Снайпер. Призрак Сталинграда - 3
Аннотация
Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправляют в Сталинград.
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущие книги этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Снайпер. Призрак Сталинграда
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущие книги этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Снайпер. Призрак Сталинграда
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
С рассветом к дому Лангенау потянулись женщины из местных — немецкая обслуга. Когда я наблюдал за этим местом прежде, помнится, они кашеварили прямо на улице: под длинным навесом было развёрнуто что-то вроде полевой кухни. Теперь похолодало, и снаружи остались одни печи да закопчённые котлы, а саму кухню, видать, перевели вниз, в подвал: бабы в тёмных платках, с вёдрами и корзинами, одна за другой спускались по узкой лестнице куда-то под дом. Караульные поглядывали на них сонно и лениво, очевидно, уже давно каждую знали в лицо.
Почти всю ночь напролёт где-то у Волги беспокойно ворочалась громадным чудищем канонада, над передовой всплывали и гасли осветительные ракеты, а здесь, в немецком тылу, стояла нехорошая тишина. К рассвету притихла и канонада, будто сама война взяла передышку.
Ночь я пережил, вжавшись в стылую землю, и к рассвету и спина, и ноги затекли, однако если шевелиться нельзя было и ночью, то уж при свете — подавно. Я разрешал себе разве что шевелить пальцами ног в сапогах, чтобы кровь совсем не застаивалась.
Час за часом я лежал среди обломков, замаскировавшись, и смотрел в бинокль. Смотрел и запоминал: кто, куда, в котором часу ходил. На первый взгляд бесполезное занятие, но ведь для снайпера нет мелочей.
Скоро из подвальной отдушины потянуло дымком, а следом духом мяса с овощами и эрзац-кофе. Желудок отозвался тоскливым бурчанием. Я сунул за щёку кусок последнего сухаря, и велел себе о горячем больше не думать. Горячее у нас с тобой, Сотников, будет позже.
На втором этаже раздвинулась брезентовая занавеска, и в оконном проёме появился немецкий офицер. Я повёл биноклем и поймал блеснувшие погоны. Полковничьи, получается, что он самый главный здесь. Оберст Курт фон Лангенау собственной персоной. Сухопарый и прямой, будто палку проглотил. Узкое породистое лицо, виски тронуты сединой. Стоял и глядел поверх развалин, ну как фон-барон на свои угодья. Ранняя пташка.
Отсюда я мог бы его легко снять. Прямо сейчас, одним нажатием на спуск. Оберст, командир здешней штурмовой группы — снайперу такая солидная цель редко выпадает, и палец мой, честно скажу, так и зудел. Перекрестие оптики само просилось ему на грудь. Одно легкое движение — и в хваленой шестой армии станет одним полковником меньше.
А у меня — одним шансом меньше. Выстрел по оберсту поднимет здесь такое, что Охотника мне уже не видать, а после ещё бы ноги унести. Нет уж. Сегодня я играю по-крупному, и ставка у меня другая. А твой черёд, полковник, ещё придет, поверь мне! Обещаю. Если, конечно, выживу… а я обязательно выживу, чтобы увидеть Красное Знамя над Рейхстагом. И вот тут вдруг я сам себе поклялся: ради того, чтобы всадить пулю и стереть эту самодовольную ухмылку с лица, выжить стоит.
День уже занялся. Удачный день для доброй охоты, как говорила Багира Маугли! Доброй охоты маленький брат! Чертовски прав был старина Киплинг.
У дома шло обычное утреннее шевеление. Высыпало отделение солдат с карабинами и куда-то направилось. Следом подтянулась горстка полицаев: бородачи в ватниках, один в старом советском пальто, у всех на левом рукаве белые повязки. Держались они особняком, но глаз не прятали, здесь они среди хозяев. Один прикрикнул на бабу с ведром. Та шарахнулась вбок, расплескала воду, и полицай довольно заржал. Ах ты ж гнида! Перекрестье само поползло в его сторону.
