Император Пограничья 32
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 31
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 31
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Глава 2
Во Владимир я приехал на один день и без свиты, отправив Василису и Сигурда прямиком в Сергиев Посад, где мы должны были встретиться вечером. В Кадетском корпусе о моём приезде узнали по машине, въехавшей в ворота. Построить воспитанников никто не успел, парадной картинки не вышло: на плацу шло занятие, и останавливать его не стали.
Молодцы.
Ворота за машиной закрыл караульный, мальчишка лет пятнадцати с винтовкой на ремне, явно поставленный на дежурство у въезда. Остальная смена сидела в караулке у ворот и за нами следила, но наружу никто не вышел.
Стоял сухой сентябрьский день, и солнце, повисшее низко над крышей казармы, било в глаза всякому, повернувшемуся к воротам. На укатанном до каменной твёрдости плацу из-под сапог поднималась редкая пыль, ложась на голенища ровным серым налётом. Два взвода в серых рубахах отрабатывали повороты в строю, инструктор отсчитывал шаг, сапоги били по плацу, а ремни учебных винтовок хлопали по деревянным ложам вразнобой. У дальнего крыла казармы группа помладше таскала носилки с мешками песка от угла к углу. Старший в паре, поворачивая, каждый раз сбивался с шага. Из открытых окон кухни звенела посуда, а дневальный у колодца крутил ворот, глядя с открытым от удивления ртом не на ведро, а на мою машину.
Полковник Чаадаев, директор Владимирского Кадетского корпуса, стоял у края плаца спиной к казарме и разбирал с воспитанниками только что выполненное упражнение. Говорил негромко, без жестов, заставляя два взвода слушать каждое слово. Закончив, отпустил их и только после этого повернулся ко мне. Выправка у него не изменилась со дня нашего знакомства: спина прямая, подбородок поднят, повседневная военная форма без единой складки. На сухощавом лице оставалась сетка старых шрамов, которую он так и не свёл у целителей. Мы поздоровались. Дальше разговор шёл стоя, там же, у края плаца, потому что в столь приятный осенний день совершенно не хотелось запираться в душном кабинете.
Отправился я сюда сам, хотя мог бы позвонить директору корпуса по магофону, а то и вызвать его в Угрюм, но вместо этого хотел посмотреть в глаза директору, а также на детей в стенах учебного заведения. Решение я принял ещё в Астрахани; здесь оставалось услышать от Чаадаева то, чего могли не показать бумаги.
Стены за три года остались прежними, переменились те, кто жил за ними: первый набор, запомнившийся мне стрижеными головами и голодными глазами, стоял теперь в первой шеренге, и половина его переросла своего инструктора. Чаадаев сделал из приюта корпус, и сделанное было видно без всяких отчётов. От этого решение не становилось неправильным. Только цена его теперь стояла перед глазами.
— Вадбольский мёртв, Елисей Спиридонович, — тянуть я не стал. — Астрахань осталась без правителя.
Чаадаев кивнул. Не задав уточняющих вопросов, он, судя по лицу, ещё не понял цели моего приезда.
— Береговую стражу кто сейчас возглавляет, Ваше Высочество? — Чаадаев смотрел не на плац, а на меня. — Протоки в дельте перекрыты?
— Дельту патрулируют мои катера. Стражу я не трогал. Пока.
Он снова кивнул, на этот раз медленнее, явно прикидывая в уме, как там поменяется вскоре жизнь.
— Мне нужен ландграф в Астрахани. Я хочу, чтобы им стали вы.
Чаадаев не ответил. Он не отвёл глаз и не повернул головы, только перестал моргать. Шрамы на его лице проступили резче на побелевшей коже. Правая рука у него медленно сжалась в кулак, палец за пальцем, и один из суставов хрустнул. На плацу инструктор досчитал до четырёх и начал счёт заново.
