Снайпер. Призрак Сталинграда
Аннотация
Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправляют в Сталинград.
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я распластался на животе за куском бетонной плиты, поудобнее пристроив раненую ногу. Прижался щекой к прикладу и уже минут двадцать смотрел на лесополосу, где засел пулемётчик, через оптический прицел.
В ухе затрещала связь, и голос Крапивы прохрипел:
— Ярый, мы застряли. У нас триста. Пулемёт держит сектор. Поможешь?
Я ответил не сразу. Палец лежал на спуске, дыхание замедлилось, а чтобы заглушить боль в раненой ноге, можно было только закусить губу. Жгут пока держал, но обезбол уже переставал действовать.
Слева тянул ветер. По сухой траве я примерно прикинул скорость и направление. Дистанция шестьсот с копейками, цель появлялась на секунду, максимум на две. Я ловил и ловил момент, а он не наступал. И вот пулеметчик не выдержал. Дал очередь.
Тра-та-та!
Глаз словил вспышку и облачко пыли на краю зарослей. Я поймал серую каску в прицел, а больше ничего и не надо. Нажал.
Бах! — винтовка привычно толкнула в плечо.
На той стороне пулемёт захлебнулся, и за минуту в кустах больше ничего живого не шевельнулось.
— Пулемет двести. Проходи, — сказал я в гарнитуру.
— Принял, родной.
Родной. Хорошее слово, когда его говорят в грязи и под огнём. Потом такие слова дороже наград.
Я сдвинулся назад, подтянул винтовку, перевалился в соседнюю выемку. Старое правило снайпера: стрельнул — уходи, полежал — уходи, понравилось место — уходи еще быстрее. Снайпер, облюбовавший одну позицию, считай, уже почти памятник.
Слева бухнул вражеский миномёт. Первый разрыв лёг далеко, а вот второй уже ближе. Нашу разведку искали, как видно, рьяно. Похоже, Крапива возвращался с ценными данными.
Я осторожно поднял голову и глянул через кромку воронки. Вот и разведка пошла. Двое тащили раненого, третий пятился и высматривал дронов через помповую пятизарядку. Крапива бежал последним, припадая на правую ногу. Живой, зараза.
А я снова припал к оптике, обвел сектор отхода взглядом. И тут за посадкой, чуть выше чёрной линии низкорослых кустов, мелькнуло движение. Что видно? Бинокль, голова и чьё-то плечо показались и тут же пропали. А следом показался минометный расчет, который спешно устанавливал «трубу» .
Тот, что с биноклем, скрылся. Ах ты, с-сука! Корректировщик. Сейчас миномёт начнёт ложить по отходящим, и мой выстрел по пулемётной точке уже ничего не решит.
Я ещё раз прицелился… Не достану, максимум — сниму одного, а остальные хорошо укрыты зеленкой.
— Крапива, левее! — рявкнул я в рацию. — Левее уходи, к канаве! Стодвадцатка на двенадцать часов.
Тот услышал, и группа рванула к просевшей канаве у дороги. Эх… не успеют.
Корректировщик присел за кустами, потом выглянул. Осторожный, падла. Показывал только часть головы и плечо. Дистанция дальше, и хотя ветер тот же, но угол хуже. Перетянутая нога заныла, тело просило глубокого вдоха, но я его придушил. Не сейчас, времени нет.
Прицелился.
Палец плавно выбрал свободный ход спускового крючка.
Бах!
И корректировщик упал. Я всё-таки задержал их, но и это ненадолго. У таких всегда дублер. Надо срочно что-то делать. В рацию проговорил:
— Покров, это Ярый. Вызываю огонь. Квадрат 2, улитка 4.
— Ярый, это Покров, ты же сам там.
— Справлюсь.
— Удачи, Ярый. Работаем.
— Работайте, братья…
Небо обрушилось шквальным огнем. Смело и минометный расчет, и меня. Последним, что я подумал, было: ушёл Крапива. Успел. И ребят вывел.
И темнота.
***
Я открыл глаза.
Жив! Но как?..
Я не лежал в пыли воронки, а сидел на самодельной скамье в теплушке с дощатыми стенами. Вагон дёрнулся последний раз и затих, так что стало слышно, как кто-то гремит котелком и ругается вполголоса.
