Снайпер. Призрак Сталинграда - 5
Аннотация
Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправляют в Сталинград.
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущие книги этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда - 4
Снайпер. Призрак Сталинграда - 3
Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Снайпер. Призрак Сталинграда
Вокруг самое пекло войны: горящий город, руины, уличные бои, а немцы давят квартал за кварталом. У него нет права на ошибку, зато есть опыт, хладнокровие и умение бить врага одним выстрелом.
Он превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов.
Враги в страхе называют его Призраком Сталинграда.
Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает спецгруппа из лучших снайперов вермахта.
Автор: Рафаэль Дамиров
Цикл: Снайпер
Предыдущие книги этой серии:
Снайпер. Призрак Сталинграда - 4
Снайпер. Призрак Сталинграда - 3
Снайпер. Призрак Сталинграда - 2
Снайпер. Призрак Сталинграда
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Рудольф спустился по ступеням и подошёл ближе.
Первым делом он в очередной раз попробовал разорвать путы сам: напрягся, развёл локти, потянул до боли в плечах. Верёвка не подалась ни на миллиметр. Вязал его Рейнгардт, а старый солдат делал всё на совесть.
— Воды… — повторил Мозер и поднял голову выше. В полутьме он разглядел лицо гостя, и на сером лице его проступила слабая улыбка. — А, это ты, одноклассничек. Живой?.. Повезло тебе. Это ведь ты должен был стать нашей наживкой. — Он закашлялся, пережидая боль. — А на самом деле наживкой стал я. Но мы-то с тобой живы, а командир, чтоб ему в адском пекле жариться, ушёл раньше нас. Нас теперь сняли с крючка. Интересно, что там Ростовцев? Не знаешь? Тоже, наверное, убит. А мы с тобой ещё поживём, да, Руди? Дай мне только попить, прошу… Сам я встать не могу. Рука, чёртова рука отняла все силы… В ней будто раскалённый лом сидит. А этот русский, этот Казак ляпнул, что мне больше никогда не держать винтовку. И что руку мне отнимут. Руди, посмотри, а? Хотя что там через бинт увидишь… Чёрт возьми, ты дашь мне воды или нет?!
— Хайнц, — тихо и холодно проговорил Рудольф. — Помоги мне развязать руки. И я дам тебе то, что ты заслужил.
— И верно, ты же связан. — Мозер криво улыбнулся. — Подойди ближе. У меня в ранце нож… Возьми… А, чёрт, ты же связан. Вот я дурак. Ну-ка, подтолкни его ногой. Вот так, ближе.
Рудольф подвинул ранец ногой. Мозер запустил в него здоровую руку, пошарил и выудил складной нож. Клинок он вытянул зубами.
— Подойди, сядь, Руди. Я перережу верёвку. — Он подождал и нахмурился. — Ну, что ты замер? Почему не подходишь? А-а… Я понял. Думаешь, я тебя убью? За то, что ты сломал мне нос. Думаешь, я держу обиду? Да, признаюсь, в ту минуту я готов был тебя убить. Но это было до того, как Призрак сделал меня калекой… Теперь всё по-другому. Сделаем так, Руди — я развяжу тебе руки, а ты вытащишь меня отсюда, из этой чёртовой норы, пока она не стала моей могилой. Дома меня ждёт невеста. Ты знаешь, что такое невеста? Откуда… ты никогда не смотрел на девушек. Ну, давай же, помоги мне. И знаешь… я тебе даже благодарен за этот нос. Может, потому я и выжил. Ведь это больно! Вот потому я не так рьяно выполнял приказы командира: больше к земле прижимался. Может, потому русский снайпер меня и не заметил сразу, а убил нашего железного оберст-лейтенанта. Подойди. Сядь. И воды мне потом дашь. Наконец…
Рудольф подошёл и сел к нему спиной, подставив связанные запястья.
Одной рукой Мозер резал долго: шипел от боли при каждом нажиме, а верёвка поддавалась туго, лопалась жила за жилой. Потом разъехалось последнее волокно, и руки Рудольфа освободились.
Фогель поднялся одним движением, развернулся и в упор посмотрел на Мозера.
