Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Аннотация
Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправляют в Сталинград.
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущая книга этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущая книга этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Где помощник командира взвода? — строго проговорил Прохоров, выискивая глазами какого-нибудь бойца с петлицами младшего комсостава.
Коровин шагнул вперёд.
— Старшина Коровин Тихон Степанович, — доложился наш старшина.
— Это весь личный состав?
— Почти весь, товарищ старший лейтенант. Не считая караульных, что в дозоре выставлены.
— Негусто.
— Нам бы сюда гранат да патронов поболе, и провианту! А то в котелках крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а желудок периодически похоронный марш играет! — встрял Ванька. — Товарищ новый начальник.
— Безобразие, совсем тут разболтались! Никакой дисциплины! Обращаться по устав! Кто таков?
— Морячок, — растерянно проговорил Ванька и спохватился: — То есть… краснофлотец Семибородов.
Потапов уже как-то отчитывал его за это вот «краснофлотец», но теперь Ваня явно так сказал не из форсу, а просто от удивления. Чтобы ему снова не досталось за то же самое, я вставил:
— А ведь он прав. Надо провести ревизию боезапаса и запросить пополнение припасов.
— Ты опять лезешь не в своё дело, Сотников, — отрезал Прохоров, а после отвернулся от меня к старшине: — Коровин, соберите сведения о боезапасе, об имеющемся оружии, о численности личного состава. И…
Он запнулся, подбирая, что бы ещё сказать поумнее, и чтобы было понятно, кто тут главный.
— И о расходе патронов за последний бой, — негромко подсказал я. — Чтоб знать, на сколько ещё хватит.
Прохоров недовольно зыркнул на меня — мол, без тебя разберусь, — но повторил:
— Все сведения мне на стол… То есть на… Ну, в общем, вы поняли.
И снова посмотрел на меня, и я взгляд выдержал. Он как ни хорохорился первым отвёл глаза.
— Показывайте, где моя комната, — распорядился Прохоров.
— Комната у графьёв, а у нас угол, — тихо хмыкнул Леший.
Бойцы прыснули в кулаки. Прохоров слов не расслышал, но понял, что над ним подшучивают.
— Что за балаган?! — рявкнул он. — Вы у меня строевой займётесь! Маршировать у меня будете!
— Товарищ командир, — взмолился Коровин. — Да где ж тут маршировать? Мы ж на передовой.
— На передовой они, — проворчал Прохоров, подходя к окну. — Устроились, как мыши в норе, в крепости этой каменной. Носа не кажете, а люди в окопах сырых под пулями гибнут…
Тишина повисла тяжёлая. Пока ребята чего-нибудь не наговорили, я напустил в голос вежливости и произнёс:
— Я бы на вашем месте, товарищ командир, к окну так близко не подходил, — сказал я. — Снайпер немецкий наш дом пасёт. Враз снимет.
Прохоров дёрнулся и отскочил от окна так резво, что чуть не споткнулся. Бойцы снова захихикали, хоть и сдавленно, а слышно в вечерней тишине.
— Молчать! — побагровел он.
Кто-то давился смехом в кулак, кто-то хрюкнул, не сдержавшись. Нет, не заладилось у нового командира с личным составом, с первой же минуты не пошло.
Оно и понятно. Наши ребята смерти в глаза её черные, пустые смотрели не раз, она у них постоянно за спиной стоит, какой-то миг и ты уже за кромкой, пороху нанюхались на сто жизней вперед, а этот явился сюда чистенький, отглаженный, с командирской скрипучей портупеей — и ну порядки наводить. Не ведал он ещё, как пахнет настоящий бой, когда на тебя прёт серая лавина, зубы крошатся от напряжения и привкус крови на губах, а патронов — на пять минут боя, а потом все в рукопашную и рвать их руками, зубами, в общем всем чем придётся!
«Ну ничего, — подумал я. — Обтешется. Либо мы его обтешем, либо немец живо науку преподаст. В общем жизнь обломает и научит! А не научится, то долго не проживет».
