Товарищ военврач III
Аннотация
Он погиб, спасая раненого на поле боя — чтобы очнуться в таком же аду, но теперь 1941 года. Те же стрельба, взрывы, боль и кровь, только теперь в спину кричат не «Руки в гору!», а «Хенде хох!».
Рефлексы хирурга и бойца проходят проверку новым-старым временем: зажим - спасение своего, выстрел - смерть врага. Так начинается его новая старая Великая война.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущие книги этой серии:
Товарищ военврач II
Товарищ военврач
Рефлексы хирурга и бойца проходят проверку новым-старым временем: зажим - спасение своего, выстрел - смерть врага. Так начинается его новая старая Великая война.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущие книги этой серии:
Товарищ военврач II
Товарищ военврач
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Новое письмо
Козырев лежал на койке у окна, на свежем белье, за ширмой. Я вошёл, стараясь не шуметь, но он всё равно открыл глаза. «Триста сорок второй разведбат», подсказала память, почему-то голосом Зины Плетнёвой, «это тебе не у Пронькиных!». Оба глаза смотрели на меня ясно, осмысленно, не так, как иногда бывает после тяжёлых черепно-мозговых.
— Доброе утро, — сказал я, вставая рядом. Поводя перед ним указательным пальцем, трогая за предплечья, голени, ступни. Рефлексы были почти в норме, а для его травмы — более чем. — Как жив-здоров?
Он моргнул. Потом медленно, очень медленно поднёс правую руку к лицу и указательным пальцем коснулся губ. Подняв при этом бровь вопросительно и чуть насмешливо. Ту самую, под которой в складке века был шов, наложенный мной. Мимика сохранена, это отлично, но то, что когнитивные функции, кажется, тоже в порядке — вообще здорово.
— Говорить можно, но немного. Медленно и тихо, с долгими паузами. И сам следи за собой, как за раненым бойцом, как почуешь, что устаёшь — молчи, мы сами будем говорить. Понял?
Он прикрыл глаза, соглашаясь.
— Мироха… с Гаврей… приветы шлют… под Воронежем они.
Голос его был хриплым, едва слышным, и каждое слово давалось с трудом — будто он вытаскивал их, как тяжеленное, насквозь сырое деревянное ведро из глубокого колодца. Но слова были разборчивы, а смысл их был таким, что дышать тяжело стало даже мне.
— Живые… — ахнула за моей спиной Оксана.
— Зинка… просилась… не пустили… — продолжал Козырев с долгими паузами между словами.
— В Воронеж не пустили? — напряглась Смирнова, подаваясь вперёд.
— Не… на фронт… Она тоже... под В-в-в… — Козырев вздрогнул и замолчал. Глаза его закрылись, дыхание участилось.
— Тихо, Митяй, тихо, — Оксана склонилась над ним, её голос стал мягким, почти материнским. — Зинка тоже в Воронеже? Смотри: «да» — левой рукой дёрни, ко мне ближней, «нет» — правой. Понял?
Указательный палец на левой руке капитана согнулся и разогнулся, глаз он не открывал. Зина, Зинаида Ивановна, бой-баба и повелительница полевых кухонь, была жива и рвалась на фронт. И, зная её характер, глупо было сомневаться в том, что своего она не добьётся. Но пока — жива, где-то под Воронежем.
— Окс, десять минут, потом отдых, — шепнул я на ухо военфельдшеру. — Не перегружай.
Она кивнула, не оборачиваясь. А я вдруг почувствовал тонкий, едва уловимый аромат ландыша от её волос и шеи. Духи? В Тамбове нашла? Впрочем, думать об этом сейчас было не время и не место.
Я вышел из палаты, оставив их вдвоём, и направился в операционную. Впереди было три операции. Три работы, три живых человека, которых нужно было вернуть в строй.
