Темный Лорд Устал. Книга XIII
Аннотация
Что страшнее Темного Лорда на троне? Только уставший Темный Лорд в отпуске. Сбежав от своей империи ради покоя, Кассиан получил новый мир, который не желает оставлять его в покое. Теперь каждому, кто посмеет нарушить его тишину — от назойливого героя до гигантского монстра — предстоит узнать, что нет ничего опаснее, чем бог, который просто хочет, чтобы его не трогали.
Авторы: Алексей Сказ, Тимофей Афаэль
Цикл: Темный Лорд устал
Предыдущие книги этой серии:
Темный Лорд Устал. Книга XII
Темный Лорд Устал. Книга XI
Темный Лорд Устал. Книга X
Темный Лорд Устал. Книга IX
Авторы: Алексей Сказ, Тимофей Афаэль
Цикл: Темный Лорд устал
Предыдущие книги этой серии:
Темный Лорд Устал. Книга XII
Темный Лорд Устал. Книга XI
Темный Лорд Устал. Книга X
Темный Лорд Устал. Книга IX
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Кассиан
Утро началось с того, что дорожник Гуськов попросил солярку и получил её моментально.
Я задержался на этой сводке дольше, чем она заслуживала. Две недели назад запрос ушёл бы в третий по счёту комитет, а сам Гуськов сел бы писать объяснительную о превышении лимита на просьбы. Теперь комитета нет, а солярка на месте. Мелочь. Но о здоровье организма я сужу по таким мелочам: пульс щупают на запястье, а не на знамени.
Каждая такая сводка означает одно — Гуськов справился без меня. Значит, механизм крутится сам. Значит, у меня освободилось немного времени.
Ради этого всё и затевалось.
Я прилетел сюда отдыхать. Дал себя изгнать, собрал вещи и явился в тихий провинциальный угол вселенной с единственным намерением: вырастить сад и чтобы меня не трогали. Никакой иронии — план был именно такой, и он мне нравился.
Империй я построил достаточно. Десятки, в разных мирах, по одному чертежу: вертикаль, армия, страх, генералы, которых надо периодически менять, потому что они портятся. Всё это работает. Всё это я умею делать закрытыми глазами, и всё это, как выяснилось за десять тысяч лет, никуда не ведёт. Диктатура — способ удержать то, что уже есть. Вырастить она не может ничего, даже яблоню.
Поэтому я хотел сад. Причем не метафорически — я хотел настоящий сад: землю, воду, растения, руки в перегное и никого вокруг.
Не вышло.
Сначала пришли люди — за помощью, за работой, за защитой. Потом пришлось поставить забор. Потом за забором оказался умирающий город, а я, к сожалению, не умею смотреть на непорядок и делать вид, что его нет. Потом город потянул за собой область, область — регион, регион — страну.
Так маленький сад дорос до Империи, и я до сих пор считаю это несчастным случаем.
Желание при этом не изменилось ни на грамм. Мне по-прежнему нужно, чтобы меня не трогали. Просто ограду пришлось отодвинуть до государственных границ, а внутри ограды навести порядок — иначе она рухнет и придётся возиться заново.
Отсюда как раз всё, что я делаю. Прополка чиновников — чтобы аппарат работал без меня. Симпозиум — чтобы люди сами закрывали дыры и не бегали ко мне с каждой трубой. Узлы, Ростки, климат — чтобы страна перестала быть больной и требовать внимания.
Я не строю светлое будущее в обычном смысле. Я просто отказываюсь от обязанностей, каждая из которых крадёт драгоценные часы у моего сада.
И вот тут начинается новое.
Сад внутри империи я не выращивал никогда. Ни в одном мире. Империя и сад устроены наоборот: первую держат приказом, второй растёт сам, если ему не мешать. Совместить их — задача, решения которой нет даже у меня, и это, пожалуй, единственное, что делает происходящее интересным.
Считай, эксперимент. По-настоящему интересный первый эксперимент за десять тысяч лет.
Мешают ему три вещи.
