Товарищ военврач VII
Аннотация
Зима в разгаре.
На новом месте доктора Николина ждёт не только работа, не только задачи, поставленные старшими товарищами.
В бесконечную череду крови и смертей, привычную для военного врача, продолжают вплетаться чужие интересы.
Международного уровня.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущие книги этой серии:
Товарищ военврач VI
Товарищ военврач V
Товарищ военврач IV
Товарищ военврач III
Товарищ военврач II
Товарищ военврач
На новом месте доктора Николина ждёт не только работа, не только задачи, поставленные старшими товарищами.
В бесконечную череду крови и смертей, привычную для военного врача, продолжают вплетаться чужие интересы.
Международного уровня.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущие книги этой серии:
Товарищ военврач VI
Товарищ военврач V
Товарищ военврач IV
Товарищ военврач III
Товарищ военврач II
Товарищ военврач
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Волков бояться...
— Твою-то ма-а-ать… — вполне по-семейному, по-Николински, и уж совершенно точно в духе стальной Оксаны Палны, среагировал я.
Мне больше ничего не оставалось. Орать последними словами, вскакивать и бежать с криками «Оксана! Оксана!..» не было смысла. Хотя хотелось, даже прекрасно понимая полную беcсмысленность этих действий. Я глубоко, до боли меж рёбрами, вздохнул, задержал дыхание. Так. Вдох на четыре счёта, задержать на четыре, выдохнуть на восемь… Эти суровые дяденьки сейчас сами всё мне расскажут. И посоветуют наверняка. У них работа такая.
— Это не прямая угроза, — не подвёл Игнатов, дождавшись, когда я открою глаза и чуть подниму левую бровь, глядя на него. Вроде как «жду ваших указаний, товарищ секретарь!». — Это попытка склонить тебя к принятию верного решения. Для них верного, да. Смотри.
Он поднял двумя пальцами бумажку, тоже извлечённую им ранее из конверта. Я её как-то не заметил, пока изучал на фото жену, в профиль и в анфас.
На бумажке странной формы сверху было написано «...ый казначейский билет СССР», по центру на светлом фоне «...и рубля» прописью, левее — большая цифра «Три» в ажурной изящной розетке или виньетке. В какой-то хреновине, на поднос похожей художественной сложной формой, короче. С обратной стороны, куда я заглянул с врачебной педантичностью, по углам были напечатаны тройки, а в центре в столбик было написано: «три карбованцi», «ус soм» и ещё какие-то кривулины, не то армянские, не то грузинские. Но даже мне, ни в бонистике, ни в нумизматике не подкованному, как и в языках, было ясно, что это половина купюры в три рубля. То есть технически — полтора, а по факту — просто бумажка, которую даже в сберкассе не поменяли бы, потому что номер и серия на ней были не целиком. Только год на лицевой стороне, там, где большая тройка на подносе, был указан внизу полностью: «1938».
— Для взятки несерьёзно как-то, — снова поднял я глаза на Игнатова.
— Это да, маловато как-то для военврача второго аж ранга, — с явно напускной серьёзностью подтвердил он. — Даже поллитровку не купить.
— Молока только если, и то говённого, магазинного, где воды больше, — поддакнул неожиданно Царёв, но «секретарь» на него и не взглянул.
— Это, Ваня, знак. Когда к тебе придёт письмо или человек со второй половиной трёхрублёвки, там, где слева будут два красноармейца в шлемах со звёздами стоять, и вместе купюра сложится точно по месту разреза, ты поймёшь: это от того, кто прислал фотокарточки, — пояснил Игнатов спокойно.
— И, я так понимаю, удавить гниду мне будет строго запрещено, — его же ровным тоном продолжил я.
— Верно понимаешь, — кивнул без улыбки он. — Ты внимательно прочитаешь или выслушаешь. И дальше будешь реагировать либо в рамках ранее полученных от меня или ребят инструкций, либо на твоё усмотрение.
— А вот это уже чуть воодушевляет, — улыбнуться у меня явно вышло неприятно, будто той же самой дважды фальшивой улыбкой, с какой смотрел на американца Джона. Только на этот раз к ней добавилась совсем не характерная для врача кровожадность.
— А чтобы твоё усмотрение не испортило агентурной и оперативной игры людям, которые не планировали вовлекать в них вас с Оксаночкой, — от имени, каким звал жену на моей памяти только Березин, я едва не вздрогнул. А Игнатов спокойно продолжал, — но и не исключали такой возможности, я приоткрою тебе карты. В части касающейся, так сказать.
