Темный Лорд Устал. Книга XIII
Аннотация
Что страшнее Темного Лорда на троне? Только уставший Темный Лорд в отпуске. Сбежав от своей империи ради покоя, Кассиан получил новый мир, который не желает оставлять его в покое. Теперь каждому, кто посмеет нарушить его тишину — от назойливого героя до гигантского монстра — предстоит узнать, что нет ничего опаснее, чем бог, который просто хочет, чтобы его не трогали.
Авторы: Алексей Сказ, Тимофей Афаэль
Цикл: Темный Лорд устал
Предыдущие книги этой серии:
Темный Лорд Устал. Книга XII
Темный Лорд Устал. Книга XI
Темный Лорд Устал. Книга X
Темный Лорд Устал. Книга IX
Авторы: Алексей Сказ, Тимофей Афаэль
Цикл: Темный Лорд устал
Предыдущие книги этой серии:
Темный Лорд Устал. Книга XII
Темный Лорд Устал. Книга XI
Темный Лорд Устал. Книга X
Темный Лорд Устал. Книга IX
Глава 2
До пятого цеха было четыреста метров крытым переходом, и я прошёл их пешком, хотя мог быстрее.
Мне нужны были эти четыре минуты. Но не для расчётов, расчёты бьли закончены ещё ночью, схема лежала у меня под мышкой в единственном экземпляре с правками Аркадия на полях. Мне нужно было то, что у людей называется предвкушением.
Я попытался вспомнить, когда испытывал его в последний раз, и не мог.
За десять тысяч лет ремесло стирается до автоматизма. Я поднимал мёртвые континенты, гасил звёзды, выращивал экосистемы из одной клетки — и всякий раз знал результат до начала работы, потому что всё это уже делал. Мастер, который тысячу раз резал по дереву, не волнуется над тысяча первой доской. Он просто режет.
Но повторюсь, пресную воду я не делал никогда.
Четверо суток назад, когда инженеры принесли мне первый эскиз, я поймал себя на странной мысли: я не видел готового ответа. Но видел задачу, настоящую, со своими неизвестными, с материей, которую никто не мерил. Пришлось обдумать все внимательно. Ощущение было забытое, как вкус еды после долгой болезни.
Сегодня предстояло проверить, правильно ли я это сделал. Такое точно стоит четырёх минут пешком.
В цеху уже грохотало.
Пятый цех — литейный, под высокой кровлей, с мостовым краном и прогретыми с ночи печами. Сейчас в него набилось человек двести, и на первый взгляд происходящее напоминало разграбление. Люди тащили стеллажи, катили баллоны, волокли кабели, орали через пролёт. На второй взгляд в хаосе была структура. Каждый бежал не куда-то, а к своему узлу.
Изобретать сегодня никому ничего не требовалось — вот что следовало понимать про предстоящее время. До этого проект считали, чертили и крутили на моделях. Камера рассчитана, каскад расписан, гнездо под Росток спроектировано до миллиметра. Оставалось собрать всё это руками в железе, работа это была монтажная, не научная.
Я нашёл взглядом ведущего инженера. Тот стоял у разложенных на полу секций контура и дирижировал сразу тремя бригадами.
— Севастьянов. Доложите.
— Корпус — здесь, варим через двадцать минут. — Он ткнул пальцем по цеху, не глядя. — Вихревую камеру точат, обещали к часу. Каскад отводов собран ещё вчера, стоит в третьем боксе. Гнездо под Росток… — он замялся на полсекунды, — гнездо готово, мой Лорд, но крепёж я бы усилил. Мы не знаем, как он поведёт себя на рабочих оборотах.
— Усильте. — Я развернул схему на ближайшем верстаке. — И смотрите сюда. Магистраль второго контура перенесёте вот так, в обход. Аркадий Тимофеевич прав: если гнать живую воду рядом с рассольной фракцией, баланс собьёт на первом же часе.
