Снайпер. Призрак Сталинграда - 6
Аннотация
Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправляют в Сталинград.
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущие книги этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда - 5
Снайпер. Призрак Сталинграда - 4
Снайпер. Призрак Сталинграда - 3
Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Снайпер. Призрак Сталинграда
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущие книги этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда - 5
Снайпер. Призрак Сталинграда - 4
Снайпер. Призрак Сталинграда - 3
Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Снайпер. Призрак Сталинграда
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Ну, что там? — спросил Бруно Кранц, когда Рудольф перевалился через груду кирпича и оказался, наконец, в их импровизированном укрытии.
Все трое сидели в глубокой нише первого этажа, прикрытой сверху рухнувшим перекрытием. Теперь каждый держал автомат, снятый с убитого конвойного, а рядом лежали подсумки с магазинами, что они подобрали. Ростовцев держал оружие привычно, хотя ему по душе больше была винтовка, а не автомат. Штайн устроил свой автомат поперёк огромных коленей и время от времени проводил ладонью по ствольной коробке.
— Там никого, — сказал Рудольф, усаживаясь на обломок балки. — Русские стрелки ушли. Раненого можно забирать.
— Хвала богу! — Кранц даже руками всплеснул.
Ладони у него были маленькие, а пальцы узловатые, по-стариковские кривые, хотя самому Бруно едва перевалило за тридцать. За недели в исправительной части он сильно осунулся и притих, зато глаза оставались беспокойными, постоянно шарили по сторонам, будто Кранц без остановки искал, где безопаснее. Ростовцев давно заметил эту его особенность: Бруно быстро тянулся к тем, рядом с кем чувствовал себя защищённым. Так он и прибился к ним с Рудольфом. Но с ним, думал Дмитрий, не стоит обманываться. Кранц не испытывал дружеских чувств ни к кому. Он искал только выгоду. И до этого момента ему выгодно было быть с Фогелем, который одолел самого здоровяка Штайна. Штайна же Бруно за глаза называл тупой скотиной и, несмотря на его размеры, всерьёз не опасался.
— Мы свободны! — Кранц вскочил и тут же пригнулся под нависшей кровлей. — Конвой перебит. Понимаете? Мы можем уйти. Просто взять и уйти отсюда! Ха-а!
— Куда? — спросил Рудольф.
— На все четыре… — Кранц осёкся. Махнул рукой на запад. — Нет, туда нельзя, там наши части. — Потом кивнул на восток. — А там русские… И если…
По лицу Кранца было видно, что его посетила новая мысль.
— Думаешь, они тебя ждут? — поморщился Фогель. — Особенно с автоматом в руках?
Лицо у него было такое, будто он мог знать наперёд, и очень точно знать, к чему это приведёт.
— Так бросим оружие и сдадимся… — Кранц произнёс это уже не так уверенно, задумался и сразу замотал головой. — Нет. К чёрту. Из одной тюрьмы попасть в другую? И потом, я слышал, русские пленных не берут. Пристрелят — и всё. Что же делать? Давайте вернемся и всё объясним…
— А мы уже влипли, если ты не заметил, — сказал Фогель. — Конвой перебит, мы живы и при оружии. Совпадение удобное… для нас… Вернёмся вот так, с автоматами, и слушать нас никто не станет. Для них будет всего два варианта, как это понимать: либо мы сами перебили охрану, либо воспользовались нападением русских и решили бежать, но в последний момент передумали. И за то, и за другое нас повесят.
— Раненый расскажет, как всё было, — не унимался Кранц. — Мы его донесём и…
— Он ничего и не видел, — парировал Рудольф. — Лежал и выл. Он будет говорит то, что ему скажут.
— И что же делать? — пробасил неожиданно Штайн.
Заговорил он впервые за всё время. Лоб его при этом собрался складками, будто мысли из головы приходилось вытаскивать с усилием.
— Обратно в роту я не хочу, — продолжил здоровяк. — Там точно подохну. Я был в полтора раза шире, когда меня сюда привезли. Кормят хуже свиней. — Он поглядел на автомат у себя на коленях. — А если напасть на русских? Оружие теперь есть. Побьём сколько сможем, вернёмся к своим и скажем, что отбивались. Может, докажем верность, и нас простят.