Пока собеседник переваривал услышанное, я ещё раз прошёлся по своему выбору, хотя менять его уже не собирался. Кандидатов было трое. Для Астрахани это уже много: обычно человек, способный сместить князя, имелся только один, а потом его находили в протоке. По частям. Двоих я отсеял ещё до вылета, собрав все факты в кучу.
Первым отпал Гальчин. После смерти князя Астрахань прежде всего придётся разгребать бумаги: конфискации, показания под клятвой, делишки Гильдии, портовые откупы, и разбирать такое должен грамотный следователь. Честность Семёна проверил Талант Крылова, а такую проверку нельзя ни подделать, ни оспорить. Таким образом он бы с первой частью справился, только он никем никогда не командовал и титула у него нет, а в Астрахани капитана речной полиции, решившего брать больше взяток, порубили на куски вместе с женой. Один Гальчин продержался бы там до первого серьёзного давления. Значит, ему предстоит заниматься там сыском в помощь Чаадаеву, а не управлять княжеством.
Вторым отпал Ландау, глава Строительного приказа Угрюма. Реновация порта, причалы, новые нефтеналивные склады, дамба, потребующая восстановления после штурма: всё это стройка, и Самуил ведёт её по всему княжеству и ни одной ещё не завалил. Если бы море можно было залить бетоном, он уже прислал бы смету. Против откупов, ядов и невольничьего торга хозяйственник безоружен, а Астрахань начнётся не со строек, а с того, кто в ней кого боится и чьи интересы представляет. Значит, он останется на своём месте.
Оба в Астрахани нужны, и оба туда поедут, только не правителями.
Оставался человек, молча стоявший передо мной, и доводов в его пользу у меня было четыре.
Первый: он сам родом оттуда, обедневший астраханский дворянин, выросший в этом городе и знающий там многие нюансы, которые поставят в тупик чужака. Объяснять ему, как устроена Астрахань, не надо, и таким знанием не владеет ни один другой кандидат.
Второй: этот дворянин двадцать лет командовал учебной воинской частью. На такой должности приходится отвечать за штат, довольствие на сотни ртов, дисциплину, инспекции и отчётность перед Военным приказом. Двадцать лет в одном учреждении без явных нареканий доказывают, что выдержки у него больше, чем у следователя.
Третий довод был главным, и касался он астраханских правоохранительных органов, которых при князе подкупили целиком: от таможенников в порту до береговых постов. Распустить её нельзя. Город останется голым, и в первую же ночь его начнут растаскивать те же люди, до сих пор делавшие там деньги вместе с покойным князем. Привезти вместо неё полк из Угрюма тоже нельзя: это будет воспринято как оккупация, и через месяц каждый горожанин будет судачить о чужих солдатах, ходящих по его улицам. Значит, стражу придётся набирать заново из тех же местных, а это умеет человек, делавший из крестьянских сыновей солдат и не ломавший их, потому что сломанный парень уйдёт не в казарму, а к контрабандистам, где его примут таким, каков он есть.
Четвёртый: такой выбор он уже делал. Когда-то его «ушли» в отставку из-за конфликта с новым главой Военного приказа. Тот подсунул Елисею боярского сынка, имевшему из заслуг одну красивую фамилию, и велел передать ему дела. Чаадаев потерял всё и докатился до случайных заработков в Москве. Ту историю я знал по бумагам Коршунова: рапорт он подал в день приказа и наверх не написал ни строчки, то есть не торговался ни тогда, ни после. В Астрахани его попробуют купить, припугнуть фамилией и напомнить, что упрямых в дельте хоронят. Его ответ уже однажды стоил ему всего, а такой поступок убедительнее иной клятвы.
Была и оборотная сторона, и я знал её не хуже: порта он не знает, магического дара у него нет, и обе эти дыры закроют те, кого я поставлю рядом с ним.
— Ваше Высочество, — заговорил наконец Чаадаев. — Позвольте говорить прямо.
— Говорите.
