Товарищ военврач VI
Аннотация
Зима сорок первого года будет... разной.
Леденящий холод и опаляющий огонь продолжат проверять на прочность доктора Николина. Новые ранения и травмы, чужие и свои, знакомых и незнакомых - всё это мешает работе врача. Но цель остаётся неизменной - только Победа! Продолжаются уроки в школе Пирогова, один за другим идут эшелоны с ранеными. А ведь это только сорок первый...
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущие книги этой серии:
Товарищ военврач V
Товарищ военврач IV
Товарищ военврач III
Товарищ военврач II
Товарищ военврач
Леденящий холод и опаляющий огонь продолжат проверять на прочность доктора Николина. Новые ранения и травмы, чужие и свои, знакомых и незнакомых - всё это мешает работе врача. Но цель остаётся неизменной - только Победа! Продолжаются уроки в школе Пирогова, один за другим идут эшелоны с ранеными. А ведь это только сорок первый...
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущие книги этой серии:
Товарищ военврач V
Товарищ военврач IV
Товарищ военврач III
Товарищ военврач II
Товарищ военврач
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Посланец небес
— Курс тот же?! — только и успел я крикнуть вслед Деду, оказавшемуся неожиданно быстрым.
— Обратный!.. — донеслось, кажется, уже из подъезда.
— Вова, Оля — за мной! Окся, сиди дома, к окнам не подходить! — табуретка вылетела из-под вскочившего меня, треснувшись о стену. С задержкой в полсекунды, если не в четверть, так же треснулась с другой стороны в другую стену вылетевшая из-под Войлошникова.
— Сумка у двери справа! — крикнула жена.
Поблагодарить её я не успел, подхватывая за ремень санитарную сумку и вылетая на лестничную площадку. Где едва не впилился в Колю.
— За мной бегом! Можно быстрее! Трёх сестёр и двух санитаров со всем необходимым на угол Лесной и Петропавловской!
Это я кричал, сбивая дыхание, уже вслед рванувшему по Лесной санитарному казаку. Под топот за спиной казака и казачки, хирургов. Во обложили, донцы-удальцы и гураны-жёлтолампасники...
Но вспоминать о том, откуда я или Ваня знал про жёлтые погоны, лампасы и околыши забайкальского казачества и их прозвание в честь шапок из шкуры самцов сибирской косули я не стал. Вообще не до этого было на бегу.
В начале нашего переулочка сбавил темп, отмахнув руками Ольге и Владимиру. Можно, наверное, было перевести чуть дух. Пыхтящий потный хирург с трясущимися руками — совсем не то, что ожидает увидеть раненый до операции. После — по-всякому случается.
— Пояснишь, ёшки-матрёшки? — а вот казак, кажется, вообще не запыхался, в отличие от привалившейся к нему и буквально повисшей на руке казачки.
— Мухин — лётчик-ас. В прошлый раз... уронил нас... вон там, — отозвался я с паузами на вдохи и выдохи. Указав на место прошлой вынужденной посадки, если называть деликатно то падение, чудом не закончившееся кучей трупов.
— Ас? Уронил? — куда только девался прищур казачий. И у Ольги глаза чуть ли не больше очков стали.
— Так вышло, — не стал развивать тему я, глядя за тем, как из снятой секции забора, которая так и обеспечивала прямой доступ от вокзала до крыльца «четырёхсотого», выскакивали смазанные фигуры. Двигавшиеся очень быстро, но как-то странно, согнувшись, будто ожидая пулемётной очереди поверх голов.
Вопрос снялся, когда первая пара замедлилась, булькнула чем-то и пошла дальше быстрым шагом, а ветер донёс оттуда запах бензина. И совсем уж ясно стало, как днём практически, когда «рулёжные дорожки» или «посадочные огни» вспыхнули ярко, поднимая к чёрному ноябрьскому небу дёргавшиеся на ветру лепестки пламени. Зрелище стало ещё тревожнее, когда от госпиталя с гомоном показались фигуры в белых халатах, с сумками, скрутками и биксами.