— Понял. Ещё вопрос. — Севастьянов понизил голос, что при цеховом грохоте выглядело трогательно. — Привод. Мы посчитали резервную ветку от сети, как вы велели, — если что, стенд закрутится от электричества. Но по основной схеме… мой Лорд, я обязан спросить. Мы ставим в центр установки живое существо. У нас нет ни одного датчика, который видит его поток и мощность. Мы будем крутить машину силой, которую не можем даже измерить. Как мне страховать людей?
Правильный вопрос.
— Никак, — сказал я. — Страховать буду я. Поток поведу сам, от первой секунды до последней. Ваши люди работают с железом, к Ростку ближе трёх метров не подходит никто. Всё, что мне нужно от вас, чтобы к двум часам железо было собрано и держало обороты. Остальное — моя часть работы.
— А если… — Он не договорил.
— Если я ошибусь в своей части, вы это увидите. — Я свернул схему. — Но я редко ошибаюсь, Севастьянов. Работайте.
Он выдохнул и побежал к корпусу.
А я остался стоять посреди грохота.
Двести человек вокруг собирали машину, которой не существовало нигде и никогда. Причем, не по моему приказу собирали, а из азарта. Я видел это по лицам, по тому, как орут, как бегут, как молодой сварщик гладил ладонью зачищенный шов. Через три часа мы узнаем, чего стоит наша работа. Как раз еще какой-то граф собирался что-то объявить…
Я поймал себя на том, что забыл, как его зовут.
Вспоминать не стал, не было смысла. Вместо этого пошёл осмотреть вихревую камеру.
Вихревую камеру точили в дальнем углу цеха, и там же меня поймал Штерн.
Он караулил у станка, обложившись листами, и по хищной постановке головы я понял: у академика созрел вопрос, и уйти без ответа он не даст. Такую породу я уважал.
— Лорд Воронов. — Штерн пристроился рядом, шагая через кабели с ловкостью, неожиданной для его лет. — Разрешите техническое недоумение. Я всю ночь считал вашу схему привода. Она работает, математика сходится, я проверил четырежды. Но я не понимаю одного места, и это место — вы.
— Конкретнее.
— Извольте. — Он выдернул из пачки исписанный лист. — Резервная ветка от электросети крутит камеру ничуть не хуже. Дороже, согласен, вдвое. Но она понятна, измерима и не требует, чтобы у машины стояли лично вы. Так зачем, мой Лорд? Есть что-то, чего-то не вижу тут?
Мимо проволокли секцию магистрали. Я подождал, пока лязг стихнет.
— Вы всё видите правильно, Лев Маркович. Серийная установка будет работать от чего угодно — от сети, от Ростка, хоть от дизеля. И даже без меня. Иначе грош ей цена: машина, которой нужен лично я, — это не машина, а протез.
— Тогда зачем?..
— Затем, что сначала её нужно научить. — Я взял у него лист и перевернул чистой стороной. — Смотрите. Что вы знаете про ману как рабочее тело?
— Ничего, — честно сказал Штерн. — В этом и беда. Ни плотности, ни вязкости, ни уравнения состояния. Наука Империи веками мерила, у кого из магов искра ярче, — а физикой поля не занимался никто. Нечем мерить. Нет таких приборов.
— Вот именно. Нет приборов. — Я начертил контур, гнездо, линию потока. — А поток есть, и сегодня он пойдёт через камеру. Живой поток, Лев Маркович, не электрический. Его нельзя включить рубильником и оставить: он дышит, у него есть ритм, он отвечает за нагрузку. Первый раз этот ритм кто-то должен задать и удержать — снять с системы все параметры, которые ваши датчики не видят. Где поток упирается, где копит, какой шаг держит под нагрузкой, как отзывается Росток. Всё это сегодня можно измерить лишь единственным «прибором» на планете.
Штерн смотрел на чертёж. Потом на меня.
— Прибор — это вы?
— Да, вы все верно поняли. Откалибруюсь по первому прогону, переведу ощущения в цифры, цифры лягут в автоматику. Со второго пуска машина держит ритм сама, с десятой установки про меня можно забыть. — Я вернул ему лист. — Я не деталь этой машины, Лев Маркович. Я её испытатель. Разница принципиальная.