— Я польщён вашим предложением, но… У моих воспитанников нет родни, а фамилии только те, что записаны здесь при поступлении. За боярским сыном стоит род, за купеческим — гильдия, за крестьянским — хотя бы деревня со старостой, способным написать жалобу, а за моих, кроме меня, заступиться некому. Жалобу от имени корпуса может подать только его директор. Дальше считайте вместе со мной. Кадеты ничего не приносят в казну и ни на чьи решения не влияют, значит, их довольствие чистый расход. При первом урезании бюджета режут именно такие статьи, потому что за это никто не спросит. Возразить может только тот, кого пустят в кабинет, где режут. Меня там принимают, потому что вы поставили меня директором корпуса, и какой-никакой, но дворянин. Отставного капитана на пятнадцати рублях жалованья дальше приёмной не пустят, его рапорт ляжет в стопку, и в декабре дети останутся без зимней одежды.
Я готовился спорить о нём самом, а он заговорил о детях, и расчёт пришлось перестраивать на ходу.
— Второе, — продолжил он. — Продукты в корпус возят по подряду. Если привезут гнильё, воспитаннику жаловаться некому: родителей нет, а кухарке всё равно. Значит, проверить поставку может только тот, кто сам лезет в мешки. Я лезу, Ваше Высочество, каждый раз. И инструкторов тоже заставляю. Когда я перестану, проверять станет некому, и подряд снова получат те, у кого он уже был. Тот возница, что на Сердцееда работал, у меня из памяти не выходит…
На плацу инструктор скомандовал «кругом», и два взвода повернулись, стукнув прикладами. Полковник не оглянулся.
— Третье, и это главное. Уеду я, и мой корпус станет для работорговцев питомником. Такое уже было: приют, где под вывеской благотворительности детей заставляли заниматься непотребством. Да что я говорю, — он махнул рукой, — вы сами вскрывали эту гниль, и знаете об этом лучше меня. Заведение для сирот тем и удобно, что беззащитные дети в нём уже собраны в одном месте, а персидские дома скупают именно сирот: их никто не хватится. Возят их через Каспий, а Каспий, Ваше Высочество, это Астрахань. Вы посылаете меня закрыть этот канал и забираете меня от тех, кого через него же увезут, как только за ними перестанут приглядывать. Вот и получается, что одной рукой вы закрываете работорговцам путь в Содружество, а другой открываете им дверь в корпус.
Он замолчал. Три довода, и все три о том, что случится с другими после его отъезда. Пожалуй, лучшего подтверждения своему выбору я получить не мог. Оставалось решить названные им проблемы.
Одного повиновения мне было мало. Приказать Чаадаеву я мог легко, и приказ он исполнил бы: слишком многим был мне обязан, чтобы отказаться. Именно это и мешало. Наместник, отправленный в Астрахань отрабатывать старый долг, неизбежно работать будет хуже, а мне там нужен человек, радеющий за дело так же, как и здесь. Значит, его доводы надо было не отклонить, а закрыть. Корпус должен пережить его отъезд без потерь, а директор уехать не расплачиваться со мной, а с гордостью принимать новое назначение.
— Про уязвимость кадетских корпусов к всевозможным урезаниям бюджетов вы сказали верно. Спасибо. Значит, эту дыру стоит закрыть. По новому указу довольствие корпуса пойдёт отдельной строкой в бюджете, — начал я с первого довода, — и её урезание я должен буду согласовать лично. Подряды на поставки в будущем поставят на контроль Крылова со Стремянниковым. Если имелись недоработки, значит, придётся их устранить. К слову, замените кухарку. Контроль поступающих продуктов в том числе и её обязанность. Равнодушие в таком деле опасно. Привезут вам, не дай бог, гнильё, а дети потом потравятся.
Собеседник резко кивнул, потому что наверняка тоже живо представил последствия.
— И третье: директором станет Цаплин, строевую часть примет Фильченко, и оба получат личное дворянство. У Касьяна Петровича, как прежде было и у вас, появится возможность связаться со мной лично в случае любой экстренной ситуации.
Он молчал, и я договорил.
— Корпус ваш отъезд переживёт. Мы не для того этих детей с улиц вытаскивали, чтобы теперь бросить их на произвол.