Я запретил себе. Нельзя. Только не сегодня.
Этих бешенных псов я пострелял бы с особым удовольствием, глазом бы не моргнул, но и тут пришлось давить свой охотничий азарт. Терпи, Призрак, терпи.
Подкатил кюбельваген, кто-то непонятный сюда в нём приехал, потом этот кто-то укатил. Сменились часовые, первый раз за ночь. Полковник в окне больше не показывался. И во всём этом движении у дома не было ни одной фигуры со снайперской винтовкой. Оно и понятно: если Охотник вышел на позицию, то вышел затемно, и проглядеть его я мог запросто. К тому же из дома имелись выходы и с тыла — это я помнил ещё по прошлой вылазке, когда Саян у чёрного хода угостил немцев гранатами.
И тут сердце ёкнуло: к дому шагал пацанёнок в огромном картузе. Часовые у входа даже головы не повернули — свой, давно примелькался. Здешний чистильщик сапог, наш Андрюшка. Пришёл наводить глянец господам офицерам, так они думают. А на деле — собирать для Федотова всё ценное, что только увидит и услышит.
Малец нырнул в дверь, и мне сделалось не по себе. Умом я понимал: он там на хорошем счету, ему ничего не грозит. А сердце чуть защемило, будто предчувствие там кусалось нехорошее. Зачем же ты так рано сегодня пришёл? Шёл бы нынче мимо…
Среди толчеи у дома снайпера, естественно, не отыщешь, и я перевёл взгляд дальше, туда, где начинался пологий склон и терялись разбитые улочки. Бараки, сарайчики, каменные постройки, половина в развалинах. Я изучал каждую тень, каждый черневший глубиной проём и спрашивал себя об одном: где залёг бы я сам?
Школа темнела за моим левым плечом. Я лежал на самой линии между нею и домом. Прошёл час. Второй. Третий.
Тело ждало, будто в камень обратилось, только сердце стучало и в висках давило. Нутром я чуял: сегодня баварец устроит засаду на меня. Не зря же в школе появились растяжки. Скоро солнце встанет под нужным углом, и моё зеркальце даст блик. И тогда настанет моя работа — ловить выстрел.
До поры я смотрел через бинокль: так поле обзора шире. А как подошёл час икс, убрал и его. Неизвестно, откуда грянет. Ловить придётся всего лишь вспышку или облачко пыли у дульного среза, а глазами обзор всегда лучше, чем через оптику. Ну и уши держать надобно востро: у снайпера уши всегда должны быть открыты. Сейчас это не хлопотно, а вот зимой, к слову, «уши» у шапки надо подворачивать кверху, хоть и морозно, и там подвязывать, чтоб нигде не метнулись тесёмки. Глухой снайпер — слабый снайпер. Почти что слепой.
Зеркальце своё я не видел и видеть не мог: шевелиться, оборачиваться за спину мне нельзя. Замаскировался я так, что меня и с трёх шагов было не разглядеть, но только в неподвижности. Одно только сомнение грызло меня всерьёз: небо. По нему тянулись редкие рваные облака, и каждое было мне словно личным врагом. Закроет такое солнце в нужный час — и грош цена моей стекляшке. Я поглядывал на них краем глаза и, кажется, впервые молился о ясной погоде. Пока что небо держалось.
И тут, как назло, к дому подкатил тентованный грузовик.
Из кузова посыпались солдаты — десятка два, никак не меньше. Пополнение, что ли, привезли? Оно самое: форма ещё не закопчённая, ранцы и вовсе будто только со склада. Фрицы бодро попрыгали на землю и построились в две шеренги. Ветер потянул от них табачным дымком и чем-то почти забытым — мылом, что ли, с отдушкой. Кто-то хохотнул в строю. Из дома вышел немолодой майор с обветренным лицом, зашагал вдоль шеренг, одним взглядом погасил смешки, пересчитал, что-то коротко сказал. По всему видать — правая рука Лангенау, хозяйничает здесь уверенно.
