думать о профессии со стабильным заработком.
То есть ближайшие несколько лет он будет жить на деньги человека, из-за вражды с котором погиб его отец. За него не встанет никто, и поймёт это даже самый недалёкий заговорщик.
Собеседница чуть расслабилась и кивнула, принимая, что синекуры её старший сын не получит.
— Агриппина, — княгиня впервые отвела глаза от меня к двери. — Девятнадцать. Она просит принять её. Я запретила, она пришла всё равно и ждёт за дверью.
— Пусть войдёт.
Дочь походила на мать осанкой, а лицом на отца: широкие отцовские скулы и его же тяжёлый взгляд из-под ровных бровей. Она пришла в тёмном, но не чёрном платье, коротко поклонилась и заговорила сама, не дожидаясь вопроса.
— Ваши люди с утра сверяют склады на нижней пристани с отцовской описью. По документам их сорок один. На самом деле сорок четыре, и три лишних вы не найдёте, потому что расположены они в ином месте и записаны на людей, которых в Астрахани никогда не водилось. Там лежат Реликты и яды. Там же держат невольников. Адресов у меня нет, зато дорогу я знаю и могу провести.
Она говорила ровно, глядя мне в лицо, а не в пол.
— И это не всё. Я росла здесь, а не в академии, Ваше Высочество. Отец брал меня с собой по делам с десяти и был уверен, что так уделяет дочери время. Мне известно многое, потому что на девочку никто не смотрит, а девочка всё слышит. Я знаю, кому в порту платили, какие суда пропускали без досмотра, по чьей метке их узнавали и кто из досмотрщиков получал за это долю.
— Зачем вы всё это мне говорите, княжна?
— Замуж дочь Вадбольского теперь никто не возьмёт, — недрогнувшим голосом констатировала Агриппина, — а в имение к матери мне ехать незачем. Я хочу работать. На вас! Я слышала, что у вас во Владимире женщины возглавляют Приказы… — последняя фраза не билась с прозвучавшим выверенным текстом, выдавая робкую, не до конца оформившуюся мечту о независимости деле, которым можно гордиться.
Мать смотрела в окно, сжав губы в нитку.
С первой фразы я понял, что княжна мне пригодится. На службу она просилась сама, значит, сведения принесла как плату за место. По ним можно было судить о её знаниях, но не о верности. У дочери Вадбольского много причин желать мне зла. Поэтому я хотел увидеть её подлинный характер, и на ум мне пришла одна мысль…
— Сутки, — я отодвинул тетрадь. — Суда и досмотрщиков назовёте сегодня. К складам поведёте сами. С вами поедет Лихачёва, она найдёт вас через час. Через сутки жду вас здесь. Мне нужно всё, чего нет в бумагах вашего отца.
Проверить её сведения просто, и Агриппина понимала это не хуже меня. Суда либо найдутся там, где она указала, либо нет. Таможенников ночью возьмут и допросят по одному; если показания сойдутся, значит, здесь она не солгала. На трёх складах либо найдут запрещённый груз, либо её рассказ рассыплется, как карточный домик.
Она кивнула и вышла, не взглянув на мать.
— Младший сын Платон, — княгиня дождалась, пока дверь закроется. — Ему четырнадцать.
— Уезжает с вами.
Она ждала, что я скажу куда.
— В имение вашего рода, не Вадбольских. Вы урождённая графиня Мансурова, если я верно помню, а их имение находится в Тамбовском княжестве. Содержание вам назначено, бумагу получите сегодня. Возвращаться в Астрахань вам не запрещено.
— Но не стоит.
— Не стоит, — согласился я.
Умная женщина.
Поклонившись коротко, она вышла, всё так же прямо держа спину. Полоса на пальце осталась перед глазами дольше её лица: кольцо она сняла ещё до того, как вошла в этот кабинет, и вместе с ним оставила за дверью имя мужа. Решение это она приняла сама.
