Товарищ военврач
Аннотация
Он погиб, спасая раненого на поле боя — чтобы очнуться в том же аду, но теперь 1941 года. Те же стрельба, взрывы, боль и кровь, только теперь в спину кричат не «Руки в гору!», а «Хенде хох!». Рефлексы хирурга и бойца проходят проверку новым-старым временем: зажим - спасение своего, выстрел - смерть врага. Так начинается его новая война.
Госпиталь в сельской школе, растерянный персонал, главврач-ретроград. Десятая палата, откуда выносят только вперёд ногами. Бывший майор, снова став сержантом, строит свой новый гарнизон.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Госпиталь в сельской школе, растерянный персонал, главврач-ретроград. Десятая палата, откуда выносят только вперёд ногами. Бывший майор, снова став сержантом, строит свой новый гарнизон.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Два военных лета
Кровь плеснула густо, сильной, тугой струёй, вырвавшись между пальцев, как змея. Хотя нет, змеи сухие и холодные, как смерть. А кровь горячая, живая, пальцы от неё скользят, а времени терять нельзя - при таком кровотечении у раненого секунд сорок в запасе.
Семь уже прошло.
Теперь восемь.
Руки делают всё сами. За тридцать лет многому научились, многое запомнили. За один только последний месяц попрактиковаться довелось вволю.
Жгут перетягивает ногу почти в паху, струя ослабевает. Как раз под напашник пуля вошла, всего пару сантиметров бы повыше - и мне работы бы не было. Но она была. Такая же реальная, как резкая боль за моей собственной грудиной, пульсирующая, нарастающая с каждым ударом сердца. Два инфаркта у меня уже было, там, в прошлой, мирной жизни, где рядом клиника и другие врачи, а не лес, кишащий противником. В котором я не имел права позволить себе умереть, не вытянув Саню.
Девять секунд.
Десять.
Нормально. Можно не так спешить.
Правая рука ныряет в укладку. Моя "аптечка" гораздо богаче, чем у остальных мужиков во взводе, я её сам собирал, не зная, что именно пригодится. С запасом брал.
Пригодилось уже всё, и не по одному разу. Одних зажимов у меня целый набор: Кохеры, Микуличи, "москиты". Но сейчас нужен Бильрот - пережать бедренную артерию. И пальцы сами вытягивают именно его.
Руки редко ошибаются. Остальной человек - часто, а руки хирурга работают без ошибок. Почти всегда. Потому что хирург цену своих ошибок знает гораздо лучше, чем кто-то другой.
- Держись, Саня, держись. Наши близко, слышишь - “птичка” жужжит? Это наша “птичка”, ведут нас, и парни сейчас будут, - я говорил негромко, сквозь зубы, понимая, что он вряд ли меня слышал. Но от этих слов, от этого знания легче становилось, кажется, даже мне самому.
- Руки у гору!
Голос раздался в тот миг, когда бранши почти закрепились. Смотреть на кричавшего мне было некогда - рана, пусть и гораздо меньше кровившая, была важнее всего остального. Но напряжение и, кажется, страх в "гэкавшем" из кустов я уловил не глядя. Продолжая делать свою работу. В чужой крови, от шлема до подошв "Бутексов".
- У гору руки, сука!
Ох, нервный какой. Аж с подвизгиванием каким-то получилось. Я и без тебя помру, судя по пожару в груди, ори-не ори, а Саню ты не получишь. И глаз я так и не поднял. Потому что смотрел, как переставала кровить рана. И это было главным. Поэтому смерти своей в глаза и не удалось заглянуть - опять чужую отгонял.
Короткая очередь. Нет - две, одновременно, но с разных сторон.
Удары в грудь, в шею и в лицо. И по мне, и по тому, кто только что визжал из кустов. Из-за моей спины по нему стреляли наши, а они не промахивались.
Вспышка.
Перед глазами снова нога. Правая, пробитая выше колена. То же самое слепое пулевое ранение бедра с поражением артерии и кости.
Только на той, что только что была под руками, была распоротая штанина, залитая кровью Эта плотная ткань защитного цвета совершенно точно не "мультикам". И на ногах бойца - не "Бутексы" и не "Ловы", а сапоги. Кажется, яловыми такие назывались.
Неожиданно. Но самое неожиданное то, что это юбка, и нога под ней точно не та. Но мозг это фиксирует как-то отрешённо, нехотя, занимаясь своим прямым делом: отдавая приказы рукам, следя за кровотечением. Которое я вроде бы только что уже останавливал.
Бильрот в руках другой. Мой был изогнутый, а этот прямой, таким сложнее. Но это сейчас не важно. Вот то, что со счёта я сбился, и сколько секунд прошло, не помню - важнее гораздо. И нужно торопиться.
- Хенде хох!
