Темный Лорд Устал. Книга XI
Аннотация
Что страшнее Темного Лорда на троне? Только уставший Темный Лорд в отпуске. Сбежав от своей империи ради покоя, Кассиан получил новый мир, который не желает оставлять его в покое. Теперь каждому, кто посмеет нарушить его тишину — от назойливого героя до гигантского монстра — предстоит узнать, что нет ничего опаснее, чем бог, который просто хочет, чтобы его не трогали.
Авторы: Алексей Сказ, Тимофей Афаэль
Цикл: Темный Лорд устал
Предыдущие книги этой серии:
Темный Лорд Устал. Книга X
Темный Лорд Устал. Книга IX
Темный Лорд устал. Книга Vlll
Авторы: Алексей Сказ, Тимофей Афаэль
Цикл: Темный Лорд устал
Предыдущие книги этой серии:
Темный Лорд Устал. Книга X
Темный Лорд Устал. Книга IX
Темный Лорд устал. Книга Vlll
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Игнат открыл глаза и уставился в белый потолок с лепниной по краям. Чужой потолок как и квартира, которая стала его всего две недели назад. Он долго лежал неподвижно, глядя на завитки гипсовых узоров, и пытался понять — жив ли он вообще, или это какой-то странный посмертный сон, в котором мёртвые продолжают смотреть в потолки.
Тело ответило тупой, ноющей болью, растёкающейся от затылка до пяток. Значит, жив. Мёртвые не чувствуют боли.
Он сел, опираясь на подлокотник дорогого кожаного дивана, и память начала возвращаться рваными кусками, как кадры из фильма ужасов.
*
Первый день.
Лена замолкла посреди разговора и уставилась на свою руку. Под кожей проступала едва заметная тёмная паутинка — тоньше волоса. Она подняла на Игната глаза, в которых ещё не было того ужаса, который накроет её потом. Укус какого-то насекомого, решили они тогда. Аллергия на что-нибудь. Ерунда, пройдёт.
К вечеру паутинка превратилась в чёткий узор, похожий на трещины в старом фарфоре.
Второй день принёс новости о странной болезни в южных районах. Диктор в телевизоре говорил что-то про локальную вспышку, про карантинные меры и что всё под контролем и беспокоиться не о чем. Игнат слушал вполуха, составляя маршруты для развоза медикаментов. Михалыч ругался в три телефона, Лена сидела за терминалом, прикрывая руку рукавом кофты.
На третий день заболел Михалыч.
Чёрные вены выползли у него на шее прямо во время разговора с каким-то чиновником из министерства. Старый диспетчер замер, выронил телефон и медленно осел на стул, глядя перед собой невидящими глазами. Его не забрала скорая — скорые к тому времени уже не справлялись.
Город менялся. Игнат видел это каждый день, выходя на смену, которая будто бы перестала заканчиваться. Закрылись магазины, рестораны, кинотеатры. Патрулей становилось все меньше. Появились мародеры, которые, впрочем, вскоре тоже исчезли. Город затихал, словно старик, который устал дышать.
На пятый день он увидел первую очередь у аптеки, растянувшуюся на три квартала. Многие уже несли на себе отметины болезни — чёрные узоры на руках, шеях и лицах. Люди пытались купить лекарство от хоть от чего-нибудь, что возможно сможет помочь.
Игнат снова вёз лекарства в Третью городскую и думал о том, какая глупая штука — Империя. Столько веков, войн, гордых речей о величии и несгибаемости, но хватило одной болезни, чтобы всё это рассыпалось в труху.
На шестой день умолкло радио.
Сначала пропали развлекательные станции, потом новостные, потом даже аварийная частота МЧС. Игнат крутил ручку приёмника в служебном фургоне и ловил только треск помех. Столица погружалась в информационную тьму, как корабль, уходящий под воду.
Телевизор держался дольше. Дикторы менялись каждые несколько часов — один замолкал на полуслове, его уводили из кадра, на его место садился другой с такими же тёмными кругами под глазами. Потом дикторы закончились, и в эфире повисла серая заставка с надписью «Техническая пауза».
На седьмой день Игнат понял, что больше не может встать.
Чёрная паутина добралась и до него. Она медленно ползла от кончиков пальцев к ладоням, от ладоней к запястьям, словно кто-то рисовал на его коже узоры тушью. Боль пришла позже. Адская боль, которая накатывала волнами, винуждая кусать край подушки, чтобы не орать.