Только вот беда: бумажки строчить, сидя в штабе далеко от передовой, этот хлыщ умел отменно, я уже знал. И военной наукой надо владеть, а то зазря положит людей. А этот ведь дурак дураком! И зла на меня держит, во все стороны брызги летят, через край. С таким надо поаккуратнее, не лезть на рожон попусту. Одно неверное слово — и накатает он на меня очередной рапорт, да такую, что и заслуги не помогут. Поди докажи особистам, что это он — с гнильцой, а не я — предатель…
Я смотрел на этого надутого штабного индюка в габардиновой гимнастерке, и на душе было смутно, неспокойно. Не было печали, купила баба порося. Теперь мой враг не только там, за немецким оптическим прицелом. Теперь он и здесь, под одной со мной крышей. И который из двух опаснее — это как ещё поглядеть. Ловко поданная бумажка бывает хуже выстрела в спину.
Через пять минут вернулся Коровин, ругавшийся, как сапожник, и кипевший, как чайник!
- Старшина, ты чего? – с недоумением посмотрел на него Ванька, - Ни одного слова нормального, одни местоимения, да выражения нецензурные. Ты же лицо Красной армии! Как не стыдно!
Коровин махнул рукой и зашелся пуще прежнего:
-Я ему…! А он…!
Он стоял махал руками и не находил слов.
Я подошел, поймал его руки и спросил:
- Старшина успокойся и объясни, что случилось?
- Я ему говорю, товарищ старший лейтенант, совет вам добрый дам. Вы свою фуражечку на пилотку замените, вместо шинели ватничек наденьте, и на гимнастерке петлицы на защитные замените. И удобнее, и целее будете! А он на меня смотрит как боец на вошь и отвечает, вы старшина лучше хозяйством своим займитесь, а что мне делать и как, я и без советчиков разберусь. А потом так цедит через губу, и вот, что: "Старшина, принесите мне чаю горячего с бутербродом!"
Коровин снова стал подпрыгивать на месте.
- Я ему что денщик в царской армии? Тоже мне его благородие господин поручик!
Ванька удивлено присвистнул:
-Чего чаю горячего? Кто его видел тот чай? И какой на хрен бутерброд, тут корки ржаной рад будешь!
Он подумал и сказал:
- Старшина, давай я ему кипятку отнесу, я тут в углу мышиный помет видел, добавлю для вкуса, он ядрёный, он проймет! Я бы еще и плюнул для полноты вкуса, но не удобно командиру Красной армии в кружку гадить. Вот был бы Рудик! – и он мечтательно зажмурился.
Коровин только огорченно махнул рукой и пошел наводить порядок в своем хозяйстве.
***
Ночью я собрался на вылазку. Саян заявил о желании идти со мной ещё загодя, и не на одних словах, был уже наготове — сидел, покуривал трубку, поглаживал свою винтовку.
— Сегодня ночь добрая, однако, — сказал он, щурясь. — Духи шепнули: охота будет ладная.
— Охотиться днём будем, Саян, — ответил я. — Ночью мы ничего не углядим, только выберем позицию.
— Понимаю, — кивнул хакас. — Самая добрая охота на рассвете, когда день навстречу ночи идет. Поутру зверь сонный, неосторожный. Тогда и брать его надо.
Не знаю, насколько верны его охотничьи приметы, — сам я зверя сроду не промышлял. А может, он и не про сибирского зверя буквально, а про местного зверя, про фашиста? Ну что ж, на месте и проверим, насколько верна мудрость народная.
— Сотников! Куда это ты собрался?
Новый командир, бывший комсорг Прохоров, вырос на пути.
— На вылазку, товарищ командир. Снайперская работа.
— Я приказа никакого не отдавал. Никаких вылазок. Будешь стоять в карауле.
— Выполняю распоряжение командования, — нарочито официально доложил я. — Был приказ командарма, генерала Чуйкова: снайперам действовать самостоятельно, выходить на свободную охоту. Да и командир полка велел вести снайперский счёт убитых да сразу докладывать ему. Можете, конечно, и в караул меня поставить, — а потом, посмотрев секунду в сторону окна, в ночную черноту, добавил: — Только что мы потом в штаб доложим? Что снайпер всю ночь у бойницы простоял часовым? Вам же первому и влетит, коли наверху прознают, что снайпера в сторожа определили. А мне-то что — мне в карауле и спокойнее, и сытнее. Да и безопаснее намного.