Академик молчал секунды три, что для него было эпохой.
— Лётчик-испытатель, — сказал он наконец. — Первую машину поднимает тот, кто чувствует её телом, а уже потом пишут наставления для строевых пилотов… — Он вдруг встрепенулся. — Позвольте, но тогда вы сегодня снимете первые в истории количественные характеристики маны! Это же не опреснитель, это рождение новой метрологии! Это надо записывать! Мне нужен доступ к вашим данным, мой Лорд, слышите? Я вам таблицы построю, я вам единицы измерения выведу…
— Построите. — Я двинулся дальше вдоль магистрали. — Если к двум часам ваша матрица теплоотдачи будет готова.
— Она готова с шести утра! — оскорбился Штерн мне в спину. — Я вам не студент, у меня только сечение клапана не сходится на ноль-два!..
Я усмехнулся на ходу.
Сечение у него не сходилось, потому что он не учитывал сопротивление живого потока — откуда ему. Через час он упрётся в это сам, прибежит, и я скажу. Отнимать у такого человека законную минуту прозрения — расточительство. Поэтому я не собирался этого делать, ведь такие люди мне всегда нравились.
У гнезда под Росток уже собралась толпа, и в центре её громыхал Аркадий.
Он стоял у Ростка, у гнезда в транспортном коробе: полуметровый саженец в золотистой колбе, спокойный, с мягкой пульсацией по листьям. Вокруг колбы сгрудилось человек пятнадцать, и у половины в руках были приборы, которые они пытались к Ростку приложить.
— Куда со спектрометром?! — Аркадий растопырился перед коробом, как наседка. — Ты его хоть спросил? Это тебе не образец, это живой организм! Он вам сейчас полдня машину крутить будет, а вы его перед сменой тычете железками!
— Аркадий Тимофеевич, нам фон снять…
— Фон он тебе после работы даст! Всё, разошлись от греха! Замеры — по моему списку и только с моего кивка!
Меня заметили, и толпа рассосалась сама — по узлам, по делам, с той скоростью, с какой рассасываются люди, вспомнившие о несделанном. Аркадий остался у короба. Вид у него был встрёпанный и счастливый.
— Мой Лорд. — Он мотнул головой на гнездо. — Принимайте работу. Крепёж усилили, демпферы поставили двойные, как Севастьянов велел. Питающий раствор я сменил час назад, свежий. Богатырь готов. — Он покосился на колбу с нежностью, которую даже не пытался прятать. — Вы уж с ним поаккуратнее там, на прогоне.
— Поаккуратнее не выйдет, — сказал я. — Выйдет точно. Это лучше.
Я подошёл к гнезду.
Собрано было хорошо. Ложе под колбу выточено по форме, контактный пояс лёг ровно, магистрали подведены с запасом хода — на тепловое расширение, значит, Севастьянов додумал сам. Я провёл ладонью по контактному кольцу, проверяя чистоту среза, и Росток за стеклом качнул листьями мне навстречу.
Своего он чуял всегда.
— Вопрос у меня, — сказал Аркадий за спиной. Голос у него сменился, и я понял, что вопрос настоящий, вызревший.
— Спрашивайте.
— Вот вы его сейчас в машину ставите. — Он подбирал слова медленно, как подбирают ногой брод. — Крутить её будет, воду гнать, соль ворочать. Работа тяжёлая, машинная. А он ведь… — Аркадий пошевелил пальцами, — он ведь живой. Я с ним три дня вожусь, я же вижу, что он на голос идёт, он свет ищет, он Штерна не любит — как тот подойдёт, листья подбирает. И я всё думаю: а ему-то это не во вред? Не сожжём мы его центрифугой?
Я обернулся.
Пятнадцать человек час назад тыкали в Росток спектрометрами, и ни один не спросил, каково Ростку. А теперь спросил агроном. Вот поэтому второй контур в схеме назван его именем, а не именем какого-нибудь института. Это вызывало уважение.