Да что ж такое-то, не дают работать доктору! Один "гэкает", второй вон вообще в немца поиграть решил? Или тут уже и колбасников с той стороны подогнали? Парни говорили, французы попадались, латышей много было, но немцев пока не встречали. Зажим тем временем закрепился. Можно убирать левую руку, большой палец которой почти целиком был утоплен во внутреннюю поверхность бедра бедолаги.
Другого бедолаги. Точнее, даже другой.
Тут же только что лежал Саня Хватов, сибиряк, омский. Крепкий, здоровый лось под два метра. А эта пробитая нога росла из щуплой девчонки в круглых очочках. Ровно оттуда, откуда ногам и полагалось природой расти. Со всеми прилагающимися деталями.
- Хенде хох, ду, русиш швайн!
И вот это "русская свинья" вдруг выбесило окончательно. Ах ты падла! В войну решил на войне поиграть?! Забыл, мразь, чем тогда всё закончилось? Так я могу напомнить!
Подмышкой у раненой девочки тусклым металлом серебрилось что-то, будто просясь в руки. Скользнув взглядом, узнал револьвер. Наган? Что же за старьё-то тут кругом? Но дарёному танку, как известно, в дуло не смотрят. И когда от кустов послышался звук шагов, а следом за ним лязгнул затвор, я знал, что нужно было делать, ничуть не хуже того, что уже сделал в ране.
Только там я спасал своего.
А эту тварь спасать точно не мне.
Перекат вправо, прямо с места, с колен, резко. Ох, и аукнется мне этот рывок в пояснице, если выживу. Но спина, видимо, решила на этот раз не подводить - кувырок вышел отличный.
И следующий за ним, назад, наискосок, прочь от серой фигуры с фыркавшим автоматом. И два выстрела, из положения "лёжа на спине". И оба - в цель.
Первая пуля попала в живот, сложив немца, рванув его самого назад, а ствол его автомата - вниз и влево. В печень, кажется, попал, повезло. Мне, не фашисту. Вторая пуля попала в центр грудины, чуть выше неё. И, судя по тремору конечностей, перебила спинной мозг. Вот теперь повезло и ему - отбегался. Теперь пусть греется в аду.
И навалилась тишина. Та самая, обманчивая, что приходит после близкой стрельбы и долго ещё гудит в ушах металлическим звоном. Я лежал на спине, наган в вытянутой руке смотрел в кусты, откуда мог появиться ещё кто-нибудь. Но не появился. Секунд десять я слушал лес, а лес слушал меня. Где-то далеко тявкнул пулемёт — короткой, неуверенной очередью, и снова всё стихло.
Подниматься не хотелось вовсе. Хотелось полежать и подумать, потому что подумать было о чём — долго, напряжённо. Вот только непонятно, с какого края начинать. А в трёх шагах от меня лежал человек с открытой раной. Артерию надо ушивать, а уже потом позволять себе роскошь шевелить мозгами. Если из кустов ещё кто-нибудь с автоматом наперевес не выйдет.
Я перекатился на бок, встал на одно колено, обвёл взглядом кусты. Вроде никого.
Только вот лес был не тот. Не "не тот", в смысле "другая лесопосадка", а вообще не тот. Посадка моя была молодая, реденькая, ясеневая, с подлеском из дикой малины, с высокой травой. Этот лес был старый, дубово-грабовый, со мхом на корнях, со звуками и запахами, которых до этого не было: где-то скрипел кузнечик, пахло пыльной, нагретой травой, конским навозом и пороховым дымом.
И даже пороховой дым был не тот. Привычный мне порох пах по-другому - суше, как-то "химознее", едва уловимо отдавая пластиком. А этот был жирный, серный, с дёгтярной ноткой. Такой я в последний раз нюхал в далёком детстве, в деревне у деда, когда тот вытащил из шкафа свою старую "Тулку".
Я закрыл глаза. Открыл. Лес остался прежним. То есть - не тем. А ещё сердце. Моё старое сердце, которое только что рвал третий инфаркт, стучало ровно и размеренно. Я не чувствовал пульса - так бывает только у здоровых. Что же произошло?
Так, ладно. С ума сходить будем позже. Я - врач, и у меня есть раненая. Вон лежит, дышит, живая. Беретка рядом с ней, внутри написано что-то. Для хозяйки, правда, она сейчас была явно не предметом первой необходимости. Девушка мелко и часто моргала, глядя в небо сквозь круглые стёклышки очков, одно из которых было треснутым по диагонали. Бледная. Ну так ещё бы - шок плюс кровопотеря. Но артерия зажата, кровило уже из мышечных ветвей, это терпимо, это не "сорок секунд запаса - и ты "двухсотый". Как она сюда вообще попала? Маленькая, худенькая, хорошо если восемнадцать есть, по виду-то совсем семиклассница. Поймавшая пулю в бедро.
- Лежи, - сказал я ей. По-русски, потому что на ней была старая форма Красной Армии, петлицы с "треугольниками", и она сама явно была нашей, судя по лицу и глазам. - Всё будет хорошо.