Слишком много вас, гады. И рядом совсем.
Чёрт возьми!.. Как же вы некстати!..
Я продолжал искать лёжку противника — прощупывал пространство лихорадочно, метр за метром. И не находил. Будто и нет Охотника тут. Пока он себя не выдаст, не найду. А выдаст ли…
И тут я поймал себя на подлой мыслишке: захотелось вдруг, чтобы он сегодня не стрелял вовсе. Ясное дело, откуда это взялось: вон сколько нечисти набежало, и вся — под самым боком. Стоит мне себя выдать хоть выстрелом, а хоть и движением, все они толпой кинутся на меня. По краю лезвия хожу. По известной снайперской науке мне полагалось тихо сдать назад и сменить позицию на дальнюю, безопасную. Но ситуация уже давно такова, что ни в какие рамки учебников не лезет. Нестандартная, так её и так. А правила для того и нужны, чтобы, изучив, уметь их вовремя и с умом нарушать. Страх во мне, конечно, тоже сидел, врать не буду. Только страх снайперу тоже инструмент: если держишь в узде — перерастает в осторожность, только отпустишь — вмиг сожрёт. Я и держал, не впервой уже.
Солнце тем временем перевалило макушку неба и покатилось на немецкую сторону. Тени тронулись, сместились. Срок подходил. Скоро прыгнет мой «солнечный зайчик»…
И тут я заметил.
В одном из окон второго этажа, за брезентовой занавеской, кто-то наблюдал за школой. Я медленно, по сантиметру, подтянул бинокль. Навёл туда. Ни черта не видно: щель небольшая, за брезентом стояла темень.
Эй, Охотник! Неужели из дома работать будешь? Из дома — в дом. Лоб в лоб. Ты там? Или это кто-то другой пялится?
Минуты потянулись, словно резиновые. Но теперь мне видно, что за брезентом кто-то был. Или я хотел, чтобы так было? Пока не понял до конца.
Но чем дольше я наблюдал, тем больше уверенность моя росла. А ведь мы с тобой одинаково думали, баварец. Оба сломали шаблон: я залёг у тебя под самым носом, а ты засел в собственном логове. Там, где противник искать не станет. Потому и сошлись — лоб в лоб.
От моего разрушенного сарая до того окна было метров шестьдесят. Для винтовки с оптикой — считай в упор. На такой дистанции не промахиваются. А ещё на такой дистанции не выживают после промаха.
Бинокль в сторону. «Светка» плотно ткнулась в плечо, щека нашла приклад. Палец привычно, до автоматизма, устроился на спусковом крючке и выбрал свободный ход. Теперь между мной и выстрелом оставалось одно короткое движение.
Обманка? Или ты там, сволочь?
Я вглядывался через оптику до рези в глазах. Зажмурился на миг, чтобы зрачок отдохнул и расширился, открыл. Есть! В глубине за занавеской проступили очертания силуэта. Только… очертания какие-то мелкие. Щуплые. И сгорбился он странно, съёжился. Что это с ним? Чего жмётся? Замерз? Мерещится мне, что ли?
Силуэт шевельнулся, и я разглядел над ним странные угловатые очертания.
Совсем как у картуза.
Сердце ухнуло вниз, в самые сапоги.
Андрюшка?!
А следом дошло и остальное. Охотник — там. За ним. Это именно он прикрылся теперь от верной пули ребёнком. Выставил мальца перед собой. Живым щитом на всякий случай выставил.
Вот, значит, какой ты «охотник», баварец!.. Даже зверь щенком не прикрывается. Ты хуже всякого зверя.
Внутри поднялась чёрная злость. Ярость и злость — плохие советчики, я загнал эмоции вглубь, давя и давя до самого донышка. Не надо думать об Андрюшкиных глазищах. Надо учитывать, что стрелять будем с оглядкой. Руки должны быть холодными.