Прохоров поморщился, дёрнул щекой. Достал папиросу, чиркнул спичкой.
— Я бы на вашем месте здесь не курил, товарищ командир, — заметил я. — Это окно с немецкой стороны простреливается. На огонёк живо пуля прилетит.
Он вздрогнул, поспешно затушил папиросу о стену и отошёл вглубь комнаты.
— Ну так что, можно мне на вылазку? — спросил я.
Прохоров развернулся, помолчал, собираясь с мыслями, потом проговорил:
— Слушай приказ, Сотников. По данным разведки, на нашем участке действует немецкая штурмовая группа, что рвётся к Волге. Командует ею полковник Курт фон Лангенау. Вот он — твоя цель. Выследить и уничтожить.
Про себя я усмехнулся: «По данным разведки». Это ведь мы с Красновым да Федотовым того фельдъегеря тогда и взяли, из его-то бумаг наши и вызнали, кто всем тут заправляет. Да только Прохорову про то знать незачем.
— Что молчишь? Приказ ясен?
— Ясен, товарищ командир. Только он какой-то… — я замялся.
— Что? — вскинулся Прохоров.
— Да вы мне еще бы Гитлера приказали убить.
— Ты как с командиром разговариваешь?! — побагровел он. — Не исполнение приказа в боевой обстановке? Под трибунал и в штрафную роту захотел?!
— Приказ ясен, товарищ командир, — спокойно ответил я. — Убить полковника Курта фон Лангенау. По исполнении — доложить.
Прохоров одёрнул гимнастёрку — ещё чистую, не успевшую пропитаться окопной грязью, — и ушёл за угол, курить.
А я про себя усмехнулся. Признаться, я и сам давно хотел наведаться к немецкому командному пункту, последить за Лангенау, изучить его повадки. Приказ этот пришёлся кстати. Чего бойцу ещё надо — и начальство довольно, и своё дело сделаешь заодно.
Мы с Саяном двинулись к выходу из дома.
— Стоять! — вновь крикнул Прохоров.
Вот ведь неугомонный.
— А этот куда попёр? — он ткнул пальцем в хакаса.
— Это мой наблюдатель, помощник снайпера, — ответил я.
— Какой ещё наблюдатель?
— Снайперскую работу сподручнее вдвоём вести, товарищ командир. Один стреляет, другой в оптику местность смотрит, цели высматривает, поправки даёт. А то и оба бьют, друг друга прикрывая. Так положено по наставлению снайперского дела, глава третья, пункт четыре.
Прохоров махнул рукой — мол, проваливайте с глаз долой. Сквозь зубы он что-то пробормотал, я не расслышал толком, но прозвучало весьма похоже на «оба там и сгинете». Хотя, может, и почудилось мне — утверждать не стану.
Мы с Саяном вышли в ночь. В мёртвый, искорёженный город, в чёрные развалины, где за каждым обломком могла таиться смерть. Проползли подальше, где можно уже привстать. Где-то там, в немецком тылу, безмятежно спал в своём штабе-доме полковник Курт фон Лангенау, ещё не зная, что за ним вышла наша с Саяном специальная группа. А где-то ближе, может, в сотне шагов, затаился баварский Охотник, что караулил наш дом, выжидая Призрака.
Саян шёл неслышно за мной, по-кошачьи. Старый таёжник будто был в своей стихии, словно ему и не важно совсем, что вместо леса тут кирпичные завалы. А я, сжимая «Светку», думал, что нынешняя охота будет, пожалуй, самой опасной из всех.
***
Рудольфа доставили на главный перевязочный пункт у Гумрака. Гумрак — железнодорожная станция да пристанционный посёлок верстах в пятнадцати к северо-западу от Сталинграда, отделённый от города голой степью; немцы держали тут ближний тыл, рядом был полевой аэродром. Перевязочный пункт устроили в бывшей советской школе с выбитыми окнами. На классных досках ещё проступали русские буквы, затёртые рукавами санитаров, а в классах, на жестких разномастных койках, принесенных из окрестных домов, лежали раненые немцы.