— А шустро у вас тут, однако, — с уважением проговорила отдышавшаяся Ольга.
— Не говори-ка, — кивнул казачий хирург-кавалерист. А я смотрел на санитарного казака, что нёсся к нам.
— Две бригады готовы, с инвентарём и расходными, — выдохнул он хрипло, утерев пот только после того, как доложил.
Я кивнул, думая о том, что две бригады для одного раненого, пожалуй, многовато. Только в том случае, если на одну из них Женя Мухин не уронит, как говорит Зина, свой «ероплан».
— Коль, разведи их в разные стороны, — велел я Чарному, не поясняя. — Одну к северному углу, вторую к южному. И пусть пока с той, внутренней стороны забора стоят от греха. А лучше сидят…
— От… какого греха? — уточнил дёрнувшийся было бежать Коля.
— От кары небесной, — буркнул я, оборачиваясь. Думая о том, то если самолёт такой же, и повреждения в нём такие же, как в прошлый раз, то Женя вполне может его и в вокзал воткнуть, не дотянув досюда. Если ещё раньше не брякнется.
— Вань… — с тревогой и жаждой подробностей спросил Чарный, не дождавшись деталей.
— А? А… Там Женя Мухин летит. У него посадка отработана. Только место её мы пока не знаем, — пояснил я, как мог.
— Твою ма-а-ать… — фраза улетела в ночь под топот сапог. Я спорить не стал. Просто смотрел на юго-восток, вслушиваясь изо всех сил.
В прошлый раз мы летели с северо-запада. И я по гроб жизни буду благодарен гостеприимной и мягкой земле Тамбова за ту встречу-посадку. Гораздо хуже могло закончиться. Как-то сегодня выйдет?..
Шум далёких двигателей донёсся едва слышно — город оживал, несмотря на глубокую ночь. Гудели по улицам машины, хлопали двери, летели крики, в том числе матерные. Их, признаться, было больше — в таких ситуациях координировать действия сложными терминами выходит не всегда и не у всех.
— Группы перераспределил. Ждём, — выдохнул снова оказавшийся за плечом Коля. — Паршиво звучит мотор… — добавил он, вслушиваясь в небо.
— Мягко говоря, — согласился Вова.
Я, наверное, не так хорошо слышал, и совершенно точно не так хорошо мог определять по звуку характер работы двигателя. Поэтому молча вглядывался до боли, до рези в глазах, в ночное небо над городом. Надеясь, что если Березин обещал обратный курс, то я хотя бы смотрю в нужном направлении.
Звук поднялся на несколько тонов выше и оборвался. В облаке, которого до этого и видно не было, что-то полыхнуло, а потом донёсся раскат, будто громовой, только тише и гораздо короче.
— Не дотянет, — проговорил Владимир.
— Рот закрой, — не поворачиваясь к нему, сказал Коля.
Он был моложе годами и по званию младше, но усатый не стал ни скандалить, ни пререкаться, ни орать. Молча кивнул и продолжил смотреть на приближавшийся летучий костёр. Как и все здесь.
Со стороны вокзала, по курсу «примерно вдоль Лесной улицы», шёл на посадку самолёт. Хотя, скорее просто падал, хоть и не вертикально вниз — видимо, чем-то ещё удавалось пилотам удерживать планирование. И то, что это именно самолёт, стало ясно совсем недавно — сперва это был огонёк, потом получилось разглядеть, что между двух костров с чёрными хвостами начал проявляться-темнеть фюзеляж. Который с каждой секундой становился всё больше. Это не «пятый разведчик»…
— Всем в стороны от Лесной, бегом!.. — заорал я, когда понял, что Мухин в этот раз мог поразить размахом крыльев не только соседний забор.