Третьим был молодой сержант с осколочным ранением плеча — головка плечевой кости повреждена, сама кость сломана оскольчато, суставная сумка порвана, но нервы каким-то чудом оказались не задеты. Я собирал плечо по частям, как мозаику, фиксируя отломки спицами и проволокой, думая о том, как кстати были бы сейчас толковые слесаря. Винты, кольца, конструкции компрессионно-дистракционных аппаратов, прямо со всеми нужными размерами и выносками технической информации память выдавала исправно, как на экзамене по травматологии и ортопедии. Великий Гавриил Абрамович Илизаров придумает свой аппарат лет через семь-восемь, запатентует только в пятидесятом. До этого времени можно успеть спасти конечности, не превратив в инвалидов, сотням, если не тысячам.
Три работы — травма, гнойная и ожоговая — были проделаны успешно.
Раненые, как сказал когда-то Коля, получили второй шанс сдохнуть. Но не купили его, не добыли обманом, не поедут туда из-за того, что врач испугался подозрения в перестраховке, саботаже и нарушении инструкции о том, что восемьдесят процентов должны быть возращены в войска. Эти вернутся к строевой по-настоящему годными. А кроме геройской смерти тот же самый шанс предоставит им возможность дойти до Берлина, дожить до Победы. Гарантий в этом вопросе я дать, конечно, не мог, а вот шанс — мог. И в этом тоже была работа военного хирурга.
Я вспомнил героя старой книги Луи Буссенара, там был доктор по прозвищу «Обмани Смерть». И в нашей работе это, пожалуй, был единственный допустимый обман. Победить костлявую на длинной дистанции мы не могли, но на короткой, здесь и сейчас, в мою смену, в моё дежурство — каждый день. И мы делали это.
На крыльцо я вышел, чтобы перевести дух. Осенний воздух был прохладным, чистым, без привычных, забивавших нос запахов хлорки, крови и дерьма. Я стоял, втягивая его полной грудью, и чувствовал, как понемногу спадало напряжение, опускались плечи.
Скрипнула за спиной дверь. Слева встала Оксана, справа — Коля. Чарный молча сунул мне в руки кружку с чаем, горячим, крепким, сладким. Я обхватил железные бока ладонями, согревая пальцы. Октябрь только начинался, но уже холодало, а ночами и подмораживало, хоть и не так быстро, как на севере или в Москве. Вспомнился Саня Хватов, который всегда жаловался на то, что дома, в Омске, спокойно ходил в лютые морозы нараспашку, а в столице обязательно подхватывал простуду при смешных минус пятнадцати-двадцати. Кажется, ротный тогда сказал, что это из-за влажности. А в эту зиму, с сорок первого на сорок второй год, мороз будет ого-го какой...
— Отошли из-под Харькова, — сказал Коля, глядя куда-то сквозь старый клён. — Наши все под Воронежем.
— Галку с Ганкой Городинский забрал, — добавила Оксана. — В тылу теперь, далеко где-то. Я не разобрала точно где.
— Как поняла, о ком речь? — хрипло спросил я. Новость была настолько хорошей, что дышать снова стало тяжело. Те, кого я оставил в Харькове, кого считал обречёнными, живы и в тылу, под крылом профессора, при работе. Значит, шанс теперь был и у них.
Она приложила сложенные колечками пальцы к глазам, изобразив очки, и скривила губы, став действительно похожей на Бориса Михайловича Городинского. Потом без стеснения ткнула пальцем себе в грудь, показав другой рукой поочерёдно три и два пальца. А вслед за этой пантомимой потыкала указательным себе в скулы и в нос. Да, по этим параметрам девчата ей уступали, конечно. Насчёт второго и третьего номеров не знаю, разведке, конечно, виднее, но конопушки Ганны Нечипоренко я будто своими глазами увидел. Вот тебе и пообщались с капитаном разведбата молча, десять минут. Сколько новостей, и одна лучше другой.
— Хорошо, — выдохнул я. — Как он сам?
— Нормально, Вань. Чудо опять, но нормально. Сохранный, узнаёт, память рабочая. Спасибо тебе.
— Да не за что, Оксан. Сама же знаешь... — пожал я плечами.