Раненая шевельнула губами. Не услышала, скорее всего, или услышала, но осмыслить пока вряд ли сумела. Шок - штука такая, не выбирает, кого глушить, военврача или новобранца. Из нагрудного кармана у неё выглядывала какая-то книжечка. Наклонившись, достал, раскрыл и поднёс к лицу, мимоходом удивившись, что зрение будто бы лучше стало. А потом удивился гораздо сильнее.
Это был комсомольский билет, а из него выпала бумажка, сложенная вчетверо. Оказавшаяся накладной, в которой значилось: “Младшему сержанту Горелик Светлане Павловне, старшему радиотелеграфисту радиовзвода 449-го горно-стрелкового полка 192-й горно-стрелковой дивизии. Выдано 6 (шесть) шт. АКБ. 27 июля 1941 года.”. И чья-то подпись.
Твою-то дивизию, и горную, и стрелковую... Я опустился на корточки рядом с девушкой, которая продолжала балансировать где-то между сознанием и забытьём. Там, куда я и сам отсюда попал бы с огромным удовольствием. Сороковые годы, мать моя! Такого же не бывает!
К собственному нагрудному карману рука поднималась медленно, будто шпалу тянула. И комсомольский билет, обнаруживший там, я разворачивал тоже очень неторопливо. И читал, глядя на фотографию незнакомого мне парня, тоже неспешно. Николин Иван Николаевич. Очень хорошо - ФИО мои. Рожа не моя, лес не мой, и дата рождения не моя. Много чего не моего, а вот ФИО - совпадают. Ну, хоть что-то. Надо бы ещё в сумочке через плечо посмотреть, вон у того, кто правее лежит - вдруг там тоже что-то интересное найдётся?
Фигура бойца, лежавшего ближе к деревьям, сомнений у меня, как у врача, не вызывала - не мой клиент. Пуля, а то и не одна, разворотила лицо и затылок так, что не то, что не спасти - не опознать даже. В планшете у него был порядок, как в аптеке - листочек к листочку. Не то, что в моей голове, где что-то грохало, жужжало и гудело, как гигантский улей в механосборочном цеху. Один из листочков, тот, что лежал ближе всего, оказался приказом. Отбитым на машинке - я такие в музеях видел. Затёртая по краям и в местах сгибов бумага была будто золой кое-где посыпана. Видимо, через копирку набивали. Господи, а это-то я откуда помню? Но буквы, игнорируя растерянность мозга, сложились в слова вполне уверенно:
"Командиру медико-санитарного батальона 192-й ГСД. К исполнению - начальнику санслужбы 449-го ГСП военврачу 3-го ранга Загорскому П. С. Развернуть полковой медицинский пункт 449-го ГСП в селе Перегоновка Тальновского района Кировоградской области, в здании сельской школы, к 18:00 15 августа 1941 года. Быть готовым к приёму раненых из всех частей дивизии и приданных частей корпуса, поступающих в район Перегоновки. Командир дивизии — полковник Степанов. Начальник санслужбы дивизии — военврач 2-го ранга..." И приписка карандашом: "Фельдшеру Смирнову А.И. и сержанту Николину И. Н. поступить в распоряжение Загорского П. С." с чьей-то размашистой, но незнакомой подписью
Подпись военврача была размыта. Печать - нет. Печать была самая настоящая — маленький круглый оттиск, с серпом и молотом, с номером дивизии, с тем характерным расплывом по краю, который бывает у штампов, шлёпнутых в спешке и без особого нажима. По таким штемпелям, я знал, можно было учить историю не хуже, чем по учебникам, знающим людям они говорили многое. Печати не врали. И глаза мне, кажется, тоже. Но верить в то, что вокруг - август сорок первого как-то не выходило.
Отлично. Просто замечательно. Я, старший радист и, вероятно, военфельдшер двигались лесополосой согласно приказа в какую-то Перегоновку. Но всё пошло не так. Совершенно не так всё пошло, отвратительно, прямо скажем. Поэтому Смирнов А.И. приказа не исполнит точно, и у Горелик Светланы Павловны есть шансы до Перегоновки не добраться.
Убирая лист бумаги обратно, заметил, что руки подрагивали. И это было вполне объяснимо. А вот то, что на тыльной стороне правой кисти не было привычного глянцевого шрама от старого ожога, объяснимо не было. Незнакомые родинки на другой руке тоже вызывали вопросы. Ответов на которые не было. Я потряс головой. Ладно, допустим. Раз логичнее и объяснимее приказа у нас ничего нет, то будем следовать тому, что есть. Но для начала надо разобраться с трофеями. Может, к тому времени прояснится в голове и перестанет жужжать.
- Мама… - прошептала старший радист Светлана Павловна. Девятнадцати лет от роду. Лежавшая без сознания в лесу, со жгутом и железкой в ноге. Где-то, где рядом, вероятно, была какая-то Перегоновка, а вокруг - август сорок первого.
Поделится в соц.сетях
Комментарии 3
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.