— Мертвецов не прощают, — сказал Рудольф. — До русских позиций ты не дойдешь. А если и доберёшься, для своих ты всё равно останешься заключённым, который ушёл с места работ с оружием конвоиров. Им будет всё равно, куда именно ты собирался. Это уже побег, Густав.
Стало тихо. Только за развалинами всё ещё беспокойно лаяли оставшиеся без хозяев собаки. Даже сапер притих.
— Есть другой путь, — вдруг сказал Рудольф.
— Какой? — Кранц прищурился.
— Вернуться, только иначе. Автоматы спрячем здесь. Скажем, после стрельбы разбежались, потом собрались снова. А дальше надо смотреть, кому в бараках можно доверять. Там хватает людей, которым всё это уже поперёк горла. Только пока каждый сам за себя.
— И что потом?
— Потом соберём тех, кто действительно готов идти до конца. Не всех подряд, а тех, за кого можно поручиться. Тогда уже можно будет думать дальше.
— Да о чём же думать? — не унимался Кранц, хотя явно уже все понял.
Рудольф кивнул в сторону бараков.
— О том, как перестать ходить на мины по их приказу. Оружие у нас уже есть. А где взять ещё, мы знаем.
— А потом? — бухнул Штайн, по-прежнему морща лоб.
— А дальше, если наберёмся сил, захватим склад. Мы знаем, где оружейный склад, сами туда ящики таскали. Вооружимся и ударим по тем, кто нас сюда загнал. Только до этого пока далеко. Сначала нужно подобрать подходящих людей.
— Что?! — Кранц вскинулся. — Ты хочешь выступить против Германии? Ты сошёл с ума! Вермахт — сильнейшая армия мира. Нас раздавят прежде, чем мы что-нибудь успеем сделать.
— Тогда почему эта сильнейшая армия третий месяц не может взять один город, этот Сталинград? — спокойно спросил Рудольф. — Я больше не хочу воевать за Гитлера, Бруно. Если сумеем собрать людей и достать оружие, будем воевать против него.
— Про… против своих?! — Кранц так и уставился на него. — Ты понимаешь, что говоришь?
Он сморгнул, будто и вправду надеялся, что кому-то из них двоих просто-напросто продуло голову, и сейчас или он поймёт, что ослышался, или Фогель хлопнет себя длиннопалой ладонью по лбу и воскликнет: конечно, нет!
— Не против своих… — Рудольф обвёл рукой помещение, и вышло у него это довольно спокойно. — Свои — вот. Здесь свои. И там, в бараках, есть свои. И в Берлине, в Гамбурге, в деревнях свои, те, кто не хотел этой войны. Кто лучше бы пас, строил, варил, учил. А те, кто гонит нас на мины, мне не свои. Ты сегодня утром должен был умереть, Бруно. И я должен был. Нас послали на смерть, безоружных, и послали свои, как ты их называешь. А русские сегодня могли перебить нас четверых заодно с конвоем. Но не перебили. Думаешь, это случай? Они стреляли только по тем, кто с оружием. Вот и рассуди своей головой, кто нам свои.
Штайн всё это время молча смотрел на автомат у себя на коленях. Потом поднял голову.
— Гауптман Бреннер и вправду послал нас сюда подыхать, — сказал он. — Нарочно. Я слышал, как он перед выходом говорил со старшим охраны.
Кранц беспокойно заёрзал, потёр ладони одну о другую и покосился на выход из ниши.
— Ну… не знаю, — протянул он. — Что-то в этом есть. Только… а вы понимаете, во что лезете? Это же смерть. Если хоть кто-нибудь проболтается, нас всех повесят.
Он снова оглянулся на остальных, и по его лицу было видно: Рудольфовы слова он услышал, но думал уже не о правоте, а о том, где для него самого безопаснее.
— Решайся, Кранц, — поддержал Фогеля Ростовцев, долго наблюдавший за всеми ними молча. — Вернуться как ни в чём не бывало уже не выйдет, Бреннер непременно снова погонит нас на мины. И если придётся выбирать между его людьми и нами, я выберу нас.
— Значит, ты со мной? — спросил Рудольф.
Ростовцев помолчал и решительно кивнул:
— Да.
— А я, кажется, придумал получше, — сказал вдруг Кранц.
Он перестал ёрзать и даже выпрямился, словно только теперь почувствовал под ногами твёрдую почву.