Секунды капали. Еле различимый силуэт Андрюшки за брезентом, вроде, стоял смирно, по струнке, только голова его мелко подрагивала. Плакал, что ли, малец. Или просто кажется? Темно, не видно наверняка.
Охотник рассчитывает, что я в школе — растяжки тому доказательства. Он выцелил школьные окна и держит их. Малец при нём затем, чтобы русский снайпер, если и разгадает окно, не решился на выстрел из школы. Далеко слишком, чтобы всё точно вымерять и не зацепить ребенка. Расчёт подлый и точный.
Против стрелка из школы, с трёхсот метров — сработал бы, но я ближе, чем ты думаешь, тварь.
И вот солнце наконец дотянулось до моей стекляшки.
Бах!
Из дома, ровно из того из окна, где стоял Андрюшка, грохнул выстрел. Дульная вспышка на долю мгновения вычертила всё: ствол над худеньким плечом, тёмный силуэт стрелка позади и брешь — узкий просвет между картузом и винтовкой. Мальчонка вздрогнул всем телом и чуть не подпрыгнул: над самым ухом ударило. Пуля с коротким свистом ушла надо мной — туда, назад, к школе.
А я уже дожимал спуск, метя туда, чуть выше ствола. Поправка взята заранее. Зацеплю Андрюшку?!
Нет!
С полусотни метров — нет. Картуз его — левее моей линии выстрела на добрую ладонь!
Мир сузился до крошечного просвета в оптическом прицеле. Даже звуки пропали, все до одного. Вдох я спустил до половины и запер в легких.
Всё это пронеслось в голове с бешеной скоростью, хотя время, казалось, застыло и тянулось. Я дожал спуск, и между нашими выстрелами прошло меньше секунды.
«Светка» бодро толкнула в плечо. Звук от выстрела вышел непозволительно громким.
Маленький силуэт в картузе тут же метнулся в сторону, вон из проёма. Больше его, видно, никто и не удерживал.
А за ним, в глубине комнаты, повалилось что-то тяжёлое и громоздкое. То, что было человеком, но теперь валилось, как куль с землёй. И мне даже почудилось, будто я расслышал, как брякнула о пол винтовка.
Есть! Попал! Успел!
Сдохни, баварец!.. Отохотился.
Вся наша дуэль, все эти недели выслеживаний, ловушек и чужих смертей уложились в два выстрела. Его и мой. И между этими вспышками прошло меньше секунды. Так они, видно, и кончаются, настоящие снайперские дуэли: долгое, каменное ожидание — и два удара сердца.
Беги, Андрюшка, беги, родной, подальше и не оглядывайся. В доме сейчас не до тебя: у них там мертвый снайпер. А русский стрелок залёг под самым штабом.
А перед зданием вмиг поднялся переполох. Пополнение, курившее у грузовика, схватилось за карабины и забегали фрицы, как клопы от дуста. В доме тоже поднялась суета, изнутри донеслись команды, залился резким звуком чей-то свисток.
— Шарфшютце! Шарфшютце! (Снайпер! Снайпер!) — заголосил кто-то.
Майор с обветренным лицом не побежал. Он развернулся на звук моего выстрела — и рукой указал точно в мою сторону. Видеть меня он не мог. Меня никто не мог видеть. Никто, кроме Охотника, а Охотник отсмотрел своё. Но по звуку этот тёртый вояка будто определил правильный пеленг, и взял верно: я стрелял с полусотни метров, тут трудно ошибиться.
Крик — короткая команда от майора. «Тараканы» было брызнули по укрытиям — но майор снова рявкнул, одного даже пинком развернул обратно, и через полминуты новобранцы уже выдвигались на меня бегущей цепью с карабинами наперевес.
До моего сарая им оставалось ходу минуты полторы, от силы две.
И тут со стороны школы ахнуло. Тяжело, с раскатом взорвалась граната.
Моя переставленная растяжка. Мой подарочек, выходит, дождался гостей.