В помещении висели запахи лазарета: йод, карболка и мокрая шерсть шинелей. За стеной во дворе всё время гудели моторы — санитарные машины да повозки увозили тех, кому повезло, в тыл, к Питомнику, где был полевой аэродром, и дальше на запад.
Рудольф, открыв глаза, обнаружил себя на скрипучей панцирной кровати у стены. Голова гудела, грудь и плечи стягивала повязка. Над ним склонился усталый немолодой фельдшер.
— Очнулся? Считай, повезло тебе, парень, — проговорил он, ловко меняя повязку. — Нож прошёл вскользь, мягкие ткани зацепил. Сердце не задето. Через пару-тройку недель на ноги поставят.
Рудольф слабо кивнул. Повезло. Если бы тот фельдшер знал, что рану эту нанёс не русский, а свой же, немецкий снайпер. И что пачка материнских писем в нагрудном кармане, перетянутая лентой, приняла на себя первый удар: нож скользнул по плотной бумаге, ушёл вбок и оттого не добрался до сердца. Об этом, понятно, Рудольф не сказал здесь ни слова.
Едва медработник удалился, в палату вошли двое. Первым шёл сухопарый, наголо бритый человек с воспалёнными от постоянного недосыпа глазами.
— Эрнст Штольц, сотрудник тайной полевой полиции шестой армии, — представился он негромко, показав круглый жетон с орлом и свастикой, и придвинул табурет к койке.
За ним встал у двери грузный обер-фельдфебель полевой жандармерии — с горжетом на груди и двойным тяжёлым подбородком. Он не задавал вопросов, лишь морально давил присутствием, следил, чтоб допрашиваемый не дёрнулся.
— Рядовой Фогель, — начал Штольц, глядя в бумаги. — Унтер-офицер Фридрих Краус, наш снайпер, утверждает, что вы напали на него. Что вы помешали ему вести огонь и набросились в момент решающего выстрела. Ему пришлось пустить в ход нож против вас. Объяснитесь.
Рудольф сглотнул. Вот оно. Сейчас всё решалось — выкрутится он или пропадёт.
— Я не нападал на него, герр Штольц, — с запинками от слабости заговорил Рудольф. — Я был при унтер-офицере Краусе наблюдателем, в паре. Лежал над кромкой воронки, смотрел в бинокль. И вдруг я услышал щёлчок! — это пуля по каске прошла вскользь, рикошетом. Чудом жив остался. И в тот же миг меня осенило! Я понял, для чего унтер-офицер Краус выставил меня над воронкой. Я был наживкой. Меня, верного солдата, что прошёл русский плен и вернулся к своим, он подставил под пулю, будто кусок мяса сунул в капкан!
Рудольф разошёлся, голос его задрожал от обиды, он и сам почти верил в то, что говорил.
— Я отшатнулся, господин Штольц. От ужаса и неожиданности дёрнулся в сторону — а вышло, что будто бы навалился на плечо Крауса. Он, должно быть, решил, что я кидаюсь на него, что саботирую его выстрел. И ударил меня ножом. А я и опомниться не успел, как все произошло.
Штольц слушал, не меняясь в лице.
— На каске, говорите, след от пули? Покажите каску.
— В том-то и беда, господин Штольц, — Рудольф слабым жестом развёл руками, нешироко, насколько позволила повязка. — Нет у меня больше каски. Когда я раненый полз, она цеплялась и мешала, гремела и тянула вниз. Я её сбросил, где-то там, в развалинах, и осталась.
— Удобно вышло, — проговорил тот негромко, будто пробуя Рудольфа на излом.
— На войне, господин Штольц, — отозвался, будто не поняв поддевку, Рудольф, — всё удобное обычно остаётся валяться в грязи, а с собой тащишь только то, без чего не выжить.
— А раны под ключицами? — Штольц подался вперёд. — С обеих сторон. Откуда у вас такие?
— Когда полз, господин Штольц, напоролся. Там в развалинах битое стекло да рваное железо торчат из стен, как иглы. Я брюхом по ним и прошёл, оба плеча пропорол.