Кровожадный оскал потух сам собой. Потому что слушать спокойную речь товарища «секретаря», сохраняя на лице выражение сумасшедшего людоеда, было как-то неловко. Особенно понимая, что людоедом за этим столом совершенно точно был не я.
Игнатов рассказал, как-то причудливо лавируя и играя терминами, о выявленном интересе к моей хмурой персоне со стороны немцев, французов, англичан и американцев. Зная из показанного им листа о том, кто и с какими задачами отправил его ещё осенью в Куйбышев, перебросив аж из Польши, через Воронеж, где Василия Петровича и «ввели в аппарат обкома», его не хотелось перебивать. И сомневаться в словах его было, пожалуй, ещё глупее. После фамилий, которые я только в кино слышал да в книжках читал, уровня Меркулова, Судоплатова, Серова и Деканозова, владельцев которых Игнатов называл по имени-отчеству или вообще просто по имени, уважать этого человека я стал ещё сильнее. А вот бояться почему-то не получалось. Видимо, сказывалась прежняя установка: больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют. Хотя по вновь открывшимся, как он иногда говорил, обстоятельствам даже я, от всех этих их игр далёкий, отчётливо понимал, что послать могли куда дальше, чем на фронт. И не дав больше или меньше роты или взвода, а отобрав всё. И всех.
Шпионский детектив, который будто с листа читал «секретарь», пожалуй, мог бы и понравиться, и даже заинтересовать. Если бы в нём не звучали местоимения «ты» и «она». И если бы не упоминались некоторые детали, о каких никто, кроме меня и моей жены знать не мог. Пусть и не в интимном плане.
— Понял? — завершил «главу шпионского романа» Игнатов.
— В общих чертах, — буркнул я, поглядывая на Сашу с Серёгой, что сидели с лицами глухонемых. На которых нет-нет, да и проскальзывало что-то, похожее на сочувствие.
Да, к такому, как говорится, меня жизнь не готовила. Броневик тот я остановил в Перегоновке на эмоциях, с перепугу и со злости. В заваруху с агентами Абвера в «четырёхсотом» попал вообще чисто случайно, мимоходом. И даже захватить того, с бисерным почерком и травмой кисти, на подходах к базару в Тамбове, нам с Колей и Оксаной удалось по невозможному стечению обстоятельств. Но всё это только лишний раз подтверждало, что любые игры, что оперативные, что тактические, что агентурные, были не по мне. Николину проще или в морду сунуть кому-нибудь, или поджечь. А лучше всего зарезать, скальпелем на операционном столе. Эти мысли, как и неявное сочувствие, тоже, кажется, проскальзывали на лицах дзержинца, чекиста и контрразведчика высокого ранга. Серёги Мальцева, Саши Царёва и Василия Петровича Игнатова. Который вполне мог быть и Ивановым, и Рабиновичем, и даже Смитом-Мюллером каким-нибудь. Работа такая у человека.
— Ну чего смурной-то такой, Вань? — то, как заглядывала в глаза за ужином Оксана, говорило вполне уверенно: игрок лицом, артист то есть, из меня никакой.
— Не выспался, — буркнул я первое, что пришло на ум.
— Это да, это не удивил, — сделала вид, что приняла необдуманную реплику за правду, жена. — Я вот тоже думаю: погоним фашиста, вылечим всех раненых — как лягу спать. Дня на четыре. Нет, на пять!
— А потом? — когда она начинала говорить с такой внутренней задумчивой энергией, нельзя было не вовлечься.
— А потом на другой бок перевернусь, чтоб пролежней не было, и ещё недельку придавлю, — с той же мечтательностью, прикрыв глаза, проговорила жена. — Потому как ну куда я тебе такая нужна буду: старая, нервная, и вся в пролежнях?
— Вот и я думаю иногда — куда я тебе такой нужен? Старый, нервный, а геморроя нет только потому, что с июня и не присел лишний раз, — сочувственно вздохнул я.
— Ну, насчёт старого-то не греши, положим, — фыркнула она.
— Да ты глянь только на меня! — я обвёл себя руками. Вышло, кажется, убедительно.— Я ж в зеркало гляделся утром. Морщины, глаза красные, как у последнего упыря, и в кучу!
— Морщины мужика только красят, — поучительным тоном опытного военврача завела Оксана. — Глаза у нас, говоря откровенно, одинаково паршиво выглядят. И насчёт прочего соглашусь, сплошная польза от этой работы, одно здоровье так и прёт отовсюду, где у приличных людей шишки да узлы всякие!
С ней невозможно было спорить. Но я и не собирался. И за то, что она, кажется, была единственной, с кем можно было говорить не только о работе, но и по-настоящему по душам, был ей несказанно благодарен. И по этому же самому поводу терять её не хотел.