Первая — возня за забором. Ирис ужала мне одиннадцать часов чужой трансляции до трёх строк: за океаном делегации каких-то небольших образований посовещались и решили мне что-то запретить. Торговать, летать, существовать — список уточняется. Нас с Александром вызвали объясниться, только официальную бумагу до сих пор никто не привёз.
Одиннадцать часов. Я за меньшее время озеленил Столицу.
Выглядит так, будто вороны собрались на пашне и проголосовали запретить трактор, с прямой трансляцией на все окрестные гнёзда. Больше всего мне понравилось слово «объясниться»: они всерьёз считают, что у трактора есть перед воронами повестка? Вреда они не сделают — через год Ростки перепишут климат от степей до Заполярья, и страна будет кормить себя без единой закупки. Санкции против такого хозяйства — недоразумение, а не оружие.
Но часы они крадут исправно. Третий день по два часа уходит на разговоры об интригах вместо разговоров о почве.
Вторая — Разломы. Эту тварь я оставил на потом, потому что она требует не просто решения, а тщательного исследования, а исследовать пока некогда.
Третья — Халифат. Мёртвый песок в полконтинента: пустыня жрёт оазисы, солит колодцы и ползёт к северу со скоростью, которую там никто не потрудился измерить. Лет через тридцать она постучится в мой южный забор. Люди никак не поймут, что пожар не тушат, когда горит собственная крыша: пожар выходят тушить к соседям.
И вот с ней у меня всё сходится в одну точку. Разверну пустыню — прикрою юг, обкатаю узлы на худшей земле, какая есть, и заодно получу вещь, после которой вороний совет замолчит сам. Спорить со страной, которая оживляет пустыни, не станет даже ворона.
Терра-узлы есть — машина чистит лей-линии и поднимает отравленную почву, вторые сутки работает без сбоя. Ростки есть. Люди, как выяснилось, есть тоже — самая приятная новость за два года.
Только нет воды.
И вот воду, признаться, я не делал никогда. Ни в одном из миров — не было надобности. Десять тысяч лет ремесла за плечами, а задача свежая, как у студента на первом курсе.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь.
— Мой Лорд, мы готовы, — сказал инженер у проектора.
Я отложил сводки. Пора приступать к делу.
*
Зал выглядел прилично — впервые за двое суток.
Ночью Ирис устроила разгон. Я не вмешивался, но по сводке восстановил картину. Она обесточила лаборатории, погасила свет по этажам и лично, всеми двадцатью крохотными помощницами, выгоняла людей в гостиницы, а особо упорных, по её выражению, «конвоировала до душа». Один академик заперся в боксе и сдался только под угрозой отключения от Сети.
Результат стоил скандала. Люди сидели передо мной выспавшиеся, чистые и оттого вдвое опаснее.
— Циклонический опреснитель, — объявил ведущий инженер. — Проект в работе. Докладываю по текущей схеме.
Голограмма развернулась в разрез, и я увидел установку в два человеческих роста. Приземистая, похожая на промышленную центрифугу: приёмный контур, вихревая камера, каскад отводов, накопитель.
Красиво посчитано. Я прошёл схему глазами и отметил, что за четверо суток они сделали работу, на которую в приличном мире уходит год. Всё честно, всё сходится, и все ошибки сидят там, где им положено сидеть у людей, впервые работающих с живым потоком.
— Классические методы мы отбросили сразу, — говорил инженер. — Обратный осмос требует мембран, а мембраны — расходник, они забиваются, их надо менять. Дистилляция жрёт энергию. Мы пошли третьим путём: разделение в вихре. Закручиваем поток, тяжёлые фракции уходят к стенке, лёгкая вода собирается в центре.
— А энергия? — спросил кто-то из зала.
— Энергия, — согласился инженер. — Вот здесь мы и упёрлись. Чтобы раскрутить объём до рабочих оборотов, нужна мощность, при которой вся экономика рассыпается. Обычным приводом это не решается.
Он замолчал и посмотрел на меня.
Все посмотрели на меня.
