Товарищ военврач II
Аннотация
Он погиб, спасая раненого на поле боя — чтобы очнуться в таком же аду, но теперь 1941 года. Те же стрельба, взрывы, боль и кровь, только теперь в спину кричат не «Руки в гору!», а «Хенде хох!».
Рефлексы хирурга и бойца проходят проверку новым-старым временем: зажим - спасение своего, выстрел - смерть врага. Так начинается его новая старая Великая война.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущая книга этой серии:
Товарищ военврач
Рефлексы хирурга и бойца проходят проверку новым-старым временем: зажим - спасение своего, выстрел - смерть врага. Так начинается его новая старая Великая война.
Авторы: Олег Дмитриев, Валерий Гуров
Цикл: Товарищ военврач
Предыдущая книга этой серии:
Товарищ военврач
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Лесные тропы
— А неплохо обосновался, Митяй, — прогудел Тимофеев, когда мы вышли на полянку.
Точнее, на странного вида просеку, где над головами висели самодельного вида маск-сети, растянутые между живых растущих осин и измазанных землёй и сажей шестов. Слева тянуло кухней, и туда сразу же решительно направилась Зина. Алёна хвостиком тянулась за ней, волоча за пришитую руку свою куклу Лену, которая теперь щеголяла новым платьем из синих лоскутков, очень похожих по цвету на платок царицы кухонь, и новым лицом, которое ей нарисовал военный хирург. Так кукла стала гораздо меньше похожа на безликую смерть.
— Как учили, Гавря, — хмыкнул, поморщившись, Козырев.
— А с глазом чего?
— Да проезжали тут давеча одни меткие… На двух Ганомагах и трёх грузовиках. Я и глянул одним глазком, — потёр повязку капитан.
— Удачно? — покосился на него шагавший рядом Зинченко.
— Вполне, товарищ майор. Они нам военно-полевой госпиталь целый подарили. Посмертно, — оскалился тот. — Теперь вот лекарств всяких немецких — жопой жуй, я извиняюсь, приблуды всякой блестящей полно, а врачей нет ни единого. Сижу, как та собака на сене: сам не ам, и другим не дам.
— Запас кармана не дерёт, — пробурчал, ухмыляясь, Тимофеев. — У нас доктора наипервейшие, враз всё к делу пристроят.
Я молчал, чтоб не спугнуть удачу. Мало ли каких лекарств и инструмента нашёл там удачливый Козырев. И неизвестно ещё было, что ждало впереди. Не в целом, в глобальном смысле, а там, куда он вёл нас, огибая землянки, крытые дёрном, какие и с двух шагов особо не различить было.
В одной из них нашлось три стола, сколоченных из обтёсанных брёвнышек. На двух лежали раненые, один стонал. Третий стол оттирал от крови хмурый красноармеец. Серым фашистским кителем.
— Поменьше вам работы досталось, товарищ сержант, — вздохнув, с трудом выговорил капитан. Отвечать я тоже не стал.
— Катя, Галя — к ампутанту. Ганна, Маруся — растворы сразу, в обе руки, — то, что стонавший, с перетянутым обрубком-обрывком ноги потерял много крови, было ясно и при здешнем тусклом освещении. — Оксана, за мной.
Над тем, кто не стонал, уже стояли Зинченко и Козырев.
— Это же… — начал было Борис Наумович.
— Он самый. Третий день без сознания. До этого неделю стонал так, что… Сильно стонал, в общем. В атаку всех поднял, на танки. Такие слова нашёл, что ни один и не задумался — все из окопов высыпали. Остановили фашистов. А он вот пулю поймал, — негромко, отойдя чуть в сторону, чтоб не мешать нам со Смирновой, объяснял капитан.
— Душевные, наверное, слова были? — невесело улыбнулся Зинченко.
— А то. Вон, Окся их все до единого знает, — вернул улыбку, кривоватую из-за повязки, Козырев.
Оксана, вопреки ожиданиям, ни слова не проронила. Мы осматривали грудь раненого, и до того, как именно он получил ранение в грудь, нам не было никакого дела. Наше дело было привычным — не дать герою умереть.
— Пуля в позвоночнике, — негромко, как-то даже робко проговорил Козырев. — Врач наш, Андрей Палыч, сказал: не жилец. Мол, достать нечем, спинной мозг заденешь — и всё. А я всё не мог поверить. Он же молодой совсем, ему бы ещё жить да жить. Я его булавкой колол в пятку — он дёргается, чувствует. Значит, не всё же там перебито, да? Есть же надежда?
— Надежда есть всегда, — отозвался я. — А сам Андрей Палыч где?
— Да те вот, щедрые, но меткие, его и ещё троих из пулемётов скосили, — помрачнел капитан. — Справа, в ельничке они теперь. Навсегда.