Я с удивлением обнаружил вокруг себя бойцов в «допотопной» военной форме. Гимнастёрки цвета хаки, на пилотках зеленые звездочки, а вместо погон петлицы, у кого малиновые, у кого чёрные. Потряс головой, но бойцы и теплушка не исчезли, не растворились в иной волне бреда.
Когда-то я участвовал в исторической реконструкции событий Великой Отечественной и знал эту форму наизусть, но тут всё было другое. Пахло жизнью: махоркой, потом и дёгтем от сапог. Громоздкие винтовки Мосина стояли в пирамидках у стенок, у некоторых бойцов на коленях лежали автоматы с узнаваемым дисковым магазином — ППШ.
В вагоне были и стрелки-пехотинцы в серых обмотках на ногах вместо сапог, и морячки в непомерно широких чёрных клёшах, и под распахнутыми бушлатами у них синели полоски тельняшек.
— Приехали! Выгружаемся! — скомандовал откуда-то из головы вагона командир с кубарями лейтенанта на петлицах.
— Ну, что расселся? — хмыкнул надо мной молоденький вихрастый морячок, закидывая за спину вещмешок. — Давай, пехота, шевели поршнями, а то Гитлер без тебя в бункер сбежит.
Все потянулись на выход, стали спрыгивать на перрон. Инстинкт погнал меня следом, времени удивляться пока что не было. Руки сами подхватили винтовку, прислонённую рядом с моим местом, и вот я уже оказался на станции.
Станция смотрелась один в один как из старого фильма про войну. Вернее, не станция, а разъезд. Приземистое здание вокзала, точнее — дореволюционный пакгауз, сложенный из тёсаного серого камня. Чуть подальше виднелось несколько дворов, кое-где с горелыми срубами, а от одного остался только печной столб с трубой, торчавший из кучи обугленных брёвен. Рядом пожарный сарай с провалившейся крышей и водонапорная башня, продырявленная осколками. И воздух здесь буквально пропитан был гарью.
Я потер глаза и огляделся. Твою дивизию, ну это точно не постановка. Я попал в прошлое? Но как такое возможно, черт возьми?
— Становись! — скомандовал тем временем лейтенант.
Пехота и моряки нестройно потянулись в шеренгу. На лицах беспечность, видно — ещё не обстрелянные, ещё толком не нюхавшие. Кто-то толкал соседа локтем и хихикал.
— Слышь, а правда, что план «Барбаросса» переименовали в план Барбариса?
— Почему?
— Быстро только обертку снимаешь, а потом хрен разгрызешь.
— Ну ясень пень, её ж сосать надо.
Бойцы гоготнули, а лейтенант уже хмурился.
— А вам, товарищ красноармеец, нужно особое приглашение? — грозно проговорил он, уставившись на меня.
Я пока что и вправду стоял в стороне, придавленный новой действительностью, и, наверное, выглядел как заблудившийся мальчик.
— Товарищ командир, — хихикнул вихрастый моряк, — мы ещё до фронта не доехали, а он уже в штаны наложил. Всю дорогу письмо маме корябал.
Снова раздался гогот.
— Отставить разговорчики! — гаркнул лейтенант. — Красноармеец, в строй! — зыркнул он на меня.
— Есть, — сам по себе отозвался мой голос.
И голос этот был совсем другой, без всякой хрипотцы, с моложавой задоринкой, будто не я говорил, а кто-то внутри меня. Только сейчас я разглядел свои руки: не заскорузлые и не побитые жизнью. Тонкие пальцы, светлая молодая кожа без единого шрама. Чужие руки. А теперь, видать, мои.
В строй я встать не успел. Вдруг послышался гул с неба.
Я чуть не крикнул: мол, дроны, но вовремя спохватился. Никто бы меня не понял. Бойцы задрали головы и сразу же пригнулись — из-за леса, набирая рёв, вываливался самолёт с чёрными крестами на крыльях. Одномоторный, с неубирающимся шасси в обтекателях, на нас летел Ю-87, «лаптёжник». Твою ж налево! Пикирующий бомбардировщик, страх пехоты времен ВОВ.
— Во-оздух!
Все бросились врассыпную. Кто-то полез под вагон.
— Нельзя под вагон! — заорал я. — Если состав накроет, раздавит!