— Вернёмся в лагерь и всё расскажем. Нет, не про стрельбу! Про это! Про Фогеля, про его разговоры, про склад, про то, что он задумал. Ведь нас трое, а, Густав? Скажем, что вовремя его раскусили и решили предупредить командование. Это уже не пустяк, господа. За такие сведения, глядишь, ещё и вознаградят. Чем? А если срок сократят или хотя бы переведут отсюда, разве нечему будет радоваться?
Он обвёл остальных взглядом и добавил уже увереннее:
— Во всяком случае, это куда разумнее, чем лезть в восстание и ждать, когда нас всех повесят.
Несколько секунд никто не отвечал.
— Подло это, Бруно, — сказал Ростовцев. — Фогель ведь тебе товарищ.
— Товарищ? — Кранц коротко хохотнул. — Какие здесь товарищи? Тут каждый за себя. Пора бы уже понять.
Он оглядел остальных и пожал плечами.
— Хотите молчать — молчите. Ваше дело. А я молчать не стану. Вернёмся — всё расскажу Бреннеру. И про Фогеля, и про склад, и про то, что вы тут задумали. Слово в слово.
Штайн поднял на него глаза.
— Тогда Бреннер узнает и про автоматы.
— Конечно, узнает, — ответил Кранц. — Я же сказал: всё.
Он поднялся, отряхнул с колен кирпичную пыль и посмотрел на Рудольфа.
— Спасибо, Фогель. Может, ты того не хотел, но дал мне хороший шанс выбраться отсюда.
Кранц ещё не успел повернуться к выходу, когда за его спиной поднялся Штайн.
Здоровяк Густав сгрёб Кранца, развернул и прижал спиной к стене. Обеими руками стиснул ему шею. Приподнял.
— Гу… Гу-у-у… — пытался ещё молить Кранц.
Но потом захрипел и забился, засучил ногами в воздухе. Вцепился пальцами в запястья здоровяка, попытался разжать их, потом принялся царапать. Лицо быстро налилось кровью, глаза выпучились.
Ростовцев дёрнулся было подняться, но всё-таки остался на месте. А Штайн не отпускал. Кранц ещё некоторое время бился, но движения его становились всё слабее. Наконец, руки повисли вдоль тела.
Штайн подержал его ещё немного, только потом разжал пальцы. Кранц сполз по плите, ударился о пол и остался лежать на битом кирпиче. Здоровяк поглядел на него сверху, отряхнул ладони и повернулся к остальным.
— Я в деле, — пробасил он. — Восстание мне больше нравится.
Стволы и подсумки с патронами завернули в шинель Кранца, ведь мёртвому она была уже ни к чему, и заложили свёрток кирпичом в дальней нише. Самого же Кранца присыпали в воронке за домом. Легенду Рудольф заставил всех выучить: при обстреле разбежались кто куда, а Кранц отстал, и что с ним сталось, никто не видел. Потом вернулись, услышав стоны раненого. Это был сапер. Вот его и спасли…
***
Рейнгардт лежал на спине без движения и смотрел в потолок, а Дитрих сидел на стуле у стены, руку в шине держал у груди и тоже старался лишний раз не шевелиться, словно боялся побеспокоить оберст-лейтенанта.
В палату деловито, но с оглядкой вошел Функ, и Рейнгардт повернул к нему голову.
— Простите, доктор. Я был немного не в себе.
Врач остановился у койки, поглядел на пациента, потом придвинул табурет и сел.
— Извинение принимаю. Но вы должны понять одну вещь, оберст-лейтенант. После такой травмы возможны приступы, спутанность сознания, выпадение отдельных воспоминаний. Да, сейчас вы рассуждаете разумно, узнаёте людей и понимаете, где находитесь. Однако это ещё не означает, что ваш ум, ваше восприятие происходящего в порядке. Повторится ли подобное и что останется от этой травмы через неделю или через месяц, я вам сказать не могу. Постарайтесь себя контролировать.
— Значит, я могу потерять рассудок? — сухо спросил пациент.
— На несколько минут — возможно. А возможно, и нет. В вашем случае я ничего обещать не берусь.
Рейнгардт помолчал.
— Доктор. Спрошу прямо… Когда я смогу стрелять?
Функ посмотрел на пациента долгим взглядом:
— Сейчас вас должно занимать не это.
— Меня занимает именно это. Поверьте, больше всего прочего.
— Сегодня утром вы не сумели пройти и двух шагов, — доктор дёрнул было плечом, но сам себя оборвал на этом жесте.