Мы с Вовой, Колей и Олей остались стоять, глядя с тревогой на то, как стремительно снижался транспортный ПС-84. Такой же, в брюхе у которого взялся умирать товарищ «Иванов», такой же, который чудом посадил старший лейтенант Вадим Горелов, спасти которого тогда удалось благодаря великолепным чётким снимкам товарища Степанова. Оказавшегося недавно совсем не товарищем. И снимков теперь тоже можно было не ждать.
Снижение было неестественным: самолёт шёл с заметным перекосом в одну сторону, справа вырывались языки пламени, позади тянулся чёрный дымный хвост — сзади тоже что-то горело.
Запаса высоты не хватило. Машина тяжело перевалилась через крыши пристанционных складов и, теряя скорость, стала просто падать. Шасси видно не было. Пилоты сделали единственно возможное: выровняли машину и в последний миг как-то задрали нос, роняя её на брюхо.
Удар о мёрзлую, припорошенную снегом землю отдался у меня в ногах. Фюзеляж заскрежетал, вспарывая дёрн и промёрзший суглинок, поднимая их волной, расшвыривая куски в разные стороны. Самолёт несло по инерции прямо на деревянную избу на углу Лесной и безымянного переулка. Раздался удар и треск — правое горящее крыло врезалось в угол дома, разметало старые брёвна, которые вместе со стропилами и обломками крыла рухнули, погребая под собой мелькнувшие на миг светлые контуры белёной печки и какую-то домашнюю утварь. Дом вспыхнул мгновенно, как спичка — никогда такого не видел. Борт, лишившийся крыла, развернуло боком, и он остановился. Обрубок правого крыла и хвост продолжали гореть.
— Бегом!!! — Войлошников сорвался с места ещё раньше меня, едва только полыхнула изба.
От здания госпиталя, до которого от разорванной пулями или осколками морды самолёта оставалось метров триста, уже бежали люди, на бегу накидывая на плечи шинели, плащ-палатки, одеяла — кто что успел схватить. С некоторых, кажется, капала вода. Следом показались фигуры с вёдрами, двигавшиеся куда медленнее. Я краем глаза успел заметить, как двое забрасывали мёрзлой землёй и снегом догоравшую полосу «посадочных огней» — дорожку из бензина или керосина, указавшую Мухину путь с облаков на грешную землю. Один из них, сбросив гимнастёрку, накрыл пламя ею. До хвоста, и без того горевшего, оттуда было шага четыре, и оставшийся в нижней рубахе боец прикрывал лицо ладонью от жара.
Дым валил столбом. Трещали полыхавшие брёвна избы. Где-то внутри самолёта ещё рвались патроны. Но людей это не остановило.
Вова, прикрывая лицо рукавом, первым ворвался в распахнутую грузовую дверь самолёта.
— Носилки! — проорал он, закашлявшись.
— Здесь! — крикнул оказавшийся рядом Коля.
Времени не было. Не то, что лишнего — а вообще никакого. Внутри вздрагивавшего корпуса самолёта что-то грохало время от времени. Эта дрожь напоминала предсмертные судороги загнанной лошади. Должна была, наверное, навести на мысль о том, что в баках могло оставаться топливо, что упавший ПС-84 в любой миг мог рвануть, что рвавшиеся от жара патроны внутри могли зацепить. Но не навела.
— Два одеяла сюда, плащ-палатку поверх, — указал я место. Думая только о том, чтоб изба не прогорела быстро, потому что от неё было хоть какое-то освещение.
— Рванёт, Вань, — Коля, державший ручки носилок, выступил голосом разума.
Я ответил разуму коротко и нецензурно. Потому что к приличным словам картинка не располагала никак.
На брезенте носилок лежал мужчина возрастом крепко за пятьдесят. Он был без сознания, дышал слишком редко и слишком хрипло, лицо залито кровью, гражданская одежда пропитана тёмным.
И на левой ноге его был уродливый ортопедический ботинок.
Женю извлекли из кабины следующим. Он был в сознании, но правая рука висела плетью: осколок точно перебил плечевую кость, разорвал мышцы и, вероятно, повредил сосудисто-нервный пучок. Кровь толчками била из раны, Мухин, стиснув зубы, пытался зажать её левой рукой, но сил уже не было. Оля, поднырнувшая под руку санитара, мгновенно наложила жгут.