— Смотрите, Аркадий Тимофеевич. — Я положил ладонь на колбу. — Что делает росток в поле? Тянет воду из земли, гонит по себе, испаряет, качает соки от корня к листу. Всю жизнь, без выходных. Он и есть насос — самой природой собранный. Мы не заставляем его делать чужую работу. Мы дали ему делать его собственную, только в тысячу раз больше его размера. Для него это рост.
Аркадий смотрел на колбу.
— То есть ему…
— Ему будет хорошо. Впервые за всё время в этом мире — по-настоящему в полную силу. — Я снял ладонь. — Вы же сами видели, что он делает с землёй, когда его пускают работать. Вот увидите, что он сделает с водой.
— Ну гляди, — сказал Аркадий колбе. И крякнув, взялся за крепёж. — Тогда сажаем богатыря. Э, нет, стой! Руки! Руки, я сказал! — это уже относилось к подбежавшим монтажникам. — Колбу беру я, ваше дело — фиксаторы!
Росток встал в гнездо мягко, как влитой, — форма ложа сошлась до волоса. Контактное кольцо легло на пояс, демпферы приняли вес, фиксаторы щёлкнули по кругу один за другим.
Листья за стеклом развернулись шире.
Он тоже предвкушал.
— Севастьянов! — крикнул я через цех. — Время?
— Час двадцать до прогона! Камеру ставим!
Час двадцать. Корпус сварен, каскад в третьем боксе ждал стыковки, Штерн у доски добивал своё сечение, не подозревая, что оно у него не сойдётся ещё минут сорок.
Всё шло по графику. Осталась моя часть работы — та, которую за меня в этом мире не сделает никто.
*
Стыковка каскада пошла с перекосом — третий бокс собирал отводы по чертежу до правок Аркадия, и посадочные фланцы разошлись с магистралью на четыре миллиметра. Четыре миллиметра — это либо два часа переделки, либо переточка посадочного пояса на месте. Двух часов у нас не было.
— Точим по месту, — сказал я, ложась под контур на подкат. — Севастьянов, шаблон мне и второй ключ на тридцать два.
— Мой Лорд, давайте я…
— Вы держите каскад. У вас руки длиннее, а у меня глаз точнее. Работаем.
Севастьянов дёрнулся было остановить — правитель Империи ложится на подкат, — но не успел, а потом уже стало поздно.
Лежать под машиной оказалось так же хорошо, как в первый раз. Тело помнило всё: как упереться лопатками, как вести ключ от себя, чтобы сорванная гайка не пришла в лицо, как дуть на стружку, не набирая её в лёгкие.
Первый раз был давно.
Мне тогда было что-то около двенадцати, если считать по местным меркам, и я подавал инструмент старику, чинившему водоподъёмник в мире, от которого сегодня не осталось даже названия. Старик был неважный мастер и скверный человек, зато он единственный во всей округе умел заставить железо работать. Он гонял меня подзатыльниками, кричал, что я ему мешаю, и однажды за целый день сказал единственное, что я от него запомнил: машина не терпит вранья. Соврал в расчёте — она соврёт в работе.
Потом я построил свою первую империю, и мне больше не подавали ключей. Только доклады.
Империю строят приказом и страхом. Сказал — сделали, не сделали — заменил. Это быстро, надёжно и не требует, чтобы ты сам понимал, как варится шов. За десять тысяч лет я привык не касаться работы руками, потому что руки у меня были чужие, тысячи рук, и все они боялись ошибиться.
И сейчас тоже… чужие руки бы точно боялись не успеть к двум часам. И это меня не устраивало.
— Ключ на семнадцать, — сказал я. — И шаблон.
Я затягивал крепёж центрального узла и чувствовал, что улыбаюсь второй раз за день.
Рядом на подкате возился Севастьянов, и через полчаса совместной работы с ним произошло то, что всегда происходит с настоящим инженером возле настоящего дела. Он забыл, кто я. Сначала он подавал мне инструмент с полупоклоном. Потом просто подавал. Потом рявкнул «держите фланец, уйдёт!» — и осёкся, побелев.