Стало быть, Охотник загодя послал к школе группу — на тот случай, если я всё-таки полезу туда. Они пошли прочёсывать здание так, как было оговорено раньше, может быть, с вечера, действовали по его схеме. А одна ловушка стояла уже не там, где он её оставил.
От школы донеслись крики и лающая ругань:
— Минен! Минен! (Мины! Мины!)
Я был отрезан. Впереди, рассыпаясь цепью, двигалось пополнение. Позади, у школы, ярилась подорванная группа. Клещи сходились.
Казалось бы — всё. Отбегался, Призрак. Доставай гранаты и продавай жизнь подороже.
Но у меня был другой план. Заранее приготовленный, хоть и не совсем выверенный, но… была не была!
И я ему последовал.
***
Час спустя в штабном доме Лангенау, в комнате баварца, скрипели по половицам щётки: бабы, работницы с кухни, отмывали кровь, остывающий труп снайпера уже снесли вниз. А в кабинете бесновался полковник.
— Как это понимать, майор? Баварский охотник убит. Убит прямо у нас под носом, в нашем собственном командном пункте! Снайпер стрелял из завалов, до которых рукой дотянуться можно. И вы его не нашли?.. Как, дьявол вас раздери?!
Майор Эрих Шмидт стоял перед командиром по стойке смирно. Обветренное лицо его было серым, и даже перебитый когда-то нос, казалось, выпрямился.
— Я сам не могу понять, герр оберст, как такое могло произойти, — глухо проговорил он. — Унтер-офицер Краус всё рассчитал. Заверял, что промашки не будет. На случай промаха мы двумя группами взяли снайпера в клещи, но он…
Майор замолчал.
— Что — он? — Лангенау подался вперёд. — Ну, договаривайте, Шмидт. Договаривайте. Вы хотите сказать — испарился? Так?! Как подобное вообще возможно?!
— Но, герр оберст… Недаром его называют Призраком Сталинграда.
— Я не верю ни в каких призраков!
Лангенау стукнул кулаком по столу — и тут же поморщился. Ударил слишком сильно, отбил ребро ладони, стрельнуло в локоть. Даже это сегодня выходило против него.
Под другой его ладонью лежал черновик донесения в корпус. Там Лангенау ручался, что русский снайпер будет уничтожен в ближайшие дни. Теперь эту бумагу оставалось только сжечь.
— Вы нашли позицию выстрела? — спросил он, помолчав.
— Так точно. Полуразрушенный сарай, шестьдесят метров от крыльца. Там лежала гильза. Одна. — Шмидт сглотнул. — Следы вели прочь, в направлении к Волге. Мы пошли по ним. У насыпи следы оборвались. Дальше стояло наше охранение, и солдаты готовы поклясться, что там никто не проходил.
— Готовы поклясться, — передразнил оберст. — Ещё бы. Клясться вы все мастера…
— Двое из группы, посланной к школе, погибли, — продолжал Шмидт. — Минная ловушка в здании. Там мы его тоже не нашли.
— Не нашли… — повторил Лангенау. — Удивительная фраза, Шмидт. В ваших докладах она звучит всё чаще.
Майор сжал челюсти, но смолчал.
Лангенау встал и медленно прошёлся вдоль стола. Сама эта неторопливость казалось страшной, будто у голодного хищника перед броском. Керосиновая лампа вытягивала тень полковника до самого потолка, и черная эта фигура ломалась на брезенте, которым было занавешено окно.
— Теперь у нас нет снайпера, майор, — сказал он. — А Призрак остался. И что, если он вернётся? Что если следующим станете вы, Шмидт? Вы об этом подумали?
— Я думаю об этом каждый день, герр оберст. — Шмидт смотрел прямо перед собой. — Любой из нас может стать следующим. — Он помолчал и добавил совсем глухо: — В том числе и… вы.
Лангенау словно обдало ледяной водой, но он смолчал.
«Шмидт может позволить себе такое высказывание, — подумал полковник. — Много лет бок о бок, ещё с рейхсвера. Другого за этакие слова я стёр бы в порошок. А этот молчать не умеет. И ведь прав, окопная его душа. Вот что хуже всего — Эрих прав».