— Поэтому я и спрашиваю, когда смогу, а не пытаюсь теперь же, — терпеливо, как смог, пояснил пациент.
— Вы не оставляете мысль снова стать стрелком? Однако это невозможно… Всю жизнь вы смотрели на мир двумя глазами и оценивали расстояние до любого предмета мгновенно, не задумываясь. Этого больше не будет, и мозгу придётся привыкать к совсем другой картине.
— Левый глаз, насколько я могу понимать, не повреждён?
— Нет. Насколько можно судить по сегодняшнему осмотру, видит он хорошо.
— Это главное… к остальному же я привыкну. Дайте срок.
Функ устало вздохнул. Похоже, он уже понял, что спорить с этим пациентом придётся до самой выписки.
— Пока вы будете только лежать. Завтра, если состояние не ухудшится, разрешу садиться. Потом — вставать, но только с посторонней помощью. До остального… ещё далеко.
— Стрелок целится одним глазом, — не унимался Рейнгардт.
— Целится — да. Только вам ли не знать, как работает стрелок. Мало просто нажать на спуск.
Рейнгардт ничего не ответил.
Функ ещё несколько секунд смотрел на него, потом встал и вышел из палаты.
Хайнц Дитрих проводил врача взглядом, дождался, пока дверь закроется, и только тогда осторожно спросил:
— Вы, герр оберст-лейтенант, действительно хотите вернуться на фронт?
— Да.
— Но доктор сказал…
— Доктор сказал, что пока не знает, что со мной будет. Значит, и утверждать обратное он тоже не может.
Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.
— Я много офицеров видел. В Сталинграде особенно. Одни кричат на всех подряд, другие без конца рассказывают, какие они храбрые. А вы… — Он запнулся. — Вы даже сейчас лежите, сами встать толком не можете, но рядом с вами почему-то забываешь об этом. Когда вы говорите, кажется, будто всё по-прежнему зависит только от вас. Вы для меня пример, герр оберст-лейтенант.
Рейнгардт повернул к нему единственный глаз.
— Никогда больше не говорите подобного старшему офицеру.
Дитрих выпрямился на стуле, насколько позволяла шина.
— Простите, герр оберст-лейтенант.
— Лесть портит, и не столько офицера, сколько солдата.
— Я не льстил.
Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, потом едва заметно усмехнулся.
— Значит, вы действительно так думаете.
— Да… — кивнул Дитрих, не сводя с упрямого собеседника взгляда.
— Тогда запомните другое. Не бывает людей, которым совсем не страшно. Если человек утверждает обратное, он либо врёт, либо ещё не попадал туда, где действительно страшно.
Дитрих сморгнул и задумался, затих, поглаживая свою руку в повязке кончиками пальцев. Потом переспросил:
— Выходит, самый смелый тоже боится?
— Конечно. Просто не позволяет страху решать вместо себя. Когда горел тот самолёт, — продолжил Рейнгардт, — вы молились.
Дитрих смутился и опустил глаза.
— Да.
— И были уверены, что сейчас погибнете.
— Да.
— Но никого не растолкали, паники не устроили. Остались на месте.
Дитрих помолчал, а потом выдавил:
— Я просто… я от страха двинуться не мог.
— Может быть. Но вы не сделали глупости. Для первого раза этого достаточно.
Ефрейтор долго молчал, потом тихо сказал:
— Я хотел бы научиться не бояться. У вас…
Рейнгардт покачал головой:
— Не тратьте время. Этому не учатся. Учитесь делать своё дело, даже когда страшно. И будете хорошим солдатом.
— Вы научите меня?
***
На следующий день Функ и вправду разрешил Рейнгардту садиться и даже ненадолго вставать у койки, но только под присмотром. А вечером застал его сидящим на краю кровати. Перед ним на табурете лежала деревянная трость, которую накануне раздобыл Дитрих, а рядом — катушка ниток и две булавки, выпрошенные ефрейтором у сестры-хозяйки.
— Это ещё что такое? — спросил Функ.
Рейнгардт даже головы не повернул. Он приматывал одну булавку у самой рукояти трости.
— Буду упражняться в прицеливании.
— Я разрешил вам сидеть, а не устраивать здесь стрелковую школу.
— Я и сижу, уважаемый доктор.
Дитрих же стоял рядом и изо всех сил старался не улыбаться. Получалось у него плохо.