— Ушёл бы, — согласился я, перехватывая фланец. — Хорошо крикнули. Ключ дайте.
Я отметил про себя эту минуту.
За всю мою долгую биографию кричали на меня не так часто. Как-то раз — это был сумасшедший, дважды — умирающие, которым уже было нечего терять. Все прочие, включая моих генералов, разговаривали со мной ровно так, как разговаривают с обрывом: не приближаясь и не делая резких движений.
А Севастьянов рявкнул на меня из-за фланца. Не от смелости, не из вызова — просто фланец уходил, а я оказался ближе всех. В его голове я в ту секунду был не Лордом-Протектором, а парой рук на подкате.
И это было хорошо. Потому что такое было бы немыслимо в обычной Империи, что я строил раньше. Империя стоит на страхе, и стоит крепко: пока боятся — работают. Беда в том, что боящийся человек делает ровно столько, сколько велено, и ни на волос больше, а сад из этого не вырастает. Сад растёт там, где человек орёт на хозяина мира, потому что деталь дороже иерархии.
Я потратил на эту мысль секунды две. Потом фланец сел на место, и стало не до философии.
Далее он мне совал ключи, как ассистент хирургу, спорил про затяжку, один раз обозвал резьбу словом, которого я не слышал ни в одном из миров. Дело пошло вдвое быстрее.
А потом над нами навис Штерн.
Я увидел сначала ботинки потом листы, которыми он размахивал на уровне моих колен.
— Не сходится! — объявил он трагически. — Лорд Воронов, я перепроверил шесть раз! Сечение клапана по моей матрице должно быть двадцать восемь, по вашей схеме стоит двадцать два! Кто-то из нас двоих не умеет считать, и я допускаю, что это я, но покажите мне — где?!
— Лев Маркович, — сказал я из-под машины, не прекращая тянуть крепёж. — Чем у вас наполнен поток в матрице?
— Водой, разумеется! Плотность, вязкость, всё по справочнику!
— А гнать его будет не вода. Его будет гнать мана, а у неё есть сопротивление. Она вязкая, Лев Маркович. Она цепляется за стенки. Делите вектор тяги на ноль-восемь и пересчитывайте сечение.
Тишина сверху. Только ботинки переступили.
— На ноль-восемь, — повторил Штерн изменившимся голосом. — То есть у неё коэффициент… то есть её можно считать как жидкость?! У неё есть числовые характеристики?!
— У всего есть числовые характеристики. Просто эти до сегодняшнего дня никто не снимал.
Через три секунды над цехом разнеслось торжествующее: «Меняем сечение! Двадцать два! Он прав, здесь всё считается, коллеги, вы понимаете, ЗДЕСЬ ВСЁ СЧИТАЕТСЯ!» — и по звуку я понял, что академик сейчас пишет прямо на корпусе машины.
Пусть пишет. С этого корпуса начнётся их новая наука — пусть на нём и останутся первые формулы.
К без четверти два машину собрали.
Я вылез из-под контура, вытер руки и обошёл её кругом. Приземистая, в два человеческих роста, она стояла на монтажной платформе и была хороша той особой красотой, какая бывает только у вещей, сделанных без единого лишнего элемента. Вихревая камера, каскад отводов, петля второго контура, и в сердце, за золотистой колбой, ждал Росток.
Оставалась сшивка.
Я подошёл к гнезду и положил обе ладони на контактное кольцо.
Это была моя часть работы, и словами она описывается плохо. Мана — не электричество, её нельзя пустить по проводу и уйти. Живому потоку нужен ритм: первый пульс, который задаёт такт всей системе, — как сердцу нужен первый удар, который сегодня выполняю я, а не автоматика. Задать этот пульс, провести его через контур, дать Ростку запомнить рисунок, и дальше он будет держать такт сам, до тех пор, пока машина цела.
Я закрыл глаза и пустил силу.
И вот тут меня прошибло.