Чаадаев разжал кулак. Он посмотрел на плац, на младших, ставивших носилки у стены, потом себе под ноги, и я понял, что возразить по существу ему больше нечем и скрывать это он не пытается. Плечи у него остались прямыми. Только подбородок опустился на палец, и шрамы на лице от этого проступили резче.
— Вы знаете, где меня нашли, — голос у полковника сел, но громче он говорить не стал. — Я вновь на своём месте, и вновь меня с него снимают. Снимает тот, кто меня сюда поднял. Наградой это для меня не выглядит, Ваше Высочество. Выглядит повторением, и разница с прошлым разом одна: теперь у этого другое название.
— Нет, Елисей Спиридонович, — твёрдо возразил я. — В прошлый раз у вас отняли дело ради благополучия одного родовитого недоумка. Сейчас ваши успехи на текущем поприще доказали, что вам можно доверить целое княжество. Разница именно в этом.
Я оглядел ребят на плацу: конопатых, тёмных и светлых, низких и высоких, таких разных, но объединённых одной общей бедой.
— А если вы приведёте Астрахань в порядок, меньше детей там останутся без семьи и без средств к жизни. Глядишь, и свой кадетский корпус для сирот ей однажды не понадобится. Вот это я бы счёл хорошим итогом вашей работы…
Он выдержал паузу, и за это время инструктор успел скомандовать «шагом марш».
— Тогда прошу вас об одном, новый указ о корпусе подпишите и огласите раньше указа о моём назначении. Для меня это слишком много значит.
— Это можно устроить.
Чаадаев помолчал, глядя на плац, и добавил:
— В Астрахани у меня осталась родня, Ваше Высочество…
— Звучит, как довод «за».
— Не с моей роднёй, — с кислой миной произнёс собеседник.
Он коротко наклонил голову, и я пошёл к машине.
***
Закрытые торги артефактами в Вене проводили дважды в год, и попасть в зал можно было только по личному приглашению аукционного дома. Ложи под потолком снимали на чужие имена, и в этом состояло главное удобство: два человека, сидевшие рядом в полутьме, по бумагам вообще не числились в городе. В прошлый раз герцоги виделись в Женеве, в частном салоне над озером, и сводил их тогда банкир, бравший свой процент. Здесь посредник не требовался: хватило одного чужого имени на двоих. Зал внизу освещали только лампы над помостом распорядителя, лица в ложах оставались в тени, и за эту приватность платили не меньше, чем за лоты. Разве что над головами время от времени поднимались таблички с выданными на вечер номерами участников: цифры на них мерцали крошечными светокамнями. Кому принадлежал каждый номер, знал только распорядитель
Хильдеберт Меровинг вошёл, когда распорядитель уже объявлял третий лот. Альбрехт Габсбург сидел у барьера ложи, положив на бархат каталог и стопку листов, которые Меровинг узнал издали: донесение фон Редерна пришло в Париж из Берлина намедни, и с тех пор Хильдеберт прочёл его копию четыре раза. Судя по загнутым углам, берлинец читал ещё чаще.
Приехали оба за диковинками — дорогими игрушками. Меровинг положил глаз на заводную статую из белого сплава, грациозно исполнявшую такты старого балета и застывавшую в арабеске[1]. Габсбург, судя по отрывистому замечанию, механическую птицу в клетке, певшую при открытой дверце, и говорил о ней серьёзно, как о новеньком батальоне. Внизу, под лампами, распорядитель выставлял лот за лотом, и молоток его падал через каждые две-три минуты.
— Вы ознакомились, — Габсбург не повернул головы.
— Да.
— Тогда начнём с денег, Хильдеберт, потому что барон о них не пишет, а мой казначей талдычит только о них.
Молоток упал, распорядитель назвал имя покупателя, и Альбрехт заговорил, дождавшись тишины в зале.