— Знаю, — кивнула она. — Всем бы так свою работу делать. Тебе, Вань, в Москву надо, к Бурденке или самому товарищу Смирнову, в Главное военно-санитарное управление. — Она посмотрела на меня искоса.
— Не люблю Москву, — вырвалось у меня автоматически.
— Бывал? — тут же отреагировал Коля, не удивив.
— Не-а, парни рассказывали. Зимой холодно, летом пыльно, весной и осенью грязно, — равнодушно, как мне показалось, ответил я.
— Ну так это везде так, — кивнула Оксана.
— Не скажи, — я решил увести разговор подальше от собственной нечаянной промашки. — У нас в Минске знаешь, как здорово весной? А Смирнов, начальник ГВСУ, тебе часом не родня?
— А тебе Николай Угодник часом не родня? — ехидно отозвалась она. — Стала б я с вами там, за речкой, по кустам шарахаться, имея таких родственников!
— Это да, — почти хором согласились мы с Колей.
И замолчали все трое, глядя на то, как порыв ветра сорвал с клёна один из последних листьев. Красно-золотой звездой он полетел в сторону машин, кружась и переворачиваясь. Усатый Петров, стоявший у своей полуторки, поднял его, поднёс к лицу и глубоко вдохнул. А потом заметил наши взгляды с крыльца и помахал рукой, явно смутившись. Мы помахали в ответ, будто вместе с ним вдохнув аромат близкой осени. И наступавшей следом за ней страшной зимы. Но об этом снова никто, кроме меня, не знал.
— Иван Николаевич! — знакомый, но очень неожиданный голос долетел от ворот.
Я перевёл взгляд и увидел вчерашнего Толю Франта. Он шёл через двор — прямой, подтянутый, как царский офицер, но только в форме бойца РККА. Которая сидела на нём, впрочем, не хуже мундира какого-нибудь советника или там асессора — этих тонкостей и званий я не помнил. Трое таких же, в новеньких гимнастёрках, но со старыми физиономиями, не оставлявшими сомнений в их возможно крестьянском, но уж точно не рабочем бурном прошлом, держались чуть позади спокойно, только Стылый махнул рукой Коле.
— Добрый день, — удивлённо поздоровался я, сходя с крыльца. — Какими судьбами?
— Думал над вашими словами вчера, — ответил он, останавливаясь в двух шагах. — И не нашёл в них противоречия. Праздновать труса и давать врагу шанс на Победу, пусть даже бездействием, подло. Знаю, звучит громко и торжественно, — он поморщился, — но факт. Кликнул вот ребятишек. Многим по сердцу пришлись ваши слова. Скажи кому — не поверят: Толя Франт — в Красной Армии!
— Звучит как начало неплохого романа, — улыбнулся я. — Я бы почитал. Там наверняка несколько книг будет: «Подвиг Франта», «Франт — красный командир»…
— Выдумщик вы, Иван Николаевич, — улыбнулся он, и трое его спутников, не сдержавшись, захохотали, оскалив фиксатые пасти. — Но это даже мне самому больше нравится, чем «заключённый номер семнадцать-двадцать-три при попытке к бегству четырежды упал на штык товарища Иванова». Да и неспокойно стало в Тамбове. Ночью, говорят, облавы были…
— Что вы говорите? — я изобразил удивление. Не сильно стараясь, правда, но тут и зритель знал явно побольше моего.
— Сам поражаюсь! — подхватил он игру. — Мильтоны накрыли всю шайку расхитителей социалистической собственности, разом! А то, что главным там оказался один очень известный в городе «товарищ», удивило даже их. На рынке шепчутся — без чекистов не обошлось. Умеют же работать?..
— Какая познавательная история. Думаю, про неё тоже напишут. Может, даже в прессе, — задумчиво кивнул я.
— Лет через сто, — криво улыбнулся Франт. — Но не буду вас отвлекать, доктор. И спасибо. Как-то легче на душе, когда знаешь, что… что новое поколение может думать разумно и ответственно. Это воодушевляет.