Поток пошёл не так. Не хуже или слабее, а иначе. Мана этого мира легла в контур вязко, с оттяжкой, и Росток отозвался на неё не как инструмент на руку мастера. Он отозвался как собеседник. Во встречном токе была структура, которой я не закладывал, — сложная, ритмичная, похожая на… я запнулся, подбирая слово, и не подобрал.
Похожая на речь.
Я не понял ни слова.
Точнее — понял, что это не бессмыслица. У шума нет ритма, у помехи нет структуры, а тут была и структура, и ритм. Так слышишь за стеной чужой разговор: слов не разобрать, но ты твёрдо знаешь, что там говорят, а не стучат.
Десять тысяч лет я пользовался магией. Она приходила по первому требованию, делала, что велено, и молчала. Лишь инструмент. Мне и в голову не приходило, что у инструмента может быть мнение.
Отложить. Двести человек ждут прогона, у меня мало времени, а такие вопросы не решают между делом — их решают, когда есть неделя тишины.
Я поставил засечку и повёл поток дальше.
Давление в магистрали дрогнуло. Рефлексы сработали раньше мысли: я выровнял поток, поймал такт, повёл. Система выправилась, пульс встал ровно, Росток запомнил рисунок с первого прохода — чисто, как никогда прежде.
— Севастьянов, — сказал я, открывая глаза. — Готовность. Первый пуск.
— Внимание в цеху! — Голос Севастьянова раскатился через динамики. — Первый пуск! Всем покинуть монтажную зону, наблюдение из-за жёлтой линии!
Двести человек отхлынули за разметку. У пультов остались четверо: Севастьянов на гидравлике, двое операторов на контурах, Штерн у самописцев — этого от приборов нельзя было оторвать краном.
Я встал к гнезду.
— Подача! — скомандовал Севастьянов.
Магистраль наполнилась. Морская вода из накопителя пошла в приёмный контур, и машина отозвалась низким, нарастающим гулом. Я пустил силу в кольцо и Росток подхватил.
Камера начала раскручиваться.
Это было красиво. Я вёл поток и чувствовал машину целиком. Вихрь набирал обороты, вода в камере расслаивалась, тяжёлые фракции прижимало к стенке, и первый отвод уже принимал рассол. Гул поднялся до ровной ноты. Штерн у самописцев издавал звуки, которые издаёт человек, на глазах которого сбывается матрица.
— Обороты семьдесят! — кричал Севастьянов. — Восемьдесят! Расслоение пошло, вижу фракции! Держит!
Держало.
А потом я почувствовал то, чего не показывал ни один прибор.
В левой ветви магистрали, за вторым коленом, поток упёрся. Крохотное уплотнение, волна отражения, покатившаяся назад по трубе, — мана этого мира оказалась ещё вязче, чем я заложил утром, и на рабочих оборотах это дало прибавку к давлению. Числа сошлись в голове мгновенно: волна дойдёт до сварного шва за коленом, шов монтажный, спешный.
Секунда с четвертью до разрыва.
У шва, спиной к магистрали, стоял молодой монтажник, из тех, кто заворожённо смотрел на камеру из-за линии и незаметно для себя эту линию перешёл.
Я не стал кричать. Крик — это полсекунды на осознание плюс полсекунды на реакцию, итого поздно.
Я его просто убрал.
Кинетический импульс взял парня поперёк тела и швырнул вбок, метра на четыре, в штабель пустой тары. Штабель загрохотал. Монтажник взвыл, матерясь ещё в полёте.
Шов лопнул.
Струя перегретого пара ударила ровно туда, где он стоял. Она била секунду, пока я гасил поток и Севастьянов рубил подачу, и за эту секунду успела располосовать ящики на стеллаже у места, где только что находился человек.
Машина встала. Гул опал. В цеху сделалось очень тихо — только шипел остывающий пар.
Двести человек смотрели на разгром.
Монтажник выкарабкался из тары — целый, с рассаженной скулой, но целый. Он посмотрел туда же, куда все. И сел обратно на ящики, потому что ноги его больше не держали.