— Мы дали князю вдвое больше, чем он выбил из всех своих должников, причём без каких-либо условий. Около трёх пятых он успел потратить по делу: на степняков, персов, янычарских коши, дели и хавасов. Остальное исчезло со счёта в ночь перед расчётом с ханом. Кто это сделал, вам объяснять не нужно.
— Безусловно, — мягко кивнул француз.
— Нет, Хильдеберт. Ты дослушаешь! — Альбрехт голоса не повысил, только каждое следующее слово произносил всё отчётливее, а челюсть его выдвинулась вперёд. — Мы выложили чёртову прорву денег за голову Платонова, а этот недоносок украл их у Вадбольского! Ты понимаешь, что произошло? Мы за свой же счёт угробили человека, которого наняли убить Платонова. И в итоге ещё и обогатили того ублюдка!
Габсбург почти выплёвывал слова с ощутимым бешенством. Меровинг не перебивал. Внизу выставили следующий лот, бронзовую чернильницу с сохранившейся рунной цепью, и ставки стали расти понемногу.
— И ещё одно, — берлинец наконец повернулся к нему. — Псы хотя бы дрались: из тысячи двухсот бойцов у них две сотни убитых, они потеряли всю артиллерию и шестерых магов. Твои Стрижи, Хильдеберт, отсиделись в кустах. Где они стояли на поле боя, не знает ни барон, ни хан, ни я. Ты хотя бы знаешь?
Меровингу было нечем ответить. Мартель передал ему через посредника несколько строк, сводившихся к тому, что компания действовала «по обстановке» и потерь не понесла. Строку об отсутствии потерь Хильдеберт отметил ещё в Версале, сделав вывод, которым не собирался делиться: Стрижи стояли там, где не стреляют. За двадцать лет они не потеряли ни одного человека и славились именно этим, а где для этого надо расположиться, каждый заказчик узнавал сам и обычно слишком поздно. Внизу ударил молоток, и француз воспользовался паузой.
— Что-то ещё? — уточнил он вместо ответа.
Габсбург зло хмыкнул и снова отвернулся к залу. Чернильница ушла за смешные по меркам герцога деньги, способные прокормить семью из пяти человек в течение года.
— Тогда о технике, — берлинец перевернул страницу каталога, не глядя на неё. — Магию мальчишки оставим, с ней всё ясно. Я о том, чего в донесении быть не должно: дюжина боевых машин на гусеницах, которым не страшны ни огнестрельное оружие, ни маг ниже Мастера, и ещё установки площадного огня, накрывающие цель первым залпом без пристрелки. Барон видел их своими глазами и описал так, что мои инженеры поняли, откуда это, не дочитав страницу.
— Откуда?
— Из Детройта. И вот почему я им верю. Такой техники не держит никто в Содружестве, ни Москва, ни Новгород. Княжества Платонова никогда не славились военными разработками, там до него делали плуги и дырявые сапоги. За три с половиной года, что он сидит в Угрюме, с нуля такое не построить: на это нужны поколения и прославленная оружейная школа. Значит, привезено. Такие машины способен сделать один лишь Детройт. Нечто похоже там применяли против Абсолюта.
— Согласен, — Меровинг кивнул.
О том, что парижская шпионская сеть несколько лет работала в Детройте, он не сказал ничего. О де Понтиаке и о развалившейся после его смерти агентуре в Совете Двух Огней он не сказал тем более. Габсбург дошёл до того же своим путём, и этого было достаточно.
Внизу объявили статую. Заведённая распорядителем на глазах у публики, белая фигурка исполнила свой танец и замерла. Меровинг поднял руку два раза. Оба раза ставку перебили из ложи напротив. После третьего повышения цены он опустил руку: платить за игрушку больше, чем за артиллерийскую батарею, он не собирался даже в Вене.
— Если техника идёт из Детройта, — заговорил он, глядя, как статую уносят, — поставки надо прекратить. Прекратить их способна только Хранительница. Значит, надо вбить между ними клин.
— Как?
— Как между любыми союзниками, Альбрехт, — укоризненно покосился на него француз. — Один должен узнать о другом что-то, чего не прощают.