***
Вторая просительница пришла к вечеру того же дня, и дворецкий, докладывая о ней, запнулся на профессии гостьи и произнёс его вполголоса. В кабинете к тому часу зажгли лампы, порт за окнами накрыла темнота, и только на нижней пристани горели прожекторы: там разгружали первое судно, пришедшее после снятия блокады.
Жанну в Астрахани знали все, кто хоть раз бывал в городе с деньгами. Незаконнорождённая дочь графа Баранцова, именем которого она не бросалась, хотя весь город знал, кто её отец, а также любовница Вадбольского. Последнее и создавало для неё тепличные условия. Она держала публичный дом на Каспийской улице, и покойный князь покровительствовал ей так долго, что город привык считать её частью его дома.
Ей было около тридцати, и красота у неё сочеталась с тем редким обаянием, которое замечаешь не сразу, а потом уже трудно отвести взгляд: тонкие черты, живые карие глаза, спокойная улыбка и уверенная манера держаться. Одевалась она элегантно и дорого, без показной роскоши: лазурное платье из хорошей ткани безупречно сидело по фигуре, узкий пояс подчёркивал талию, а ворот и рукава были отделаны тонкой вышивкой в тон. Из украшений она носила только кольцо с тёмным камнем.
В кресло она села сразу, не дожидаясь приглашения, и в этом чувствовалась не наглость, а привычка: садиться при князе ей разрешили всегда. Правда, сделав это она поморщилась, явно осознав свой промах с точки зрения этикета. На карту реки у меня за спиной она взглянула мельком и без интереса. Её она знала наизусть.
— Полагаю, Ваше Высочество, вы знаете, кто я, — начала она.
— Знаю.
— Тогда не стану утомлять вас предисловиями. До недавнего времени у меня имелся покровитель. Больше его нет, а город как раз выбирает, кому теперь принадлежит право говорить громче остальных. В такие дни заведение вроде моего быстро привлекает людей, которые принимают перемену власти за разрешение забыть о правилах. Я предпочитаю не ждать, пока они ошибутся на мой счёт. Раз уж выбирать нового защитника всё равно придётся, разумнее первой прийти к тому, у кого сейчас больше всего влияния и силы.
Последнюю фразу она произнесла с лёгкой улыбкой, будто речь шла о выборе поставщика вина, а не о человеке, взявшем город в ходе войны.
Положение своё Жанна описала исчерпывающе. Оставалось узнать цену.
— Что вы мне принесли?
Она выдержала короткую паузу.
— Сардара Тагирова.
Имя это меня интересовало с того момента, как Лихачёва и Крестовский выпотрошили Шереметьева под Берлином. По тому, как спокойно она следила за моей реакцией, Жанна знала цену этой информации не хуже меня.
— Этот человек распоряжался местным невольничьим рынком, а многие его клиенты бывали на моей улице. Люди удивительно разговорчивы там, где уверены, что их слушают только красивые женщины. Я знаю, где он хранил свой живой товар перед отправкой, кто в порту пропускал его суда, и с кем он вёл дела. Насколько я слышала, вы особенно деятельны там, где обижают сирых и убогих. Тагиров даст вам прекрасный повод не изменять своей привычке, — лёгкая светская насмешка сопровождалась у неё столь обезоруживающей улыбкой, что даже не хотелось на неё сердиться.
— Где он сейчас?
— Всё ещё здесь. Пытался покинуть город, но безуспешно. Последние суда ушли с наёмниками, собственных у него нет, а выходить в Каспий при наличии ваших катеров человек его ремесла не станет. Сейчас он сидит в доме за рыбными рядами и очень надеется, что у победителей найдутся дела поважнее.
Надежду Тагиров питал напрасно.
Жанна рассказывала без торопливости и без попытки придать своим сведениям дополнительный вес. Всё это годами происходило в нескольких улицах от её дома, и она просто запоминала то, что другие считали безопасным произносить рядом с располагающей к себе женщиной. Я записывал. К концу рассказа у Крестовского появилась работа на эту ночь. По второй из трёх задач, для которых мне требовалась вся Астрахань, а не одна голова Вадбольского, этого хватало.