— Убрать всех с левой стороны, — сказал я. — Работаем только справа. Севастьянов, глушите вторую ветвь, шов за коленом — под замену.
Никто не двинулся. Все продолжали смотреть — теперь на меня.
— Мой Лорд… — Севастьянов сглотнул. — Вы… датчики молчали. Перегруза не было на приборах. Как вы…
— Приборов, которые видят этот поток, не существует. — Я подошёл к лопнувшему шву и осмотрел разрыв. Корень непроварен, как я и предполагал; винить некого — варили в спешке, по моему же графику. — Существую я. Именно поэтому первый прогон веду лично: вот эта секунда и была моей работой.
Я обернулся к монтажнику на ящиках.
— Живой?
— Ж-живой, мой Лорд.
— Скула — к медикам. И запомни: жёлтая линия нарисована не для красоты.
— Так точно…
Аркадий уже пробирался ко мне через цех, бледный, со схемой наперевес. За ним семенил Штерн, прижимая к груди ленты самописцев.
— Ошибка моя, — сказал я им обоим, прежде чем они открыли рты. — Вязкость на рабочих оборотах выше утренней оценки. Мана под нагрузкой густеет — вот этого я не знал. Теперь знаю. Лев Маркович, ваш коэффициент — не ноль-восемь, а ноль-семьдесят три, поправьте матрицу.
— Она густеет под нагрузкой?! — Штерн даже про аварию забыл. — То есть она неньютоновская?! Мой Лорд, это же меняет всё сечение…
— Меняет. Поэтому переделываем не шов. — Я повернулся к машине. — Переделываем геометрию. Севастьянов! Левую ветвь глушим совсем, она в этой схеме лишняя. Пускаем избыток по петле — вот отсюда, через обратный сброс, самозамкнутым контуром. Давлению некуда будет упираться, потому что всё лишнее уходит в виток и возвращается в камеру.
Севастьянов смотрел на магистраль, и я видел, как у него в голове проворачивается схема.
— Спираль, — сказал он медленно. — Как в Терра-узле…
— Принцип тот же. Живое не любит тупиков. — Я взглянул на цеховые часы: тринадцать пятьдесят одна. — Времени на переварку — двадцать минут. Успеваем?
Севастьянов посмотрел на своих сварщиков.
Сварщики уже бежали.
Петлю обратного сброса сварили за семнадцать минут.
Варили втроём, наперегонки, а Севастьянов лично просветил каждый шов переносным дефектоскопом — после левой ветви он в спешные швы больше не верил. Я не торопил. Правильный урок дороже трёх минут.
— Готово, мой Лорд. Корень проварен, я проверил сам.
— Тогда по местам. Второй пуск.
Цех снова отхлынул за жёлтую линию, и на этот раз за линией не осталось ни одного зеваки.
Я встал к кольцу и пустил силу.
Росток отозвался сразу — узнал ритм, подхватил с полутакта. Снова пришёл тот странный встречный ток, структурный, похожий на речь.
И снова я поймал себя на том, что вслушиваюсь.
Это раздражало. Мне нужен был чистый прогон, а вместо этого половина внимания уходила на то, чтобы не отвлекаться. Такое со мной случалось в последний раз… не помню. Возможно, никогда.
Ладно. Сначала вода. Разговоры потом.
— Подача!
Камера пошла в разгон. Поток дошёл до колена, уплотнился… и ушёл в виток.
Красиво ушёл. Избыток давления, которому раньше некуда было деваться, свернул в петлю, пробежал по ней, потерял лишнее на повороте и вернулся в камеру ровным, успокоенным. Система задышала. Вдох на разгоне, выдох на сбросе, ровный живой такт без единого пика.
— Обороты девяносто! — Севастьянов не докладывал уже, а пел. — Сто! Рабочий режим! Давление ровное по всем веткам, фракции идут!
— Первый отвод — рассол! — заорали от каскада. — Плотность в номинале!
— Третий пошёл! Есть разделение!
Я держал такт ещё минуту, слушая машину насквозь. Потом начал отпускать — плавно передавая ритм Ростку.