— Прощай, дорогой одноклассник Хайнц, — проговорил он. — Больше ты никогда не будешь меня задирать. Как в школе.
— Что?.. — Мозер сглотнул и крепче сжал нож в единственной целой руке. — Почему ты прощаешься? Ты хочешь меня бросить?! Фогель! Ты! Лживая крыса! Ты обещал вытащить меня отсюда! Ну же, помоги! Я освободил тебя! Я никому не скажу о подозрениях командира насчёт тебя! Ты сможешь вернуться на службу, ты…
Договорить Фогель ему не дал.
Его каска так и стояла у ящиков, куда её отставил Рейнгардт. Рудольф поднял её, перехватил обеими руками, размахнулся и стальным ободом вбил её Мозеру в переносицу. Сломанный нос хрустнул ещё раз. Мозер вытаращил глаза и сполз по стене.
— За что… — прохрипел он.
— За Татьяну, — холодно ответил Рудольф.
— За что?.. Какую Татьяну? Что ты несёшь?..
Удивительно, но от сильного удара сознания Мозер не потерял. То ли это был последний проблеск, то ли болевой шок уже давно держал его на своём пороге, и лишний удар ничего не изменил.
— Та девушка-санитарка, — ответил Рудольф. — Которую ты подстрелил в «Доме на костях». Её зовут Татьяна.
Ужас сковал Мозера, и глаза его расширились до предела. Он всё понял. Разом, в одну секунду, у него состыковалось всё. И тот случай в Гумраке, когда Рудольф разбил его оптический прицел. И то, как Фогель всё время что-то делал невпопад, отчего выходил вред всей группе. Выходит, командир подозревал его не зря. И не зря вообще взял его с собой: он с самого начала хотел использовать Фогеля наживкой, возвращать его в гарнизон не собирался. Фогель должен был умереть, стать приманкой для Призрака.
Только Призрак всех переиграл. А теперь Фогель их всех переиграл.
«А не Фогель ли и есть Призрак?»
Такой была последняя мысль Хайнца Мозера. А потом стальной обод каски проломил ему темя.
Рудольф бил, бил и бил. Он остановился лишь тогда, когда бить стало не по чему, и от головы врага осталось сплошное кровавое месиво.
В подвале стояла тишина. Рудольф выпрямился, тяжело дыша, и разжал пальцы. Каска глухо стукнула о земляной пол, питая его стекающей кровью.
***
Немцы отступили, оставив на полосе убитыми и ранеными больше половины взвода.
Отошли и мы. Соваться днём через развалины было опасно: после такого переполоха немцы могли выслать новых солдат. Мы укрылись в дальнем цеху, в бетонном закутке за станками, и переждали день: наблюдали, грызли сухари и считали патроны. А как стемнело, двинулись к своим и уже по глухой темноте вышли к позициям Курдюка.
— А ну, не стреляй! — крикнул я вполголоса, когда над бруствером качнулись сразу два ствола. — Свои!
— Ёшкин кот… — Из окопа на нас смотрел немолодой боец со шрамом через весь глаз, и глаз этот был закрыт напрочь. — Свои они… А я гляжу: немец идёт. Думал, показалось, на второй глаз ослеп. Потом думаю: может, языка ведут. А потом гляжу: винтовка-то на немце наша, ещё и с прицелом. Хорошо, что ты по-русски забалакал, мил человек, а то б стрельнул.
— Где комбат?
— У себя. — Он махнул рукой вдоль хода сообщения и ещё раз оглядел меня с головы до ног. — А ты чего это… в немецкой одёже-то?
— Маскировка.
— А. Ну, понятно.
В командном пункте батальона было тесно, накурено и тепло. Курдюк поднял голову от карты, всмотрелся и хлопнул ладонью по столу.
— Мать вашу за ногу! Ну, Сотников, ты прямо на фашиста похож!
— Спасибо, товарищ лейтенант. Старался.
Он поднялся, крепко пожал мне руку и похлопал по плечу.
— Ну, рассказывай. Как там? Управились? Выстрелы мы слышали, переполох вы там знатный устроили. Разведка сказала, что навели шороху.