Вторую булавку Рейнгардт закрепил на конце трости, и вышло грубое подобие прицельной планки: целик и мушка на деревянной палке. Он поднял трость к плечу и попробовал совместить обе булавки на дверной ручке. С первого раза дальняя ушла в сторону. Рейнгардт опустил трость, чуть переменил положение головы и начал заново.
Функ с минуту молча наблюдал за ним.
— Вы понимаете, что сейчас от этого почти никакой пользы?
— Нет, — ответил Рейнгардт, не опуская трости.
— Почему?
— Потому что во второй раз получилось лучше первого. Выходит, есть польза.
Функ нахмурился, ещё несколько секунд смотрел на упражнения строптивого больного, потом сдался:
— Ладно, но обещайте, что через четверть часа вы ляжете.
— Через полчаса, — невозмутимо ответил странный пациент.
— И попрошу без споров.
— Я не спорю, доктор. Я сказал, как сделаю.
Функ покачал головой и вышел. Уже из коридора донеслось его недовольное бормотание, что некоторые совсем не уважают докторов.
Дитрих проводил врача взглядом и тихо рассмеялся. Тут же стрельнул глазом в сторону Рейнгардта.
— Простите. Мне кажется, он вас ненавидит.
— Не думаю. Хороший врач не обязан любить больного. Его дело — не дать больному умереть, в том числе по собственной глупости.
Рейнгардт при этом всего через несколько секунд снова поднял трость. Теперь он выбрал выпуклый выключатель у двери и медленно совместил с ним обе булавки. На этот раз в линию всё легло почти сразу. Он задержал трость на несколько секунд, запоминая положение головы и плеча, затем опустил.
— Дайте-ка стакан. Поставьте его туда.
Он указал пальцем. Дитрих покорно поставил стакан на край тумбочки и по его знаку отступил.
Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, затем закрыл глаз, открыл и протянул руку. Пальцы, как и утром, прошли чуть левее. Он остановился, не касаясь тумбочки, вернул руку и повторил движение. На этот раз ладонь точно легла на стакан.
— Ещё раз. Вон туда переставьте.
Дитрих переставил стакан на дальний подоконник.
Так они занимались, пока в дверь опять не заглянул Функ. Рейнгардт при этом стоял.
— Вы обещали, — с порога нахмурился врач.
— Разве уже прошло полчаса? — Рейнгард и бровью не повел.
— Тридцать пять минут, — с некоторым вызовом ответил тот.
Рейнгардт хмыкнул, но проверять не стал. Дитрих потянулся помочь и подал руку, но Рейнгардт, отмахнувшись, пошел к кровати сам. Лицо его было бледным, дыхание отяжелело, но за всё это время он не издал ни стона.
Функ же, всё так же в дверях, дождался, пока пациент ляжет, и уже более снисходительно проговорил:
— Завтра, если температура останется нормальной, разрешу вам несколько больше.
Доктор вышел, а когда дверь за ним затворилась, Дитрих не удержался и прыснул.
— Вы же всё равно будете заниматься дольше.
— Если смогу.
— Вот про это я и говорил вчера, — тихо сказал ефрейтор. — Вы ещё ходить толком не можете, а уже готовитесь стрелять. Я не встречал человека, который бы вот так просто… как это высказать… не принимал того, что с ним случилось. Будто то, что у вас нет глаза, вовсе и не является фактом. Как и то, что говорит доктор Функ.
Рейнгардт качнул головой на подушке.
— Вы поняли неправильно. Я прекрасно принимаю то, что случилось. Глаза больше нет, и новый не вырастет. Это факт, а злиться на факты бессмысленно. Я всего лишь выясняю, что у меня осталось. И здесь нужна точность и достаточно данных.
Он поднял руку и указал на свой левый глаз.
— Вот это осталось. И это тоже, — теперь он постучал пальцем по виску.
— Герр оберст-лейтенант… Когда вы снова сможете стрелять… можно мне посмотреть?
— Посмотреть на что?
— Как вы тренируетесь. Как стреляете.
— Для начала выздоровейте, — отрезал Рейнгардт.
В Дёберицкой школе, услышав такой вот тон, замолкали. Но Хайнц Дитрих только сглотнул и переспросил:
— А потом?
— А потом ещё поглядим, можно ли из вас сделать стрелка.
Ефрейтор расплылся в улыбке до ушей.
Поделится в соц.сетях