Это самый тонкий момент сшивки: не оборвать, а отдать. Как учат ребёнка ходить — ладонь ещё под спиной, но веса на ней уже нет.
Росток принял.
Я снял ладони с кольца и отступил на шаг.
Машина работала сама.
Гудела камера, дышала петля, каскад разбирал воду на слои, и в золотистой колбе мерно пульсировал Росток — сам, без меня, в собственном ритме, который час назад был моим, а теперь принадлежал ему. По листьям ходили волны света в такт оборотам.
Я стоял и смотрел, вытирая руки ветошью.
За десять тысяч лет я построил много машин. Эта была первая, которую я не просто построил, а научил.
Мысль показалась мне важной, и я задержался на ней дольше, чем следовало.
Империи я строил. Города строил, флоты, орбитальные кольца, армии в миллиард голов. Всё это делается одинаково: берёшь материал, придаёшь форму, закрепляешь силой — и оно стоит ровно до тех пор, пока ты держишь.
А эта штука сейчас работала без меня. Я задал ей ритм и ушёл, и она держала его сама, потому что Росток запомнил. Не подчинился, а именно запомнил. Разница между «стоит, пока держу» и «работает, потому что научилось» и есть, по-видимому, вся разница между империей и садом.
Проверить это на стране мне ещё предстоит. С машиной вышло за три часа.
Начало неплохое.
— Хозяин. — Ирис возникла над пультом, деловая, с развёрнутыми графиками. — Снимаю телеметрию. Цикл стабилен, отклонения в пределах сотых. Расчётная автономность прототипа при текущем питающем растворе — четыре часа десять минут. Потом Ростку потребуются подкормка и отдых.
— Достаточно. Прогон в зале займёт двадцать минут.
— И ещё. — Ирис понизила голос, что при её природе было чистым театром, но театром уместным. — Я записывала ваш канал во время сшивки. Хозяин, я не смогла оцифровать треть потока. Там структуры, под которые у меня нет алфавита. Я такого не видела никогда.
— У меня есть, — сказал я. — Ты не знаешь этот алфавит, но я тебя научу.
Она посмотрела на меня, тут же кивнула и свернула графики.
А у машины уже собирался цех. Подходили по одному, по двое — сначала осторожно, потом смелее: трогали тёплый корпус, смотрели фракции в смотровых окнах, Штерн приложил ухо к петле и застыл с блаженным лицом. Первый стакан из чистого отвода нацедил Севастьянов — и держал его на весу, не решаясь.
— Сначала Аркадию Тимофеевичу, — сказал я. — Его вода.
Аркадий взял стакан, посмотрел на свет. Вода была прозрачная, с едва заметной золотистой искрой в глубине — след второго контура.
Он выпил залпом, по-деревенски, и замер, прислушиваясь к себе.
— Ну? — не выдержал Штерн.
Он не проронил ни слова, но это и не требовалось. Достаточно было посмотреть на его изумленное выражение лица.
Далее цех грянул так, что с ферм посыпалась пыль.
Я посмотрел на часы. Четырнадцать двадцать шесть. В зале Совета, через тридцать четыре минуты должен был начаться один занимательный спектакль. Я не хотел опаздывать, особенно учитывая, что для него уже все было подготовлено.
— Ирис, — сказал я. — Платформу и тягач к воротам. Готовьте машину к транспортировке в зал Совета.
Цех, ещё гудевший после стакана, осёкся.
— К-куда? — переспросил Севастьянов.
— В зал Совета. Крепите по-походному, колба идёт отдельным демпфером.
Двести человек таращились на меня так, будто я велел везти машину на Луну.
— Мой Лорд… — Севастьянов поискал слова. — Это же… Совет — это другое здание! Её же по улице катить! Она только час как заработала, у нас телеметрия сырая, мы её даже не обкатали толком!..
— Вот и обкатаем. — Я снял с крюка пиджак. — Время пошло.
Я надел пиджак и направился на выход. Впереди предстоял занимательный спектакль.
Поделится в соц.сетях