— Снайперская группа противника ликвидирована. Почти в полном составе.
— О как! — Курдюк прищурился. — А почему почти?
— Их было пять человек. Один, возможно, выжил. Но основные силы точно уничтожены.
— Ты? Один их?..
— Помощники были. — Я кивнул на своих.
Гришка приосанился, Алия опустила глаза.
Про Рудольфа я умолчал. А ведь и он помогал мне: наблюдателя, наверняка самого опытного и бывалого из всей пятёрки, добил именно он. Может, и ещё кого записать на его счёт придётся, когда всё выяснится.
Как он там теперь? Выжил? Рудольф умный и хитрый. Тихоня тихоней, но, как говорится, в тихом омуте антифашисты водятся. Вывернется. Живучий. Да и не впервой ему выкручиваться.
Только где-то в глубине души колола неприятная мысль. Тот первый немец, что вылез тогда из норы, был очень похож на Рудольфа. По фигуре, по очертаниям, по этой его журавлиной походке. И мне показалось тогда, что руки у него связаны за спиной. Я не стрелял. Он, вроде, успел залечь… Он ли это был? Может, и показалось. А может, и нет.
— Так. — Курдюк вернулся за стол. — Подробно всё напишете: где, кого и сколько. Мне ведь тоже докладывать: территория моя.
— Напишем. Только сперва перекусить бы и передохнуть.
— Это айн момент организуем… Севрюк!
Севрюком звался батальонный старшина, заведовавший у Курдюка всем хозяйством. Голос его отозвался откуда-то из-за блиндажа.
— Тут я, товарищ лейтенант!
— Накорми снайперов!
— Так остыло уже всё!
— Ёж твою вошь! Ну так оторвись от безделья и разогрей!
Но невидимый пока что для меня Севрюк не поддался:
— Так светомаскировка! Огонь жечь нельзя!
— А ты смекалку примени! И это… спирту им выдай.
— Для дезинфекции? — деловито поинтересовался голос.
— Для настроения!
— А. Ну, тогда разбавить можно?
— Я тебе разбавлю! Умный больно! Чистый давай, сами, если что, разбавят.
Нас накормили. Батальон Курдюка за эти дни заметно поредел, и нашей троице досталась даже отдельная землянка. Севрюк, ворча про светомаскировку, где-то всё-таки ухитрился разогреть котелок: в этот раз нам положили досыта гречки, правда, без тушёнки, но после суток на сухарях она пошла на ура.
Мы с Гришкой налили по пятьдесят фронтовых. Алия от спирта отказалась и налила себе чаю.
— Ну, — сказал я, поднимая кружку. — Давайте. За нашу команду. За первые ваши победы.
— Да мы-то что… — нахмурился Гришка. — Это ты их, товарищ снайпер. Основные силы все положил.
— Нет, Григорий. Вы хорошо помогли… И не последние это снайперы, к сожалению. Впереди у нас ещё много работы.
Сказал я это спокойно, а про себя подумал: до переломного момента здесь, в Сталинграде, оставалось уже немного. Только лёгкой прогулки никто нам не обещал. Боёв впереди было ещё море, тяжёлых и кровопролитных, и нашей снайперской группе в этих боях предстояло сказать своё слово.
Чокнулись. Выпили. Алия пригубила чай, нахмурилась и вдруг проговорила:
— Я сегодня убила своего десятого.
И сразу погрустнела.
— Тю! — воскликнул Гришка. — Тебе что, немцев жаль? Это ж не люди. Зверьё.
— Нет. Нисколечко не жаль. И не снятся даже, — ровно ответила Алия. — Не в том дело.
— А чего тогда нос повесила?
— Я стреляю по простым солдатам…
— А, вот оно что! — Гришка хлопнул себя по колену. — Ты себя с ними, вроде как, в одном звании ощущаешь, да?
— Да нет же! — шикнула на него Алия. — Ничего ты не понял. Солдат приказ исполняет. Он подневольный. А мне их главного хочется подстрелить. Того, кто эти приказы отдаёт.
— Гитлера, что ли?
— Да ну тебя!
— Да шучу я, шучу.