Он протянул руку. Я пожал её, чувствуя, как его пальцы, сухие и сильные, сжимают мою ладонь. Крепче, чем вчера.
Мы расстались. Отделение уркаганов, а ныне бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии, двинулось к военкомату. А я стоял и смотрел им вслед, думая о том, как причудливо складывается жизнь. Вот тебе и кураж воровской, озорство блатное… Война на самом деле учит быстро. Даже тех, кто уверен в том, что знает всё куда лучше прочих.
После обеда, когда я сидел в ординаторской с Ильиной, Граниным, тоже военврачом третьего ранга, и другими, обсуждая схему предстоящей операции, дверь распахнулась, и в комнату ввалился Коля.
— Муртазина и Бойко взяли! Вывели с конвоем! От Митряшова тебе бумага, на, держи!
Он протянул запечатанный пакет. Я обвёл коллег глазами. Факт отправки товарищем майором госбезопасности персонального письма молодому доктору явно их, мягко говоря, озадачил.
— Да хорош в гляделки играть! — прервал мои мысли Чарный. — Там «Эмка» их у крыльца, водитель сказал: без ответа уезжать приказа не было.
Я вскрыл пакет. Внутри был один-единственный листок с коротким текстом:
«Иван Николаевич, благодарю за помощь. Пришла информация по вашему запросу, готов поделиться. Митряшов».
— По коням, Коль! - подорвался я. — Товарищи, вернусь — дорисую, расскажу подробнее. Время дорого, простите!
Никто из коллег-врачей вопросов не задавал, все нестройно прогалдели, что всё понимают и дождутся.
Кабинет Митряшова был именно таким, каким я его себе представлял по старым фильмам и книгам. Деревянные панели на стенах, массивная мебель, шкафы с бесконечными рядами папок вдоль стен, а над столом — портреты вождей. Сам Семён Трофимович выглядел усталым, довольным и напряжённым одновременно.
— Всех взяли, Ваня, у нас — всех! Севостьянов стреляться хотел, не успел. В Куйбышеве и Чкаловске тоже сработали чисто. В Челябинске до пальбы дошло, но тоже многих арестовали. Давно такого не было, серьёзная работа. Спасибо ещё раз!
Он вышел из-за стола, пожал мне руку и вдруг, совершенно неожиданно, обнял. Кажется, даже вполне искренне.
— По запросу твоему, — продолжал он, отпуская меня и возвращаясь за стол, — коллеги из Улан-Удэ отработали. Наши твою девочку, по той самой кукле её и опознали. Малышка молчала сперва, напугалась очень. А когда ей про маму Зину и доктора Николина сказали — заплакала, обниматься кинулась. Писать, говорит, уже почти научилась, дайте мне адрес их, только печатными буквами, потому что я читать пока не умею хорошо.
Он смотрел на меня внимательно, не мигая. А я смотрел на портрет товарища Сталина над его головой — с таким лицом, с каким глядели на него в кинохрониках ребятишки, благодарные за счастливое детство. Опасаясь, что, даже так, задрав голову к потолку, слёз не удержу.
— По фототелеграфу вот прислали, — Митряшов протянул мне лист бумаги. — Она, нет?
— Могу… забрать? — еле выговорил я, глядя на глянцевое изображение. С которого на меня смотрела худая, напуганная, но совершенно точно живая Алёнка, прижимавшая к груди новую куклу. На фоне плаката с каким-то космического вида поездом и картой СССР, с надписью «Транссибирский экспресс». Шрифт был рукописным и скорее угадывался, чем читался, да и резкость постоянно плыла, приходилось зло тереть веки. Но это точно была она. Живая.
— И ещё вопрос, Иван Николаевич, — голос Митряшова вдруг стал другим. — Тут из Москвы запрос пришёл необычный. Получили там письмо про какие-то чудо-лекарства. Отследили по штампам до Тамбова, досюда. Глянь. Ты не знаешь, кто мог бы такое написать из ваших, госпитальных?
Поделится в соц.сетях