— Решается, — сказал я. — Привод будет не обычный. Росток даёт живой поток, поток крутит контур, топлива не требуется. Считайте схему исходя из этого.
По залу прошло движение. Инженер сглотнул и защёлкал по чертежу, перестраивая узел на глазах.
А из четвёртого ряда поднялся Аркадий Тимофеевич.
Я ждал этого. Он ёрзал последние десять минут, и по нему было видно, что человек терпит из вежливости и сейчас лопнет.
— Мужики, — сказал он. — Погодите вы с оборотами. У меня вопрос принципиальный.
— Аркадий Тимофеевич, у нас гидродинамика…
— Да плевать мне на вашу гидродинамику! — Он вышел в проход. — Вы мне что на выходе дадите? Аш-два-о, чистую? Дистиллят?
— В идеале — да.
— А зачем?!
В зале стало тихо.
— Вы чего с ней делать собрались, с этой водой? — Аркадий развернулся к залу. — Пить? Так её пить нельзя, дистиллят вредный, из человека соли вымывает. В поля пустить? Так мёртвая вода мёртвую землю не поднимет! Я на Пустошь эту воду повезу, а она там ничего не сделает, только солончак промоет и вниз уйдёт!
— И что вы предлагаете? — терпеливо спросил инженер.
— А то предлагаю, что раз у вас там Росток внутри работает, то пусть он воду по дороге напитывает! — Аркадий рубанул воздух ладонью. — Мне живая вода нужна, структурированная, с балансом. Такая, которую земля примет и микрофлора не сдохнет. Разница между дистиллятом и живой водой — как между кирпичом и хлебом. Оба тяжёлые, а есть можно только один.
Я слушал и отмечал про себя, что он прав дважды.
Прав по существу: чистая вода без ионного состава земли бесполезна, а местами вредна. И прав в главном, чего сам, кажется, не осознаёт. Он единственный в этом зале спрашивает не «как сделать», а «зачем сделать». Инженеры проектировали устройство. Он проектировал результат.
Такие люди дороже установок. Установку собирают по чертежу за сутки. Человека, который посреди технического спора встаёт и спрашивает «а зачем», не собирают вообще.
— Аркадий Тимофеевич прав, — сказал я. — Правьте схему.
Я поднялся и подошёл к голограмме.
— Смотрите. Вихрь разделяет по плотности, значит, вы получаете не два продукта, а слои. Не выбрасывайте рассол, разбирайте его: литий, магний, бром. Это сырьё, за которым весь мир лезет в шахты, и оно окупит установку быстрее, чем сама вода. Здесь ставьте каскад отводов, по фракциям.
Я тронул чертёж, разворачивая контур.
— Дальше. Аркадию нужна живая вода — значит, на выходе, вот тут, до накопителя, ставим второй контур. Поток проходит вплотную к Ростку и насыщается. С основным не мешать, иначе собьёте баланс.
Зал зашумел. Я видел, как у половины из них меняется лицо: они пришли строить фильтр, а получили химический завод, который платит за себя сам. Экономика сошлась у них в голове за пять секунд, и это было приятно наблюдать.
— Мой Лорд, — осторожно сказал инженер. — А как мы это посчитаем? У нас нет ни одного параметра по живому потоку. Ни давления, ни расхода, ни отклика. Мы не знаем даже, в чём это мерить.
— Верно, — сказал я. — Никто не знает. Поэтому первый прогон буду вести я.
Двери зала с шумом разъехались.
*
Внутрь внезапно вошли трое.
Дед — впереди, в пальто нараспашку, с расквашенной костяшкой на правой руке. За ним Долгорукий, застёгнутый на все пуговицы, с тростью. Следом Илья Орлов, который на ходу дожёвывал бутерброд. От всей троицы несло порохом и той особой бодростью, какая бывает у людей их возраста только после очень удачной ночи.
Учёные обернулись на грохот. Дед оглядел зал, махнул рукой — работайте, мол, не отвлекайтесь — и направился ко мне через весь проход, нимало не заботясь, что доклад прерван.