— Будут вам ещё и главные, — заверил я, закусывая краюхой хлеба. — А в открытом бою и в простых солдат снайперу стрелять не зазорно. Даже нужно: мы нынче панику среди них посеяли, оттого и живы. Это на засадной охоте цель выбирают по чину. Так что вы оба молодцы. Учиться вам, конечно, ещё многому. Жаль, что учитесь прямо в бою, рискуя головой, но другого обучения у нас нет и не предвидится. Зато такое обучение самое быстрое и, так сказать, эффективное.
— Угу… — закивал Гришка, скребя ложкой по железной миске.
Алия разлила чаю всем. И тут Гришка вдруг полез за пазуху, достал округлую жестяную баночку и торжественно открыл. В баночке горкой лежали леденцы.
— Ого! — удивилась Алия. — Откуда у тебя?
— Монпансье! — важно заявил Гришка. — В разбитой столовой нашёл. Ранец там валялся немецкий, а в ранце — вот, жестянка. Ну не пропадать же добру.
— Я так давно не ела конфет…
— Так это тебе! Подарок!
— Мне?.. — Алия чуточку порозовела, но глаз не опускала, как раньше.
Гришка и сам смутился, кашлянул и торопливо поправился:
— Ну… то есть это на всех. Давайте к чаю.
— На всех, так на всех, — согласилась Алия, и в голосе её мне послышалась самая малость сожаления.
Гришка вздохнул, нахмурился и выставил баночку на середину стола.
А я улыбнулся.
— Грызите, молодёжь. Я сладкое не люблю. — И откусил от краюхи, прихлёбывая чай.
— Ха! Молодёжь! — хмыкнул Гришка. — А сам-то, Алексей, какого возраста будешь? Нашего, небось, комсомольского?
— Ну так и я молодёжь, — улыбнулся я.
И мы все рассмеялись.
***
Посёлок Гумрак
Кюбельваген, лёгкий армейский вездеход с открытым верхом, затормозил у крыльца бывшей школы, в которой развернули госпиталь. За рулём сидел Отто Крюгер, адъютант полковника Лангенау. Сам Курт фон Лангенау выбрался из машины торопливо, ещё до того, как она толком остановилась.
Крюгер хотел было предостеречь командира, но промолчал: говорить что-либо было бесполезно. Всю дорогу полковник велел гнать, и гнали они, невзирая ни на что. Ехать пришлось через кварталы, где на обочинах стояли щиты с нарисованными черепами: мины. А в развалинах, по слухам, постреливали. Полковник рвался сюда так, что выехал без дополнительной охраны, так что в машине сидел один солдат с карабином из комендантской команды да сам Отто за рулём. Случись что, отбиться они бы не сумели.
Крюгер достал платок и вытер взмокший лоб. За эту поездку он, кажется, постарел на год. До Гумрака добирались почти два часа: по прямой выходило недалеко, только прямой дороги давно не существовало, а кое-где и дороги-то не осталось вовсе. В одном месте едва не пропороли колесо о торчащую из завала арматуру, у Крюгера до сих пор так и звенело в ушах, как она проскрежетала по днищу.
— Где главный врач? — спросил с порога Лангенау.
Ефрейтор, дежуривший при входе, вытянулся и захлопал глазами: полковничьи погоны произвели на него впечатление. Чинов выше гауптмана здесь, в госпитале, давно не видали.
— Я повторяю вопрос. Где главный врач?
— Я… не знаю, господин оберст… — растерянно начал ефрейтор.
— Господин оберст! — послышался голос из глубины коридора.
К ним шёл человек в белом халате поверх мундира: немолодой, с седой бородкой и в круглых профессорских очках.
— Оберштабсарцт Виммер, главный врач госпиталя. Это я с вами связывался.
— Ведите.
Они прошли коридором, где пахло эфиром и йодом, мимо учебных классов, из которых доносились стоны, и только в конце его Виммер отворил дверь. Бывший ученический класс был разгорожен фанерными щитами, и за перегородкой помещалась крохотная отдельная палата: койка, табурет, штатив с капельницей.