— Вы ловко себя перевязали для тяжелораненого, — заметил Штольц. — Как вам это удалось?
— Какое там ловко, господин Штольц, — Рудольф горько усмехнулся. — Не доктор я. Прижал пакет к ранам, обмотал грудь бинтом как сумел, кое-как стянул. Лишь бы кровь придержать, пока свои не подберут. А руки у меня жилистые, и привычные с детства к работе по хозяйству, дотянулся как мог.
Штольц прищурился, недолго помолчал.
— Довольно, — сказал он наконец.
Но по тону его слышно было: не верит. Только и придраться не к чему — складно стелет Фогель, концы с концами сходятся, а доказательств против нет. Один Краус против него — а Краус и сам хорош, если и вправду выставил наблюдателя под пулю.
Штольц и обер-фельдфебель переглянулись.
— Что ж, рядовой Фогель, — Штольц поднялся, спрятал бумаги. — Пока что мы вам поверим. Но запомните: мы ещё не закончили. Поправитесь — вами займутся снова. И если всплывёт хоть одна неверная деталь, если нам видны будут неточности…
— Мне скрывать нечего, господин Штольц, — заверил Рудольф, глядя ему прямо в глаза. — Я честно служу Германии. Спросите кого угодно, хоть у моей мамы.
— А ты не так прост, Фогель. Раз уж ты видел этого их Призрака близко, как никто другой, — может статься, ты нам ещё пригодишься. Поправляйся. Твоя жизнь нужна Рейху, рядовой.
Штольц задержал на нём долгий взгляд, кивнул и вышел. За ним, грузно ступая, двинулся обер-фельдфебель.
Рудольф откинулся на койку, прикрыл глаза. Сердце колотилось. Пронесло. Пока пронесло…
Он лежал, приходя в себя после допроса, и глядел в проём окна, затянутый брезентом, что слегка колыхался на сквозняке. В щель виден был двор перевязочного пункта. Рудольф с предосторожностями медленно встал и подошел к окну, сам не зная, что хочет там увидеть. Может быть, просто жизнь? Там, среди повозок и санитарных машин, сновали русские женщины с соседних хуторов, которых немцы заставляли таскать воду, выносить помои, мыть полы.
Одна из них, немолодая, в драном платке, несла ведро с грязной водой. Мимо шёл офицер — холёный, в перетянутой ремнями шинели. Женщина оступилась на скользкой ступеньке, ведро качнулось, и помои выплеснулись офицеру на сапоги.
Тот замер. Оглядел заляпанные сапоги. А потом коротко, без особой злобы даже, ударил женщин наотмашь по лицу. Та упала на колени, потянулась к ведру, испуганно залепетала что-то по-русски — просила, верно, прощения. Офицер не стал слушать. Бросил пару слов да кивнул жандарму, что стоял поодаль. Тот молча взял женщину сзади за платье, вздёрнул и повёл за угол школы. Через несколько секунд оттуда сухо хлопнул выстрел.
И всё… Никто и головы не повернул. Будничное дело, человека только что не стало, и всего лишь за случайно пролитые на сапог помои.
Рудольф вздрогнул, отшатнулся от окна. К горлу подкатила тошнота. Он видел смерть на войне, видел кровь, мог погибнуть и сам, и не раз — но всё же это было другое. Это был тот самый немецкий порядок, которому он служил.
А что же именно хотел он увидеть за этим окном? Фогель с трудом сглотнул набрякший в горле ком. Вот что им готовили. Всем, всем.
И в этот миг что-то в нём окончательно переменилось. Те, кого он привык считать своими, давно перестали быть таковыми — они подставляли его под пули, стреляли в безоружных женщин за грязный сапог. А свои — те, настоящие — сидели теперь там, на нейтральной полосе, в доме на той стороне. Те, кто делил с ним хлеб без жадности, кто перевязывал и глядел на него по-человечески.
Он ещё не знал, как это назвать. Предательством, прозрением, трусостью или последней попыткой остаться человеком. Знал только одно: если выживет, если дотянет — он сделает всё, чтобы помочь тем, в доме на той стороне.
Поделится в соц.сетях