— Калев! — Голос его раскатился под потолком. — У нас есть имя!
— Разумовский, — сказал Долгорукий, подойдя. Он не повышал голоса, но в наступившей тишине это и не требовалось. — Граф Илья Разумовский. Деньги, сеть, генералы — всё сходится на нём. Генералы дали показания ночью, письменно. Он дёргал за все ниточки разом.
Я кивнул.
Фамилия легла в схему, как последняя деталь в собранный узел. Финансист, ботоферма, бункер с генералами — три хвоста, которые старики вытянули за трое суток, и все три вели к одному человеку. Аккуратному, осторожному, ни разу не наследившему в цифре.
Что ж. Аналоговых зверей ловят аналоговые звери, и в этих троих я не ошибся.
— Взяли? — спросил я.
— В том и дело, что брать поздно. — Долгорукий сжал набалдашник трости. — Он умный. Понял, что проиграл, раньше, чем мы дошли до его двери, и сменил игру.
Воздух рядом со мной дрогнул, и над столом развернулась Ирис — в малой рабочей форме, взъерошенная, с папкой под мышкой.
— Хозяин! — Она швырнула перехваты в воздух, и листы развернулись веером. — Он с шести утра обзванивает иностранных журналистов. Девять мировых агентств, четыре посольства, все аккредитованные на Совет. Приглашает их на закрытие — говорит, сделает заявление, которое взорвёт мир. Вот запись. Он собирается выйти на трибуну и объявить вас диктатором. Ночные исчезновения, пропавшие генералы, старики без документов, которые приходят за людьми. У него папка собрана по всем происшествиям, и в там ни одного вранья!
— То есть мы — эскадрон смерти, — с удовольствием сказал дед и посмотрел на свою расквашенную костяшку. — А что. Отчасти правда.
— Это катастрофа! — Ирис всплеснула ручками. — Если он выступит при мировой прессе, Альянс получит повод! У них резолюция готова, войска у границ стоят! На трибуну его пускать нельзя, но и трогать нельзя: он всех предупредил, что если с ним что-то случится…
— …то это подтвердит его правоту, — закончил Долгорукий. — Грамотно выстроено, Калев. Классическая вилка: пустишь — получишь скандал на весь мир, не пустишь — подтвердишь тиранию, тронешь — сделаешь мучеником. Я сам так работал. Времени два дня, до закрытия Совета.
Все трое смотрели на меня. Ирис смотрела. Притихший зал за их спинами смотрел тоже.
Я взвесил.
Граф стоил четырёх минут внимания. Он выстроил приличную конструкцию — по меркам людей, которые всю жизнь двигают слова, — и она даже сработала бы, будь я тем, кем он меня считает. Он играл против правителя: против человека, у которого есть репутация, страх её потерять и потребность отвечать. Ничего этого у меня нет, и потому его вилка висела в пустоте, как ловушка, поставленная на зверя, который тут не живёт.
Опреснитель стоил дня. Настоящего, полного дня — с прогоном, с калибровкой, с параметрами, которых до меня никто не снимал.
Двигать день ради четырёх минут я не собирался. Оставалось совместить.
— Ирис, — сказал я. — Свяжись с графом. Передай: если ему не терпится, пусть приезжает сегодня. Выступит перед обедом, я послушаю. Скажи, что его не арестуют и не тронут, пусть хоть всю папку зачитает.
В зале стало очень тихо.
— Сегодня?! — Дед подался вперёд. — Калев, ты понял, что он затеял? Он же не жаловаться едет! Он на весь мир будет трусами трясти и тебя в диктаторы записывать, при живых камерах!
— Понял.
— И ты ему сам трибуну даёшь?!
— Даю. — Я свернул голограмму. — Только не через два дня, на его условиях и с его подготовкой, а сегодня, между делом. У меня после обеда прогон. Двигать его из-за графа я не стану.
Дед открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Долгорукого — тот молчал, и по лицу старого регента было видно, как он крутит мою фразу так и эдак, ища второе дно.
Второго дна не было. Было расписание.