Между вспышками он лежал на полу пентхауса и смотрел в панорамное окно на умирающий город.
Внизу, на улицах, валялись тела. Люди падали там, где их настигал паралич, и лежали чёрными пятнами на сером асфальте, корчась в агонии.
Империя тихо и страшно умирала.
На восьмой день загремело.
Сначала Игнат подумал, что это гром. Потом оконные стёкла завибрировали от близкого взрыва, и он понял — это не гроза. В центре Столицы, в нескольких километрах от его пентхауса, что-то горело, рушилось и сильно стреляли.
Он подполз к окну, ноги уже отказывались слушаться, и увидел силуэты боевых машин на проспекте. Между ними метались фигурки людей, вспыхивали огни выстрелов. Кто с кем воевал посреди мёртвого города? За что? Зачем?
Игнат не знал. Он просто смотрел на далёкие вспышки и думал, что это похоже на страшный и бессмысленныйфейерверк.
Игнат лежал на дорогом паркете, глядя в потолок с лепниной, и думал: вот так это заканчивается. Просто один, на чужом полу, в чужой квартире, которую дали ему за то, что он не сбежал.
Темнота надвигалась.
Он подумал о Михалыче, о Лене, о двух молодых ребятах, чьих имён так и не запомнил. Подумал о маме, которая умерла три года назад и не увидела, как рушится всё, во что она верила. А ещё о том, что оставшиеся кредиты теперь точно не его проблема.
Странная мысль. Последняя мысль.
Темнота сомкнулась окончательно и Игнат решил, что умер.
*
После внезапно пришло тепло.
Оно пришло ниоткуда и разлилось по телу золотистой волной. Словно кто-то взял его ледяное, умирающее тело в огромные ладони и вдохнул в него жизнь заново.
Чёрные вены отступали. Холод таял. Лёгкие расправились с хрустом, как мятая бумага, и Игнат вдохнул до боли в рёбрах.
Он не знал, сколько пролежал так, просто дыша. Час, день, неделю. Время потеряло значение где-то между первыми чёрными венами и этим вдохом.
Теперь он сидел на диване и смотрел в окно.
Столица молчала. Люди на улицах приходили в себя. Болезнь отступила от всех одновременно, и город просыпался от комы.
Плазменная панель на стене щёлкнула.
Серая заставка дрогнула, рассыпалась, исчезла. По всем каналам одновременно началась экстренная трансляция.
Игнат подался вперёд. Он ждал чего угодно — бегущей строки, аварийной сирены, очередного диктора с пепельным лицом, но в кадре сидел молодой мужчина в простом тёмном френче.
Императора он узнал не сразу. Раньше Александр появлялся в новостях в ином виде. на нём всегда был мундир, цепь поперёк груди, корона, которая будто пригибала ему голову к плечам. Тогда он напоминал нарядную куклу, которую посадили на трон и научили шевелить губами.
Сейчас перед камерой сидел другой человек.
На нём был одет френч без медалей и эполетов. Император сверкал тёмными кругами под глазами. Скулы заострились — будто его несколько недель не кормили, а только гоняли на тяжёлую работу. Но смотрел Александр прямо.
— Дорогие граждане. Я не буду говорить о величии Империи, — начал он.
Голос звучал хрипло, без обкатанного дикторского придыхания.
— Величие империи умерло первым. Я мог бы сейчас зачитать вам красивую сводку. Сказать, что всё под контролем, враг разбит, а держава непоколебима. Вы это уже слышали неоднократно, пока ваши близкие чернели у вас на руках.
Игнат замер. Перед глазами встала Лена с тонкой паутинкой под кожей, Михалыч, осевший на стул посреди разговора. «Всё под контролем». Те самые слова из телевизора на второй день.
— Вы выживали сами, — продолжал Александр. — и Империя вам не помогла. Государство существует ровно для одного — чтобы в такую минуту встать между вами и смертью. Но государство не встало. Оно просто сломалось.
Он сделал паузу, словно собирался с силами для следующих слов.