— Раз покупателей вы знаете поимённо, спрошу и об одном госте, — сказал я. — Менталист. Не из местных, появился здесь задолго до войны, прибыв с юга. Последний раз живым его видели в этом городе.
— Значит, мы с ним разминулись.
Ответила она без паузы.
— Ко мне приходят за несколько иными удовольствиями, Ваше Высочество. Чужие мысли в перечень услуг не входят. Менталиста у себя я не видела и попусту изображать осведомлённость не стану. Зато знаю человека, который вполне мог его заметить.
— И как его зовут?
— Ефим Клычков, портовый маклер[1]. Я держу дом удовольствий, он продаёт сведения. Через него нанимают суда и команды, и редкий груз проходит через Астрахань так, чтобы Клычков хотя бы не услышал о нём. Если ваш менталист прибыл в город по воде, Ефим знает, на чём и с кем.
Третью задачу это не решало, зато след наконец появился. Для одного вечера достаточно.
— Чего вы хотите взамен?
Жанна чуть склонила голову.
— Денег у меня достаточно. Милости я не прошу. У неё слишком неприятная привычка становиться обязательством. Я хочу продолжить работать. Тот же бизнес, та же улица, те же клиенты. Я умею содержать всё это в порядке и могу быть вам полезна. Единственное, что изменится, человек, которому этот порядок выгоден.
Ответил я не сразу, прикидывая в уме, хотя сомнений у меня не было.
В этом городе сядет мой наместник, и кого бы я ни выбрал, за ним нужен пригляд, а мне нужен независимый от него источник информации. В бордель Жанны ходят все: капитаны, бояре, портовые чины, приказчики торговых домов и офицеры гарнизона. Туда же придут и подчинённые моего ландграфа, когда обживутся. Значит, там у меня появятся собственные глаза, и стоить они будут совсем недорого.
— Работайте, — я закрыл тетрадь. — Только не забывайте платить налоги.
Она встала, поклонилась и ушла, а я остался сидеть, думая, что за всю войну ни одно приобретение не досталось мне так дёшево.
***
Утром следующего дня из окон кабинета я видел, как порт возвращается к жизни: у причалов стояли суда под пятью флагами, кран на нижней пристани ходил без остановки, а по фарватеру к морю шёл первый караван с нефтью, ведомый буксиром с царицынским вымпелом. В начале войны по этой воде шли мои баржи с балластом вместо техники. Теперь по ней шёл товар.
На столе, пустом при прежнем хозяине, лежало всё: три тетради с показаниями, документы по складам, рапорты Лихачёвой и Крестовского, ведомость гарнизона.
Астрахань нельзя было просто отдать одному ландграфу и считать дело сделанным. В одном городе сходились три разных дела: портовая торговля, сыск и оборона от угроз со стороны степи и Каспия. Каждое требовало своего специалиста, а столько в одного человека не помещается, и я это уже проходил: в Самаре Савельев приехал не один, а с гвардией, ротой и боевыми магами, и только поэтому месяц спустя мне было что проверять. Здесь требовался тот же порядок, только крупнее, потому что Самара стояла в достаточно безопасном месте, а Астрахань на границе.
На вопрос о будущем управителе, который задали и астраханские бояре, я ответил: кандидаты есть, выбираю, объявлю на днях. Этого хватило. Город понял, что место не пустует, а раз выбор за мной, торговаться за него не с кем. Бояре ходить в этот дом не перестали, только приходили теперь с вопросами о различных преференциях, оставив рассуждения о том, кто из них достойнее.
Сигурд горячку не порол. Вчерашним утром он ушёл на пристань и стоял там до ухода последнего буксира, шедшего вверх, а к обеду вернулся, не сказав никому ни слова. Василиса ушла в дела, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. О Стокгольме ни один из них при мне не заговаривал. Оба ждали, когда я закончу здесь, и я торопился.