— Аркадий Тимофеевич, — сказал я. — Успеваем собрать до обеда?
*
Зал взорвался не сразу — сперва был общий вдох.
— До обеда?! — Ведущий инженер побелел. — Мой Лорд, у нас камера не считана! Каскад отводов на бумаге! Мы монтажную оснастку ещё…
— Пятый цех свободен, — сказал я. — Литейка прогрета с ночи. Нуль-металла на малый контур хватает, я смотрел смету вчера.
— Но расчёты…
— Расчёты закончим по ходу. Половину параметров всё равно можно снять только с работающего контура, я вам это уже говорил. — Я поднялся. — Сейчас десять минут десятого. Прогон назначаю на два. Кто считает задачу невыполнимой — может выйти. Остальные распределяются по узлам.
Не вышел никто.
Вместо этого зал вскочил разом и превратился в муравейник, в который сунули палку. Кто-то орал через ряды про оснастку. Кто-то бежал к дверям, роняя стулья. Штерн размахивал листами и требовал себе двух вычислителей и тишины. Аркадий Тимофеевич проталкивался к выходу с рулоном под мышкой и кричал: «Живую воду не запорите мне, ироды, я каждый стык лично приму!»
Я смотрел на это и отмечал, что темп взят правильный. Люди такой породы ломаются не от нагрузки, а от простоя.
Рядом стояли трое стариков и Ирис, и все четверо смотрели на меня так, будто я на их глазах сделал ход конём через всю доску.
— Ничего не понимаю, — честно сказал дед. — Нас душить собрались, войска у границ, граф этот с папкой, а он фильтр пошёл собирать. Дмитрий, ну хоть ты ему скажи!
Долгорукий молчал. Он смотрел то на меня, то на двери, за которыми грохотал разбегающийся Симпозиум, и по лицу его было видно: ищет второе дно и не находит.
— Ирис, — сказал я. — Передай приглашение. И проследи, чтобы прессу пустили всю, без ограничений. Каждое агентство, каждую камеру.
— Есть, Хозяин, — растерянно отозвалась Ирис.
Я забрал со стола схему второго контура и пошёл к дверям.
По дороге подвёл итог, поскольку день обещал быть длинным.
Граф приедет через несколько часов, выйдет на трибуну и скажет всё, что заготовил, не соврав ни в одном слове, — это единственное, что делает его любопытным. Ночные гости, пропавшие генералы, человек, который правит без суда. Всё правда.
Отвечать я не собирался. Спорить — значит признать, что тема есть, а темы нет. Оправдание есть форма отчёта, а отчитываться мне не перед кем: ни перед ним, ни перед его агентствами, ни перед вороньим советом за океаном. Есть более интерсный способ все уладить!
Ну а пока вернемся к главному, через несколько часов я узнаю, как ведёт себя живой поток под нагрузкой, и получу первые цифры того, что здешняя наука до сих пор считала неизмеримым. Через неделю по этим цифрам соберут вторую установку — уже без меня. Через месяц пойдёт серия, и вот тогда я поеду в пески.
Пустыня развернётся не за год и не за три. Но она развернётся, и в тот день у меня разом исчезнут две трети причин выходить из сада. Юг перестанет ползти на север. Соседи перестанут визжать, потому что визжать на того, кто им продаёт воду, невыгодно даже воронам. Останутся Разломы — с ними я разберусь позже, там нужно основательно подумать.
А потом наступит то, ради чего я вообще сюда прилетел.
Механизм будет крутиться сам: аппарат работает, люди умеют, страна кормит себя. Меня перестанут дёргать по каждой трубе. И я наконец узнаю, растёт ли сад внутри империи, — потому что этого, за десять тысяч лет, я так и не проверил ни разу.
Работы там, к слову, на всю оставшуюся вечность.
Но начинать надо с воды.
— То картошку он сажает, то воду гонит, — донеслось сзади бормотание деда. — Дмитрий, ну хоть ты понял, что он задумал?
— Помолчи, Саша, — сказал Долгорукий. — Я думаю.
Поделится в соц.сетях