— Прости, Зинуша… Чарку выпить пока не могу, — прохрипел лётчик-ас, попытался улыбнуться, показав красные от крови зубы, и потерял сознание.
Плетнёва, стоявшая чуть в стороне, чтобы не мешать медикам, прижала обе ладони к губам и осела прямо на снег. Но это я тоже видел как-то неявно, даже не краем глаза, а будто бы и вовсе то ли ухом, то ли вообще затылком. Продолжая осматривать умиравшего хромого. А он умирал по-настоящему.
Травматический шок, внутреннее кровотечение, повреждение грудной клетки с критическим нарушением дыхания. Под распоротой и распахнутой рубашкой, мокрой насквозь, нашлось и входное ранение, на палец левее мечевидного отростка грудины. Рёбра точно сломаны. Но если судить по бледности, которую не скрывала даже густая копоть на лице, и вздутым венам на шее — это было вообще не самым страшным. Транспортировка в «четырёхсотый», даже на триста метров, точно добила бы его. Нужно было работать сейчас. Даже несмотря на то, что уже было очень поздно.
Пульс за сто двадцать точно, слабый. Исчезает на вдохе. Это «парадоксальное дыхание», когда кровь сдавливает сердце. Перикард, а возможно и миокард повреждены. Тампонада. Здесь таких даже под деревце не отправляли. Просто не успевали донести.
— Лётчика, Вань, — услышал я хриплый голос казака. Говорившего о том, что спасать надо Мухина.
— Сам. Найди Ильину, она поможет, — бросил я, вываливая прямо на плащ-палатку содержимое сумки.
— Разреши ассистировать, — попросил он неожиданно.
— Валяй. Коля, в полусидячее его, — не отрываясь от вороха инвентаря, велел я.
— Тоны сердца глухие, на вдохе пульса нет, — вытянув из уха один наушник фонендоскопа, доложила Ольга. А то я не знал…
— Триада Бека, острая тампонада сердца, — появившаяся привычка комментировать собственные действия снова дала о себе знать. — Высокое центральное венозное давление, отдалённые тоны сердца, снижение артериального.
Руки мои в это время подносили к раневому каналу длинную иглу.
— Но это же верная… — Шиханова не договорила. Видимо, в Сибири среди врачей тоже было не принято называть врага по имени.
— Посмотрим. Работаем, — игла, надетая на большой шприц, пошла под мечевидный отросток, почти под сорок пять градусов к коже, по направлению к левому плечу.
Я подтягивал поршень постоянно, следя за глубиной. И после прокола перикарда, который почувствовал пальцами, пошла жидкость. Тёмная, почти чёрная кровь. Шприцы подавал Владимир, один за другим — это было быстрее, чем выдавливать из одного и того же на подтаявшую под коленом землю и снова искать носиком иголку. Получилось эвакуировать из сердечной сумки около двухсот миллилитров.
— Наполнение заметно выросло, парадоксальный ушёл, — доложила Ольга, одной рукой прижимавшая мембрану фонендоскопа к груди, пальцами другой проверявшая пульс на сонной.
— Глюкозу пять процентов капельно сейчас и позже. Катя, Тамбол есть? — Белова стояла на коленях напротив, рядом с Вовой.
— Однопроцентный, — кивнула она, моментально доставая из пенала пузырёк. Знакомый, синего стекла. Молодец товарищ Зайцев, продолжал работать.
— Два кубика внутривенно. Кровь, первую группу. Тёплая есть?
— Да, делаю, — отозвалась она, разматывая одеяло, в котором оказалась эмалированная кастрюля, из которой на холодном ноябрьском воздухе шёл пар. В ней показались флаконы с донорской кровью, без этикеток. Наверняка схватила именно первую, которую можно было переливать всем остальным группам. Вот это я понимаю, научились.