— Пойдём-ка, мать, воздухом подышим перед сном, для моциону, как ты говоришь. Манта́ мехового и муфты не бери, жемчугов не напяливай — за забор выходить не станем, так, вокруг корпуса послоняемся, — легко, как мне казалось, предложил я.
— Ну вот, опять в чёрном теле держит лебёдушку свою, деспот и сатрап!— обиженно вскинула голову стальная Оксана Пална. — Ни тебе манто с муфтою от нафталину проветрить, ни сундуков с самоцветами растрясти! Опять валенки?!
Она состроила невозможную гримасу, сочетавшую пренебрежение к плебейской обувке с жалостью к самой себе. Смотреть не это без улыбки тоже не было никакой возможности. Я встал, подавая ей ладонь.
— Эх, уболтал, чёрт языкастый, — притворно вздохнула она, легко поднимаясь.
Плетнёва из своего закутка смотрела на нас с доброй улыбкой.
— Вот такие пироги, Оксь. Поэтому за забор только со мной, Колей или Серёгой. Или теми, кого я или они приставят, — коротко обрисовав ситуацию, я завершал инструктаж.
— Вот же падлы! — в который раз прошептала жена. А я в который раз кивнул: «И не говори, ещё какие. И именно поэтому мы не станем давать им ни шанса, ни повода». — Выходит, они и тебя могут попытаться похитить?
Ох, тяжела ты, женская логика! Ты ей про то, чтоб одна за территорию не ходила, а она тебе — смотри, чтоб тебя самого не спёрли.
— Могут, наверное. Только больно хлопотно это, наверное, — пожал я плечами. — Вокруг меня постоянно бардак какой-то, заметный чересчур, и никак не меньше трёх-пяти чекистов.
— Никак не меньше полутора! — строго повторила она тот мой экспромт, когда я убеждал Моргунова в том, что нам срочно надо в «Окружной». И мы негромко рассмеялись, обнявшись крепче.
Морозец был вполне себе ощутимый, но я сразу опустил уши у шапки, а она ещё и платок поверх навязала — шофер царёвской полуторки наотрез отказался забирать подарок обратно. Видимо, очень уж красивой и довольной смотрелась в нём Оксана, после того, как прекращала лаяться. Я бы и сам не рискнул ничего забирать у такой женщины.
— Смотреть за нами будут ещё внимательнее, чем в Тамбове, Оксь. И, поверь мне, вообще не в наших интересах из-под того надзора сбегать, как гимназист от гувернёра, — тихо закончил я.
— «И в Летний сад гулять водил...» — кивнула она, давая понять, что образ оценила...
— Вот-вот. Но только это когда было? А то, как «легко бранить за шалости» могут эти товарищи, у меня вообще нет никакого желания проверять, — подтвердил я.
— Да ясно уж, вовсе-то за дуру не держи, — отмахнулась она.
— А за что можно, если не за дуру? — я прижал её покрепче.
— Ишь ты, разгулялся на ветру, — в серых озёрах заплескались знакомые и родные чёртики. — Проветрил голову? Вон, и глаз уж поживее стал, и морщин, кажется, поубавилось. И мысли в кои-то веки правильные посещать начали. За что, говоришь? А у нас с тобой, муж дорогой, справка от товарища Покровского имеется, коли позабыл! Потому— за что хошь, за то и держи! Имеешь полное право!
И она обхватила меня ещё сильнее, вытягивая шею.
Понятное дело, долго морозить молодую жену на Куйбышевских продувных ветрах я не стал, потянув её в тепло. Сделав вид, что не заметил двух фигур в маск-халатах в тёмных углах под стенами корпуса, и двух групп по три бойца, которые патрулировали периметр, двигаясь навстречу друг другу по кругу. Обещанные Игнатовым меры начали работать.
Но хватит ли их, и насколько их хватит, я тогда не знал.
— Николины! Ну где вы бродите! — звонкий голос Оли Войлошниковой сперва насторожил было, но как-то сразу было понятно, что зря. Она торопливо шла, почти бежала навстречу по пустому по позднему времени коридору, но по лицу было ясно — не за помощью и не с бедой. Глаза за очками аж сияли.
— Вовик там с Зинаидой Ивановной уж сготовили всё!
Так лютого усача, казака-хирурга, называла она одна. Раненые и половина персонала почтительно звали Владимир Олегычем, наши — Вовой или Владимиром. У неё же как-то удивительно нежно и по-домашнему выходило. А вот Зину, которая была лет на пять от силы старше, Ольга звала по имени-отчеству.