Первая бомба ударила левее, разнеся пустой соседний вагон. Взрывная волна швырнула меня на землю, и я больно ударился плечом. В ушах зазвенело. Я подхватил винтовку, вскочил, перекатился и укрылся в придорожной канаве. Самолёт уже закладывал вираж, заходя на второй круг.
Сбоку отчаянно крутила стволами счетверённая установка на базе «Максима», пытаясь поймать «лаптёжника» в прицел. Трассеры при дневном свете уходили в небо серыми росчерками, но мимо, хоть расчёт и бил с упреждением, но самолёт умело менял курс. Эх… нет пока у наших нормальных ЗПУ.
Всё происходило слишком правдоподобно для сна или розыгрыша. Боец с посечённой осколками ногой орал так, что слышно было через грохот разрывов, а в воздухе густо пахло взрывчаткой и палёным.
Бомбардировщик заходил на второй заход, и тут я увидел на крыше дальнего бревенчатого строения фигуру. Человек в гражданском торопливо разворачивал что-то белое. Подул ветер, всколыхнув белое полотнище, и я понял: сигнальщик. Обозначает цель для бомбардировщика.
Наводит на объект, падла.
Я перехватил винтовку и снял её с предохранительного взвода. Чуть оттянул затвор, проверив патрон. Оптики нет. В руках винтовка системы Мосина образца 1891/30 года — трёхлинейка, рабочая лошадка русской пехоты, даже если мерить отсюда, то уже с полвека. С грустью вспомнил свою верную СВД из той жизни, полуавтоматику, оптику, удобный приклад с щекой. Но работаем с тем, что есть.
Рукоять затвора у мосинки расположена посередине, не над спусковым крючком, а чуть впереди — это замедляет перезарядку, и для каждого следующего выстрела, если руки коротки или не шибко гнутся в ватнике, нужно отрывать приклад от плеча. Никакой автоматики, каждый патрон загоняешь вручную. Но молодые руки в новом теле были что надо. И зрение оказалось идеальным. Я ещё не видел своего отражения, но, похоже, сознание угодило в совсем молодого парня.
Спуск у мосинки грубее, чем я привык. Но опыт стрельбы из разного оружия у меня имелся. Так что теперь я, не тратя времени, прижал щёку к прикладу, поймал фигуру на крыше в прорезь планки, свел с целиком и плавно потянул спуск. Секунда — и…
Бах!
Тот, что разворачивал полотнище, дёрнулся и упал. Ветер подхватил белую тряпку и потащил её по крыше, а потом сбросил вниз, скомкал на земле, затеняя пылью.
Самолёт крутанулся, не найдя ориентир, и ушёл на запад, провожаемый отчаянным огнём счетверёнки. Трассеры мелькнули рядом с хвостом, но так и не достали.
Через несколько секунд всё стихло.
Засуетились санитары, оказывая помощь раненым. Откуда-то появился усатый капитан, что-то орал, раздавая указания. Кто-то ткнул пальцем на меня, что-то поясняя капитану, а я стоял, опираясь на винтовку, и всё пытался переварить происходящее.
— С корабля на бал, что называется, — сквозь зубы пробормотал я.
Ко мне подошёл тот усатый. Крупный мужик с обветренным лицом и прокуренным голосом, в петлицах по «шпале».
— Кто такой? — спросил он.
Я молчал, соображая, кто же я теперь.
— Отвечай на вопрос, красноармеец.
— Товарищ комендант, — снова появился вихрастый краснофлотец. — Его, похоже, контузило. Он до этого-то несмелый был, а тут гляньте — совсем белый!
И тут память выдала сама, будто кто-то внутри подсказал.
— Красноармеец Алексей Сотников, — представился я и даже было руку потянул к пилотке, но вовремя опомнился, что с обнаженным оружием так не делают.
Всплыли имя и фамилия. Как? Не знаю… Готов был поклясться, что ничего больше про своего предшественника не помню. Имя и фамилия — и всё. Как-то выборочно работала эта чёртова память.
— Это ты сигнальщика подстрелил? — комендант кивнул на тело, что уже стащили с крыши и уложили на перроне.
На сигнальщике мятый пиджак, больше похожий на спецовку. Брюки заправлены в старые сапоги. Лицо обычное, неприметное, такой человек мог быть кем угодно — путевым обходчиком, колхозником. В виске осталась аккуратная дырочка от калибра 7,62. С другой стороны голова разворочена — выходное отверстие всегда больше входного.