Сыск я поручил тому, кто умел его вести. Из Угрюма ехал Семён Гальчин, бывший писарь из беженцев, которого Крылов когда-то выделил среди прочих за одно качество: за всю проверку Талантом он не солгал ни разу. Судебные бумаги он читал лучше иного судьи, плюс сам руководил следственной группой в Костроме. Здесь ему предстояло разбирать криминальную сеть, портовые махинации, показания княгини и Жанны, дело Тагирова, взятого Крестовским в ту же ночь, и всё остальное, что лежало в тетрадях у меня на столе. Для такой работы важны навыки, а не громкое имя. В Астрахань он ехал временно: разберётся со всем этим и вернётся к своим делам в других княжествах.
Порт и таможню я поручил целой группе. Из Аудиторского приказа ехали люди Артёма Стремянникова, а группу возглавлял Никанор Гнездилов. При Вадбольском порт был личным хозяйством князя: откупы, двойные книги и подряды проходили через его людей, и часть денег оседала у него в карманах. Посади я над портом своего человека, поменялось бы только имя. Поэтому хозяина у порта больше не будет. Люди Стремянникова ничем там не владеют и ничего не решают: они сверяют книги, считают грузы и пошлины, проверяют остальное. После этого всё, что проходит через порт, станет видно в цифрах. Это касается и нефтяного потока, которым Содружество кормит Баку: после войны он не перейдёт в чьи-то руки, а встанет на постоянный учёт.
Агриппина проверку прошла. Метки она назвала Лихачёвой в тот же вечер без единой запинки, а к складам повела сама, объехав с ней до полуночи все три. Суда стояли там, где она указала, и метки на бортах совпали с её описанием. Досмотрщиков взяли той же ночью. На складе по третьему адресу, записанном на купца из Актау, нашли столько запрещённого груза, что вывозили до самого утра.
Исход проверки решила не точность сведений. В её списке стоял старый досмотрщик с нижней пристани, возивший её с отцом в детстве на лодке по протокам, и узнал я об этом не от неё, а от него: при задержании он назвал её домашним именем и спросил, знает ли барышня, кого сдала. Она знала. Она не прикрыла никого из своих старых знакомцев.
Ровно через сутки она стояла в этом кабинете на месте матери и смотрела на меня тем же тяжёлым отцовским взглядом, знакомым мне по первой просьбе о службе.
— Городовой приказ, — сказал я ей. — Он отвечает за городское управление и благоустройство. Вам достанется хозяйство улиц и порта, которое вы знаете с детства, только теперь с жалованьем и с вашим именем в ведомости.
— Когда выходить?
— Завтра.
Она кивнула, поклонилась коротко, как мать, и вышла. О том, что проверяли не сведения, а её саму, я ей не сказал. Второго дна она так и не увидела и, думаю, не увидит.
С астраханскими делами к этому времени я закончил. Коридор работал от самого Мурома до дельты: Казань под Киндяковым, Самара под Савельевым, Саратов и Царицын пропускали суда, Астрахань открыла порт. Нефть шла в Баку по этому коридору, и цену за проход теперь назначал я. Из пяти пунктов, записанных мною весной после дела о краже казённого топлива, астраханский я выполнил целиком, не откладывая. Впервые с зимы напротив него можно было поставить «сделано» вместо «в работе».
Герцоги сняли с меня мерку, и данные ушли в Париж и Берлин: барон наверняка дописал донесение в первый же вечер. Первую войну они вели чужими руками, и увидели, что так меня не взять. Значит, во вторую они придут сами, и она будет гораздо масштабнее первой.
Нужно готовиться.
[1] Портовый маклер — это исторический термин, обозначающий независимого торгового посредника в морском порту. В современном морском бизнесе и логистике эта профессия трансформировалась в роли судового брокера и судового (портового) агента.
Поделится в соц.сетях