— Давление сто на шестьдесят, — отчиталась Ольга, снимая манжету тонометра.
Я присмотрелся к раненому. Цианоз — синяя бледность — уходил.
— Положение при транспортировке не менять, нести полусидя, — Коля кивнул. — К Серафиме на торактомию.
Его ещё не успели поднять, когда из переставшей гореть хвостовой части самолёта начали выносить тела. Погибших было восемь: пятеро сопровождающих бойцов в когда-то белых, а теперь чёрно-красных маскхалатах поверх формы без знаков различия. Из грузового отсека и кабины достали экипаж. Второй пилот получил осколочное в голову, почти лишившуюся верхней части — выше бровей и ушей практически ничего не осталось. Бортмеханик, посечённый множеством осколков, в раздутой от впитавшейся крови лётной форме. Радист, молодой парень, с разорванной осколком шейной артерией, был, наверное, ещё жив, когда его вытащили, но умер на руках у санитаров прежде, чем успели наложить зажим.
Их бережно укладывали в ряд на брезент, расстилая сверху плащ-палатки. Те, кто делал это, сбросили ушанки прямо в грязь, смешанную с кровью, которая окружала самолёт.
— Жив?! — Березин, как с ним это часто бывало, появился будто из-под земли.
— Пока да, — кивнул я, глядя на то, как очередная плащ-палатка прятала от глаз живых стеклянные, мёртвые глаза паренька-радиста.
— В сознании? — Деда если и волновали покойники, то виду он не подавал.
— Нет. У него игла в сердце, обеспечивает отток крови, пока операцию не сделали. Бить по щекам и трясти нельзя, — на всякий случай показал я очевидное. Ну, мне очевидное.
— Серёжа, под особый контроль! — будто гавкнул он.
— Есть, товарищ майор госбезопасности, — отозвался Мальцев, появившийся, наверное, оттуда же, откуда и сам Андрей Ильич.
Раненый кашлянул, дёрнулся было, но пошевелиться ему не дали руки, мои, Коли и Вовы, зафиксировав положение тела. Но глаз открыть помешать ему мы не могли.
Прозрачно-льдистые, голубые, они моргнули два раза. Потом третий. И я прямо почувствовал, как под руками осторожно, незаметно, напрягаются чужие мышцы, одна за другой. Он оценивал собственное состояние. Значит, был в сознании.
— Guten Morgen, Herr Schultz! (Доброе утро, господин Шульц!) — в голосе Березина были торжество победителя и смерть. Смерти было больше, значительно.
— Das würde ich nicht sagen, Genosse Berezin. Und wie spät ist es jetzt? (Не сказал бы, товарищ Березин. А который час?) — хромой, названный Шульцем, говорил тихо, медленно. Ну, с двух-то кубиков Тамбола... Перед тем, как начать говорить, он покосился на длинную иглу, торчавшую из его груди, приклеенную пластырем к марлевым салфеткам и тампонам, чтобы не сбилась при переноске.
— Es ist fast drei Uhr nachts, (Почти три часа ночи) — Дед прищурился и будто бы даже уши прижал по-волчьи.
— Fast? (Почти?) — я не понял, что, но в водянистых глазах немца явно что-то мелькнуло.
— Es ist eine Minute vor drei, (Без одной минуты три) — сверившись с часами, ответил Андрей Ильич. Отведя взгляд от хромого на неуловимую долю секунды.
Улыбка на лице вытянутого с того света фашиста была неожиданной. Но такой злобно-торжествующей я, кажется, не видел ещё никогда и не у кого.
И тут раздался взрыв, далёкий, но явно мощный, а над крышами нашего протезного цеха, откуда тоже высыпала тьма народу, увидев и услышав приземление-падение самолёта, полыхнуло зарево вряд ли близкого, но явно очень серьёзного пожарища.
— Nun ist es aber wirklich ein guter Morgen! (А вот теперь точно доброе утро!) — оскалившись, произнёс немец.
Поделится в соц.сетях