Призрак снял лучшего стрелка, какого только удалось добыть для этого проклятого города, снял одним точным выстрелом — и сам после растворился среди камней. Чёрт бы побрал этого баварца!. Слишком большие надежды возлагал на него полковник. Слишком многое обещал наверх, в штаб корпуса. А теперь всё пошло прахом.
— Что будем делать, господин полковник? — осторожно спросил Шмидт. И, выждав, добавил: — Вы же понимаете… что… Призрака может убить только другой снайпер.
Лангенау устало опустился в кресло, откинулся на спинку. Потянул на себя дверцу тумбы, достал бутылку и налил полный стакан, до краёв. Выпил половину залпом, не поморщившись.
Шмидт проследил за стаканом взглядом и сглотнул. Полковник знал за ним тягу к шнапсу — и не предложил. Не заслужил майор.
— Усилить посты, — сказал Лангенау, глядя в стакан. — Удвоить караулы. Ночью — осветительные ракеты над каждым подходом. Чердаки и подвалы вокруг штаба заминировать. Проявлять бдительность, как никогда. Это первое…
— А второе, герр оберст?
— А второе… — Лангенау побарабанил пальцами по столу. — Я свяжусь со своим старым другом в Дёберице.
— Дёбериц? — Шмидт поднял глаза.
— Пехотная школа под Берлином, главный полигон сухопутных войск. Там сейчас разворачивают особые стрелковые курсы. Из хорошего стрелка там делают снайпера.
Шмидт помолчал, а потом нахмурился и возразил:
— Курсанты, господин полковник? Против Призрака?
Лангенау холодно усмехнулся.
— Вы просто не знаете, как их там готовят. Мой друг занимается этим лично. Зелёного новобранца там не пустят и на порог. Туда отбирают людей с фронтов: обстрелянных, охотников в прошлом или стрелков-спортсменов. Стрелять они умеют и без всякой школы, Шмидт. Там их учат выжидать, выслеживать. А потом — убивать без ошибки, с первого выстрела.
— И… хм… вы попросите прислать выпускников?
— Нет, — Лангенау поднял взгляд. — Я попрошу приехать самого Рейнгардта.
— Рейнгардта?
— Оберст-лейтенант Генрих Рейнгардт, их наставник-инструктор. Мы вместе начинали ещё юнкерами. В прошлую войну он был лучшим стрелком нашего батальона. Теперь он заведует этими курсами. Если кто и поймёт, как загнать русского Призрака, так это он.
Шмидт медленно кивнул.
— Я понял… Он мастер. Но один старый снайпер против Призрака…
Полковник поднялся:
— Один стрелок с Призраком уже не справится.
— Он возьмёт с собой еще людей?
— Возьмёт. Группу — самых лучших его учеников. Призрака нельзя взять дуэлью, Краус уже попробовал. Призрака станут загонять стаей. И пусть эта стая будет сплошь из одних снайперов. Промашки на сей раз быть просто не может, Шмидт.
Лангенау допил стакан и поставил его на стол — аккуратно, без всякого стука.
— Остается убедить командование отправить снайперов в Сталинград.
— Это будет нетрудно, господин полковник, — сказал Шмидт. — Призрак работает не только на нашем участке. Есть сведения, что он убил…
— Довольно.
Лангенау поднял ладонь, и майор осёкся.
Полковник подошёл к окну, отвёл край брезента. Над развалинами догорал очередной октябрьский закат, багровый, в полнеба, и в его свете мёртвый город казался раскалённым.
— Мне не нужны сведения о том, где он был, — тихо проговорил Лангенау. — Мне нужно одно: место, где он останется. Останется навсегда… Запомните, Шмидт. У призраков не бывает могил.
Он опустил брезент, и в кабинете снова стало сумрачно.
— У этого — будет. Я обещаю, — Шмидт щёлкнул каблуками и вышел.
Поделится в соц.сетях