— Ну не знаю, товарищ капитан, — пожал я плечами. — Может быть. Все стреляли, и я тоже.
Старое правило снайпера — оставайся всегда незаметным. Ему я и следовал. Тем более, пока толком не освоился в новом времени, и привлекать к себе внимание с первых шагов совершенно ни к чему.
— Да он это, он! — начал какой-то ефрейтор с перевязанной рукой. — Я видел, как он из канавы жахнул! И главное, как ещё разглядел, ведь не целился почти.
— Может, и я, — повторил я. — Испугался. Выстрелил. Повезло, товарищ капитан.
Комендант посмотрел на меня, потом на тело на перроне, потом снова на меня. Помолчал, протянул мне широкую ладонь и сказал негромко:
— Молодец, сынок. Там же склад временный с боеприпасами. Если бы рвануло — всем бы тут амба.
Я пожал ему в ответ руку и пока промолчал. Хотя следовало что-то сказать, типа «служу трудовому народу». Или нет? Насколько помню, в конце тридцатых уже по уставу начали говорить «служу Советскому Союзу». Ладно, потом разберемся. Уловив на себе выжидательный взгляд усатого, я выдал:
— Стараемся, товарищ капитан.
И от меня отстали.
— Десять минут, привести себя в порядок — и выдвигаемся дальше! — скомандовал лейтенант. — Пеший марш.
— Так стемнеет скоро, товарищ командир, — подал голос вихрастый моряк. — Не заблудимся?
Лейтенант обернулся. Фамилия у него оказалась Потапов, Михаил Андреевич, — это мне тоже подсказала чужая память, выдав данные так же внезапно и столь же скупо, как десять минут назад собственные имя и фамилию.
— По зареву пожаров будем ориентироваться, — ответил Потапов.
— Каких пожаров? — спросил я.
Тот посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то такое, от чего мне стало не по себе.
— Сталинград горит, — сказал он.
Ко мне подошел краснофлотец.
— Тебя как звать-то, блаженный?
— За блаженного в зуб можно схлопотать, — спокойно и с улыбкой проговорил я.
— Зачем врёшь, что в диверсанта попал? Наверное, кто-то другой крысеныша подбил. Ты ж сам говорил, что ты этот… музыкант. Тьфу на вас…
Он даже картинно сплясал, залихватски отбив ладонями по штиблетам, вскидывая ноги. И задорно пропел:
Скрипачок начистил туфли,
Чуб приплюнул на бочок.
Мы в атаку шли под пули,
Он — со скрипкой во кружок.
Рядом вмиг собралась толпа зрителей. Но парень окинул всех насмешливым взглядом:
— Ну шо лупаете? А ну плати за цирк.
— Нешто за частушки нынча отстёгивать надобно? — крякнул квадратный боец в пилотке набок.
— А ты как хотел? За филармонию рупь берут. Вон, музыкант соврать не даст, — ткнул он в мою сторону. — Да, музыкант?
— Денег нема.
— Я ж не гордый, я и харчами с махоркой возьму. Ну!..
— Уже всю махру повытаскал, шалабол, — махнули бойцы и разошлись.
— Клоун, — улыбнулся я, глядя на моряка. — Был у меня во взводе, то есть в кружке, такой же балагур.
— Шо? — непонимающе уставился на меня парень.
— Я говорю, Лёхой меня кличут, а ты чьих будешь? — как-то самой собой получалось словить и изобразить местный говор, спасибо рефлексам красноармейца Сотникова, кем я теперь стал.
— Ванька я… — отозвался собеседник и важно подбоченился. — Морячком кличут. Но для тебя, музыкант — я Иван Прохорович Семибородов. Мы ж не кореша с тобой, я вашего брата не уважаю.
— Какого еще нашего? — вскинул я бровь.
— А то ты не знаешь. Ха!
И Морячок усвистал стрелять махорку, а я призадумался…
Получается, что я на пороге самой кровопролитной битвы за всю историю человечества. Сталинградской битвы.
Что ж… Мне бы только оптику да самозарядную «Светку» раздобыть.
Поделится в соц.сетях
Комментарии 2