Габсбург подумал и кивнул. Ход ему нравился. Рисковал он здесь сущей мелочью, и именно такие ставки любил больше всего.
Меровинг тем временем думал о Монтескьё. Барон вернулся в Париж и отчитался лично: сделал всё, что мог. Несколько раз пытался достать проклятого князя, и заклинание легло в расчётную точку, но Платонов уклонился в последнее мгновение, что магу такого ранга вполне по силам. Говорил Реми убедительно, глядя герцогу в глаза и не путаясь в подробностях, и всё же что-то в этом рассказе Хильдеберту не нравилось. Второй человек, на которого он рассчитывал, тоже ничего не добился, и брешь в собственной сети беспокоила его сильнее, чем потерянные деньги.
Молоток упал. Птицу вынесли в клетке, и распорядитель открыл дверцу. Она пела долго и чисто, зал притих. После второй ставки птица досталась Габсбургу без дальнейшего торга, и только тогда он позволил себе откинуться на спинку кресла, расслабляясь.
Главную строку донесения Меровинг помнил наизусть и сейчас повторял про себя. Замер не установил истинного предела силы Платонова: и хан, и барон сдались раньше, чем этот русский упёрся в потолок. Проба установила другое, и барон написал это прямо, не смягчив ни слова: всякий, кто нанимает людей против Платонова, рискует однажды увидеть их его союзниками. Хана мальчишка пощадил, барона отпустил, и оба ушли, сохранив и честь, и людей.
Отсюда следовало, что чужими руками Платонова больше не взять: всякий, кого против него наймут, теперь знает, что проигравший может остаться жив и ещё договориться с Платоновым, а значит, драться насмерть ему незачем. Оставалась своя армия, но война против такого врага требовала подготовки другого порядка: техники, отсутствующей у Парижа в достаточном количестве, магов, собираемых по всей Европе, разведки внутри его княжеств и повода, достаточно весомого для остальных Бастионов. Значит, война будет не скоро, и к ней нужно тщательно готовиться. И всё это время ему нельзя давать усиливаться, потому что за несколько лет он прошёл путь, на который другим нужно поколение, и никто не знал, где он окажется ещё через два года.
— Я вас предупреждал, — напомнил Габсбург, снова говоря более обходительно. — Ещё в Версале. Проба сил обернётся настоящей войной, и всё к тому идёт. Теперь спрошу прямо, Хильдеберт. А если однажды он придёт к нам?
Меровинг ответил не сразу. Он смотрел на клетку, стоявшую у ног Габсбурга, и на птицу, неподвижную за закрытой дверцей.
— Не придёт, — француз перевёл взгляд с птицы на собеседника. — А если ошибусь, то русский князь обнаружит, что дойти до нас и победить нас — разные вещи. За всю историю ни одного Бастиона не брали штурмом. Пока работает внутренний генератор, стоит барьер; пока стоит барьер, генератор недосягаем. Те Бастионы, которые мы потеряли, пали иначе. Бильбао, к примеру, угас сам, без единого выстрела. Минск же оба раза сдали изнутри, и Платонов вошёл туда через ту же дверь, что и Орден до него. Правило не нарушалось ни разу, Альбрехт. Поэтому число Бастионов почти не меняется веками, и мы с вами можем позволить себе тщательно готовиться к неизбежному.
Габсбург слушал, и плечи у него понемногу опускались. Меровинг видел это и не торопился: ещё одно слово превратило бы объяснение в уговоры.
— Тщательно… — мрачно повторил берлинец. — И чем закончим?
— Победой. А для победы, как известно, все средства хороши. Если двое Архимагистров оказались неспособны расправиться с Платоновым, значит, пришло время перейти тяжёлой артиллерии…
— Только не говорите мне, что…
Молоток упал, и Хильдеберт дождался тишины.
— Да. Демон Карпат.
Габсбург посмотрел на него с недоверием, явно решив, что ослышался. Пальцы немца легли на прутья клетки, и птица внутри качнулась на жёрдочке.