— Чего сготовили? — насторожилась Оксана. И втянула воздух как-то хищно. Принюхался и я. И шаг ускорил.
— От нашего стола — вашему, как он говорит, — непонятно пояснила Оля.
А потом мы дошли, хотя, скорее, добежали до столовой, и стало гораздо понятнее.
За столами, составленными в ряд, сидели начальник госпиталя, начмед Осипов и завхоз Хода́к, главная сестра Лидия Васильевна, и наши: Катя с Марусей рядком, деды, все четверо, с плохо скрытым предвкушением в семи глазах на всю их команду. С краю о чём-то негромко переговаривались Мальцев с Коркуновым. Большая выходила семья. А глядя на них иначе думать об этих людях не выходило.
— Ну вот, теперь все в сборе! Повечеряем — и на боковую! — одновременно и негромко, и как-то неоспоримо сообщила Зина, появляясь с кухни с подносами на каталке.
Довольный и какой-то возвышенно-хитрый Вова катил следом вторую. Белые вафельные полотенца скрывали что-то, дух от чего шёл умопомрачительный.
— Занять места! — скомандовал казак, ухарски подкрутив ус.
Оксана едва не рывком дёрнула меня за рукав, роняя на лавку. Кто-то заботливо пристроил на табуретки по паре досок, стянув их где-то верёвками, а где-то — лентой жгута, и по бокам длинного стола получились именно лавки, как на сельских престольных праздниках, образы которых откуда-то хранила Ванина память. Когда вся родня за столом, вкусно, весело, спокойно и беззаботно. Будто бы и нет войны…
— Так! С пролетарским приветом из Забайкалья! Встречаем! — Войлошников жестом профессионального фокусника сдёрнул первое полотенце. — Картошечка с ошурками! Дедовский рецепт!
Я, признаться, слово это слышал впервые. Когда из-под крышки поднялся густой пар, и из него Плетнёва с лицом аж благоговейным начала доставать и накладывать черпаком по тарелками разваристую картошку в мундире, со шкварками — удивился. Хотя, если вдуматься, что шкварки, что ошурки? Главное — вкусно же. А запах…
— Солянка забайкальская! Бабуля моя бигусом ещё прозывала, — не унимался казак, срывая второй полотенце со следующей кастрюли.
Но в ней, удивив всех, оказался не суп, а тушёная капуста. И, кажется, с тушёночкой.
— Да тихо ты, твою-то в бога, — сурово, хоть и смущённо скомандовал собственному же животу Ненашев. Середина седого плотника на презентацию забайкальских кулинарных достижений отреагировала гулким и каким-то заунывным даже не бурчанием, а стоном. Старики тоже работали круглыми сутками и, вполне возможно, могли какой-то приём пищи и пропустить в запале. И даже не один.
— И сладкий стол! — завершая, наверное, невозможную сцену, стащил Войлошников третье полотенце.
На подносе под ним обнаружился посыпанный сахарной пудрой хворост, который, правда, был представлен, как «казачьи крючья».
Завывать в животе стало не только у Кондратия Степановича.
— Ой, голова-то садовая! Сейчас! — Плетнёва сорвалась с места с такой скоростью, что тележки с едой, кажется, аж качнулись. Вова, во всяком случае, блюдо с хворостом точно придержал от греха.
— Вот!— она показалась с самоваром на вытянутых руках, и сияли они примерно одинаково, что двухведёрный гигант «с медалями», что зав пищеблоком. Надо, кстати, будет спросить у Оксаны потом, в какой должности приняли Зину, а то как-то всё не до того было.
— И вот! — когда самовар встал на, кажется, ахнувший стол, товарищ Плетнёва с видом хулигана, задумавшего каверзу, извлекла откуда-то из-за пазухи приличного объёма бутыль, в которой было что-то прозрачное, но не спирт и не водка. У содержимого оттенок был янтарно-зеленоватый. — Как она там, халя-баля твоя, Вов?
— Саган-дайля!— наставительно поправил её казак-хирург. — Только её там один листочек всего, больше-то вредно, уж больно сильна́. В основном-то на узике настаивали. Его ребята там, под Ладогой, ещё калганом называли, помню, а у нас все зовут «узик».
Оля стояла под его рукой, глядя мужу в глаза. Сам он торжественно и вполне довольно смотрел на стол, где по мискам и тарелкам уже расхватывали неожиданные кулинарные изыски. Хотя, кажется, чего там — картоха да капуста? Но подано всё было так, что и дурак бы понял, что это не просто ужин, а великий праздник! Оксана сглотнула жалобно, глядя на меня.
— Тосты после! Налетай! — скомандовал я, опять запоров всю субординацию.
Поделится в соц.сетях