— Система, которую строили веками, оказалась гнилой доской — она треснула от первого же настоящего веса. И виноват в этом в том числе я. Мальчишка на троне, который слишком долго верил красивым людям в красивых кабинетах. Болезнь не взялась из ниоткуда. Её притащили к нам глупцы, с которыми я один не мог ничего сделать. Они впустили на нашу Родину врагов и эти враги запустили яд, который, по их плану, должен был уничтожить большую часть населения Империи.
Игнат сглотнул, чувствуя как волосы на теле становятся дыбом от осознания чудовищных масштабов предательства.
— Вы спрашиваете, где я был, пока Столица задыхалась?
Александр чуть подался к камере.
— Я ушёл из Дворца перед катастрофой, но не для того, чтобы спрятаться в бункере и переждать. Я понял простую вещь: здесь, среди нас, не осталось силы, способной нам помочь. Тогда я снял корону, и пошёл просить о помощи в единственное место на континенте, способное нам помочь — в Эдем.
Он произнёс это название без злости и без подобострастия.
— Меня услышали. То тепло, которое вытащило вас с того света, пришло не из ниоткуда, а из… Эдема. Это Лорд Воонов и его люди нас всех спасли, несмотря на то, что имперская власть и я в том числе, пробовали с ним воевать. Имперская медицина не спасла бы и одного квартала, но Эдем за одну ночь поднял на ноги всю Столицу.
Игнат опустил взгляд на свои руки. Чистая кожа. Ни одной чёрной нити. Он сжал и разжал кулак — пальцы слушались.
— Я обращаюсь к вам как гражданин, а не как Император, — Александр выпрямился. — Империя в прежнем виде мертва. Она не выдержала проверки, а оживлять труп — глупость, за которую снова заплатите вы. Нам нужен новый фундамент без позолоты и без вранья.
Голос его не дрогнул.
— Столица не стала братской могилой только благодаря одной силе. И будет нечестно, если дальше я стану делать вид, что распоряжаюсь здесь я. От лица короны — последнего, что у меня осталось, — я объявляю о переходе Империи под прямое антикризисное управление и уступаю слово тому, кто остановил конец света — Лорду Воронову.
Александр умолк. Несколько секунд он просто смотрел в объектив, а потом коротко кивнул, словно ставя точку, и опустил глаза.
Изображение дрогнуло, серый кабинет с уставшим Императором растаял, а на его место хлынуло что-то настолько чужеродное, что Игнат в первую секунду решил, что произошел сбой, а помехи подсунули старую рекламу южного санатория.
После мёртвой Столицы, после чёрных тел на сером асфальте и паутины, расползавшейся под его собственной кожей, с экрана на него обрушилась живая, густая зелень. Она заполняла кадр целиком — широкие глянцевые листья размером с весло, гроздья соцветий, каких Игнат не видел ни в одном ботаническом справочнике. Лозы, что тянулись вверх и сплетались под прозрачным куполом в живой потолок. Где-то журчала вода. Воздух в этом месте, кажется, можно было пить.
И посреди всего этого изобилия, спиной к камере, стоял человек в простой полотняной рубахе и неторопливо поливал из медной лейки куст роз.
Игнат не сразу понял, что смотрит на того самого Лорда Воронова, которому Император только что отдал целую державу.
Воронов наклонился к розам, осмотрел их с вниманием, какое люди обычно берегут для чего-то по-настоящему важного, и аккуратно срезал секатором побуревший лист. Только покончив с этим, человек заговорил — спокойным голосом, в котором сквозила усталость занятого хозяина, которого оторвали от любимого занятия ради досадной формальности.
— Мне сказали, что сейчас меня видит вся Империя, — произнёс он, перекладывая секатор в другую руку. — Не лучшее, на мой взгляд, применение для эфира, но Александр настаивал, а спорить с человеком, который только что передал власть во внешнее управление, попросту невежливо.
Он перешёл к соседнему кусту, и камера послушно двинулась следом.
— Объяснять вам ничего не нужно. Александр всё сказал, и сказал честно — большего я бы и сам не добавил. Что было, то было. Власть годами поливала эту страну ядом и называла его удобрением, а потом все удивились, что она зачахла.
Воронов наконец обернулся. Лицо у него оказалось спокойное и скучающее. Ему яво все эти выступления были в тягость. Так выглядит лицо человека, размышляющего, не пора ли пересадить рассаду.