— Вы в своём уме? Этот безумец не разбирает своих и чужих. Он убивает любого, кто окажется рядом, и вы это знаете не хуже меня.
— Я знаю официальную версию, и она гласит иное. Одним ударом он остановил и Гон 88-го, и османское нашествие, и некоторые его до сих пор считают спасителем региона.
Оба говорили об одном и том же событии, и ни один не назвал его вслух.
— Надеюсь, человеком, которого вы к нему пошлёте, вы не дорожите, потому что живым он не вернётся, — сухо припечатал правитель Берлина.
— Когда придёт время, я полечу к нему сам, — просто ответил Хильдеберт. — Только так можно быть уверенным, что он послужит нашим интересам.
— Правило, по которому Совет Бастионов обходит Грандмагистров стороной, — возразил Альбрехт, — появилось именно из-за него.
— Верно. Мы сами вычеркнули их из всех расчётов, потому что боялись. Я предлагаю вписать одного обратно.
Габсбург молчал долго. Он вдруг понял, что Хильдеберт предлагает не оружие против Платонова. Он предлагает выпустить на доску фигуру, которой никто из них не управляет и управлять не сможет. Если его действительно удастся направить против русского, обратно в Карпаты того уже не загонишь.
— Грандмагистру не нужны деньги, — выговорил он наконец. — Чем вы его возьмёте?
— Предложением.
Берлинец поднял брови, и Меровинг коротко прояснил:
— Могильщик.
— Мне доводилось слышать о нём. Поговаривают, некромант необычайных талантов.
— Верно. Могильщик может многое из того, что другим не под силу, и плату берёт не деньгами, а услугами и обязательствами. Мой дом давно поддерживает с ним связь. Если я верно всё рассчитал, то, что Могильщик способен сделать для хозяина Карпат, поможет вытащить того на свет.
Сработает ли это, Хильдеберт не знал. Даже без уверенности, что некромант возьмётся, он продавал сейчас не услугу, а надежду: она расходится лучше и обходится дешевле. Габсбург смотрел на него с сомнением, и Меровинга это устраивало: собеседник уже обдумывал предложение, а не отбрасывал его.
— Найдите способ передать ему предложение, — берлинец захлопнул каталог. — И сделайте это так, чтобы мой Бастион в этом не значился. Если Мясник Бухареста пожалует в Париж, не хочу, чтобы его следующей целью стал Берлин.
— Разумеется.
Внизу объявили перерыв. В зале зажгли верхние лампы, и ложа по контрасту стала темнее. Габсбург поднялся и, взяв клетку за кольцо, вышел первым, потому что они никогда не выходили вместе.
Меровинг остался сидеть. Настоящей причины он Габсбургу не назвал и не назвал бы, будь тот хоть трижды союзником, потому что берлинец в этом союзе лишь формально считался ровней, а фактически служил кошельком и оружейной.
Власть Хильдеберта Меровинга держалась не на армии и не на личной силе. Он оставался Магистром второй ступени и не строил на этот счёт никаких иллюзий. Его боялись без единого выстрела, потому что он всегда добивался своего. За два года Платонов трижды публично переиграл его в Совете глав Бастионов. Из-за него же Меровинг лишился влияния в Детройте, своего человека и всей агентурной сети. Не стоит и забывать про фиаско в Памплоне. Теперь ещё и кража денег, выделенных Хильдебертом на войну против Угрюма.
Каждый такой случай обесценивал не Угрюм, а репутацию Меровинга, и первыми это почувствуют не русские, а его собственные вассалы в Европе, подчиняющиеся Парижу из страха перед самим герцогом. Значит, русский князь должен погибнуть, погибнуть показательно и жестоко, иначе Париж перестанет быть Парижем, и герцог Меровинг узнает об этом слишком поздно.
[1] Арабеска — одна из основных позиций балета. Танцор стоит на одной прямой ноге, а вторую отводит назад вверх, удерживая корпус и руки в определенном гармоничном положении.
Поделится в соц.сетях