На койке лежал человек. Лица его было не разобрать: голову охватывали бинты, закрывая правую половину до скулы. Рядом стоял штатив, и от стеклянного флакона трубка тянулась к игле в исколотой руке.
— Что с ним? — тихо спросил Лангенау. — Он будет жить?
— Пока не знаю, господин оберст. Он без сознания. — Виммер поправил очки. — Правый глаз потерян: пуля вошла в глазницу и погубила его сразу. Но дальше ему, если угодно, повезло: она прошла по касательной, вдоль стенки орбиты, и вышла у виска, навылет. Судя по ране, вещество мозга она не пробила.
— Тогда почему он без сознания?
— Потому что стенки глазницы раздроблены, и удар пришёлся по всему черепу. У него тяжёлый ушиб мозга. Возможно, внутричерепное кровоизлияние. Может очнуться сегодня. Может через несколько суток. А может не очнуться вовсе.
Лангенау стоял над койкой и смотрел на забинтованное лицо.
Это был Генрих Рейнгардт.
Друг его юности, товарищ по кадетскому корпусу, лучший стрелок из всех, кого Курт фон Лангенау знал за свою жизнь. Он лежал неподвижно, и дыхание его было поверхностным и редким.
— Что ему нужно, доктор? — глухо спросил Лангенау. — Говорите всё.
Ответ у Виммера, очевидно, был готов давно.
— Рентгеновские снимки черепа и хирург, который умеет работать с такими ранениями. Нужно понять, куда ушли костные осколки. Если они сместились внутрь или есть гематома, придётся вскрывать череп. Здесь я этого делать не стану: с животом или конечностью мои хирурги справятся, а с таким ранением головы нет. Ему нужен специальный хирургический госпиталь в тылу. Хотя бы за Доном. Лучше Харьков, если сумеете доставить быстро. А уже оттуда, после операции, его можно везти дальше, в Германию.
— Я добьюсь места на борту. Аэродром рядом, самолёты снабжения летают.
— Летают, — согласился Виммер, и в голосе его послышалась усталость. — Только загружают их не врачи. Сюда идёт груз, а обратно берут по спискам, и списки эти составляю не я. Я подавал на эвакуацию троих тяжёлых ещё на той неделе: двое умерли здесь, так и не дождавшись борта.
Лангенау весь будто осел и стал ниже.
— Неужели ничего нельзя сделать? Попробуйте провести операцию своими силами. Сколько нужно денег, людей или чего-то ещё? Говорите.
— Мне ничего не нужно из того, что вы назвали… господин оберст. — Виммер посмотрел на него поверх очков. — Мне нужен опытный нейрохирург и рентген. А их здесь нет.
— Значит, будет борт. Его вы отправите первым же самолётом: я добьюсь места…
— Что ж. Тогда я обязан сказать вам и другое. — Виммер снял очки и потёр переносицу. — За перелёт я не ручаюсь. Он нестабилен: тряска ему опасна, а на высоте от нехватки кислорода отёк мозга может усилиться. Если повезёте самолётом, лететь придётся низко и как можно быстрее.
— А если он останется здесь?
— Если оставить всё как есть, риск ещё больше. Осколки в ране: через несколько дней мы можем получить нагноение, а за ним менингит или абсцесс. Тогда шансы упадут резко. И даже если он выживет, я не скажу вам, каким он проснётся. Возможна слабость, нарушения речи, памяти. При таком ранении обещать я не могу ничего. Возможно, это уже будет другой человек. Или же не человек вовсе — из тех, что и слова сказать уже не могут.
Лангенау молчал. За фанерной перегородкой стонали раненые.
— Сделайте так, чтобы он жил, доктор, — проговорил, наконец, полковник. — Остальное — моя забота. И готовьте его к перелёту, а списки и любые иные бумаги я беру на себя. И если он выживет, я ваш должник навеки. Я всё сделаю для вас.
— Я врач, господин оберст. Мне довольно того, чтобы пациент долетел живым.
Лангенау ещё раз посмотрел на забинтованное лицо друга, на медленно убывающее в бутылке лекарство, резко повернулся и быстро вышел.
Поделится в соц.сетях