— Я буду краток. — Он повёл рукой, обводя сад вокруг себя. — Вот это — здоровая система. Здесь каждый росток получает свет, воду и место ровно за то, что он отдаёт взамен. То, что осталось от Империи, — он кивнул куда-то в сторону, за прозрачный купол, — это сад, который слишком долго не пропалывали. Больной организм, который пока ещё дышит, но дышит из последних сил.
Он присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корней и продолжил так же буднично, словно беседовал не с целым государством, а с одним-единственным садовником-подмастерьем.
— Новая империя примет любого и это не великодушие, просто здравый смысл — хорошему саду всегда нужны руки. Хотите нормальной жизни, тёплого дома, будущего для своих детей? Делайте что-нибудь полезное. Стройте, лечите, растите, чините. Принесите хоть что-то — и система вас напитает, как напитала бы любой росток, тянущийся к свету.
Голос его не повысился ни на ноту, и от этого следующие слова прозвучали особенно весомо.
— А если кому-то милее воровать, паразитировать или просто лежать в ожидании, пока всё наладится само, — пожалуйста. Я никого не держу и никого не ломаю через колено. Перевоспитывать взрослых людей — занятие для дураков. — Он чуть усмехнулся уголком рта. — Но и тянуться к такому человеку лейкой я не стану. Сорняк имеет полное право расти. Просто не там, где растёт сад. Для сорняков всегда найдется поле за забором.
Воронов поднялся, отряхнул ладони и снова взялся за лейку, будто уже забыл и о камере, и о миллионах глаз по ту сторону экрана.
— Так что выбор за вами, и он проще, чем кажется. Каким будет ваше завтра, решаете не я, не Александр и не покойная Империя. — Он наклонил лейку, и тонкая струя пролилась на свежевзрыхлённую землю. — Это ваш сад. Стройте его сами, ну а мы создадим условия для вас. Такие условия, при которых вы сможете расти и созидать, отстраивая своё новое будущее. Это девиз Эдема и теперь девиз новой Империи.
Он не стал прощаться. Просто отвернулся к своим розам, и камера ещё несколько секунд смотрела ему в спину.
Экран погас, и в тёмном стекле панели Игнат увидел осунувшегося человека на чужом диване, посреди квартиры, которая досталась ему за упрямство, а не за заслуги.
Он слышал на своём веку немало больших речей. Помнил, как с трибун гремел князь Долгорукий, опуская кулак на кафедру в такт каждому обещанию. Он клялся в нерушимом величии, сулил врагам погибель, а народу — золотой век. Где теперь и тот Долгорукий, Игнат старался не думать.
Воронов же не обещал ничего. Он даже не смотрел в камеру — возился со своими розами и говорил о судьбе целой страны так, будто прикидывал, не много ли воды он влил в розы. Самым странным было то, что именно эта отстранённость не отталкивала, а притягивала.
Игнат поймал себя на том, что верит этому человеку. Не потому, что тот красиво говорил, — как раз говорил он скупо и буднично. Просто Воронов не пытался казаться спасителем на белом коне. Спасители на белых конях за последние недели все куда-то подевались, бросив их всех умирать в одиночку. Воронов стоял в своём саду, подрезал сухие ветки и предлагал не сказку про величие, а простой закон: хочешь расти — расти, тянись к свету и приноси плоды. Не хочешь — твоё право, но и пенять будет не на кого.
Закон был жёсткий, без капли жалости, но честный. После всего, что Игнат повидал, честность весила больше любой жалости.
Он опустил взгляд на остывшую кружку, что простояла на столе всё это время нетронутой. Отодвинул её в сторону. Потом упёрся ладонями в холодную столешницу и начал подниматься. Колени подгибались. Голова шла кругом. Но он встал.
За окном просыпался город. По проспекту неуверенно шли первые люди. Им всем понадобятся лекарства и еда. Нужен кто-то, кто сядет за баранку и развезёт всё это по адресам, пока чиновники в тёплых кабинетах решают, кому теперь принадлежит Империя.
Город сам себя не восстановит. Склады сами не разберутся. Грузы по больницам сами не доедут.
Игнат оторвался от стола, сделал первый неуверенный шаг к шкафу и понял, что держится на ногах. Значит, выдержит и смену. А уж там видно будет, какой из него росток — тянущийся к свету или сорняк на чужой грядке.
Проверять это лучше всего в деле.
Он стянул с вешалки рабочую куртку и пошёл к двери.
Поделится в соц.сетях
