Он строил атомные станции в 21 веке, а потом попал в 1939 год. Через полгода начнется Вторая Мировая, через два года Великая Отечественная. А что, если там в прошлом тоже построить реактор. И бомбу. Раньше всех в мире.

Если получится, если успеть, если не помешают ни свои, ни чужие…

П.с. Может, бахнем?

Продолжаем строить атомную станцию (и, возможно, бомбу) в 1939 году. Пора узнать, какие шевеления в СССР и мире вызовут первые результаты.

Я уже месяц в этом мире, и меня в пятый раз ударила молния. Какого хрена?! Объяснит мне кто-нибудь или нет?!
Ух, ладно. Зато я вижу истинные названия предметов и могу их восстановить до идеального состояния. То, что для других – битый хлам, для меня – наградной компас из золота.
Бонусом ещё могу узнать, как была сломана вещь – напрямую вижу этот момент. И частенько в нём прячется что-нибудь крайне любопытное. Или смертельно опасное.
Ладно, пора работать. Прибыла одна очаровательная клиентка, из чьей сломанной вещи я случайно узнал кое-что сокровенное о её личной жизни

Я уже месяц в этом мире, и меня в пятый раз ударила молния. Какого хрена?! Объяснит мне кто-нибудь или нет?!
Ух, ладно. Зато я вижу истинные названия предметов и могу их восстановить до идеального состояния. То, что для других – битый хлам, для меня – наградной компас из золота.
Бонусом ещё могу узнать, как была сломана вещь – напрямую вижу этот момент. И частенько в нём прячется что-нибудь крайне любопытное. Или смертельно опасное.
Ладно, пора работать. Прибыла одна очаровательная клиентка, из чьей сломанной вещи я случайно узнал кое-что сокровенное о её личной жизни...

Я уже месяц в этом мире, и меня в пятый раз ударила молния. Какого хрена?! Объяснит мне кто-нибудь или нет?! Ух, ладно. Зато я вижу истинные названия предметов и могу их восстановить до идеального состояния. То, что для других – битый хлам, для меня – наградной компас из золота. Бонусом ещё могу узнать, как была сломана вещь – напрямую вижу этот момент. И частенько в нём прячется что-нибудь крайне любопытное. Или смертельно опасное. Ладно, пора работать. Прибыла одна очаровательная клиентка, из чьей сломанной вещи я случайно узнал кое-что сокровенное о её личной жизни

Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.

Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.

Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.

Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.

Очнулся в воронке летом 1942-го. Вокруг идет бой, над головой рвутся снаряды. А я молодой политрук Красной армии.

Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Связи нет, фронт прорван, вокруг нарастает хаос, а враг очень силен. Его танки уже идут на восток. Их нужно задержать. Я должен сплотить людей, одолеть панику в их сердцах и личным примером повести за собой. Каждый выигранный день, каждый час - уже победа. Ведь за спиной Родина!

Очнулся в воронке летом 1942-го. Вокруг идет бой, над головой рвутся снаряды. А я молодой политрук Красной армии.

Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Связи нет, фронт прорван, вокруг нарастает хаос, а враг очень силен. Его танки уже идут на восток. Их нужно задержать. Я должен сплотить людей, одолеть панику в их сердцах и личным примером повести за собой. Каждый выигранный день, каждый час - уже победа. Ведь за спиной Родина!

Шел, споткнулся, попал в капкан, очнулся... опять капкан! И никакого гипса!
А вот тайга оказалась чужая. Да что там тайга — вообще мир другой!
Лежу я, значит, в бреду, а рядом какая-то эльфийка ходит. Думал, все, предсмертные галлюцинации старого деда накрыли. Ан нет. Как в себя пришел, так вообще ничего не понял: альтернативная Российская Империя, гигантский Разлом, из которого прут твари, а перед глазами мельтешат "системные подсказки".
Но тридцать лет в егерях не пропьешь, а значит разберемся.
Вот только понять бы что уничтожило военный караван, не оставив ни единого следа…

Шел, споткнулся, попал в капкан, очнулся... опять капкан! И никакого гипса!
А вот тайга оказалась чужая. Да что там тайга — вообще мир другой!
Лежу я, значит, в бреду, а рядом какая-то эльфийка ходит. Думал, все, предсмертные галлюцинации старого деда накрыли. Ан нет. Как в себя пришел, так вообще ничего не понял: альтернативная Российская Империя, гигантский Разлом, из которого прут твари, а перед глазами мельтешат "системные подсказки".
Но тридцать лет в егерях не пропьешь, а значит разберемся.
Вот только понять бы что уничтожило военный караван, не оставив ни единого следа…