Я молча откинул одеяло. Ноги раненого были неестественно бледными, с синеватым оттенком, какой бывает при нарушении иннервации. Сильной атрофии мышц не было, но и времени, выходит, не так много прошло. Провёл пальцами по стопам — холодные, но не ледяные. Кровообращение сохранялось, и это было главным. Легонько ударил по ахиллову сухожилию согнутым пальцем. Неврологический молоточек был бы очень кстати, конечно. А ещё рентген, томограф, операционная в кафеле и контрастный душ. И чтоб войны не было. Рефлекс отсутствовал, но это могло быть и из-за отёка. Спина раненого была обложена валиками из скатанных шинелей, чтобы обездвижить позвоночник. Покойный коллега Андрей Палыч своё дело знал хорошо, царство ему небесное и добрая память.
— Переворачиваем, — скомандовал я. — Оксана, голову держи, вы с капитаном — за плечи и за бёдра. Осторожно, как стеклянного. На счёт «три». Раз, два, три.
Он застонал, хоть и был без сознания. Входное отверстие пули находилось чуть левее остистого отростка третьего поясничного позвонка. Небольшое, аккуратное, как в аптеке. Я осторожно пропальпировал область вокруг раны, надавливая кончиками пальцев, прислушиваясь к ощущениям. Отёк был значительный, но сквозь него прощупывалось что-то твёрдое, не похожее ни на тело позвонка, ни на остистый отросток. Похоже, пуля вошла в него, расколов или расщепив, но не задев дужку позвонка. Если так, то спинной мозг действительно вполне мог и уцелеть, а паралич мог быть вызван сдавлением костными отломками и гематомой. Если мне не показалось, и если мои пальцы, наученные двумя жизнями, не врут. Не должны.
— Зонд, — голос, как всегда ставший жестче и глуше, только что эхо в землянке не создавал. Тишина стояла мёртвая, хоть мёртвые обычно и лежат. — Шёлк «четвёрку», иглы режущие, зажимы, с десяток. Салфетки, спирт, йод. И перчатки. У вас тут, в лесу, есть перчатки, товарищ капитан?
— Есть. Вот, — он тут же, будто ждал, протянул мне коробку, в которой лежали три пары тонких резиновых перчаток. Трофейных, уже знакомых мне, у которых серая резина была чуть толстовата на ощупь. Но это было гораздо лучше, чем ничего. В разы лучше, чем оперировать голыми руками, как приходилось не раз и не два.
Я натянул перчатки на вымытые и обработанные руки. Оксана уже подготовила операционное поле, выбрив участок на пояснице опасной бритвой и обработав кожу йодом — от поясницы до лопаток, широко, с запасом. Света керосинки, конечно, не хватало катастрофически. Ни тебе привычных бестеневых ламп, ни «налобника». Вместо них была пара ручных фонариков, трофейных же, на динамо-машинах. Я велел одному из бойцов светить прямо в рану, когда начну.
— Эфир.
Оксана положила марлю на лицо раненого, повёрнутое набок, прижала крепче и начала капать. Раз, два, три — счёт пошёл. Хирургическая стадия наркоза достигается обычно через минуту-полторы, но здесь, без мониторов, приходилось полагаться на дыхание, на цвет кожи, на реакцию зрачков. Я следил, держа одно веко приподнятым. Зрачок сузился, дыхание стало ровным, глубоким, «храпящим» — то, что нужно. Третья стадия, хирургическая, как по учебнику. Очень старому, раритетному, которому почти сто лет. Но по тем знаниям, что он содержит, всё равно можно работать. И нужно.
Первый разрез я сделал овалом, окаймляя входное отверстие. Кожа разошлась, обнажив фасцию, мышцы уже были воспалены по краям. Гнойное отделяемое, желтоватое, мутное, сразу же заполнило рану, и Катя промокнула его салфеткой. Запах стоял тяжёлый, сладковатый. Плохо, очень плохо. Значит, времени у меня ещё меньше, чем я думал. Если начнётся воспаление в спинно-мозговом канале, то вся моя работа будет впустую. Значит, нужно не допустить воспаления. Работа ради работы нужна администраторам от здравоохранения, но уж точно не хирургам. Нам всегда нужна работа ради результата.
Скальпель шёл глубже, раздвигая ткани. Кровь выступила каплями — мелкими, тёмно-вишнёвыми, венозными. Артерии здесь проходят глубже, в толще мышц, и задеть их я не опасался. Пинцет в левой отводил ткани, зажим в правой фиксировал кровившие сосуды. Доступ был неудобный, тесный — позвонок прятался в глубине, прикрытый сухожилиями и связками.
— Свет ближе! — повысил голос я. Державший фонарик вздрогнул и поднёс руку почти к самому разрезу.
Остистый отросток, расколотый почти надвое, показался сразу, как только я раздвинул мышцы. Пуля глубоко сидела в нём — тёмный кусок свинца, деформированный от удара. Я осторожно обнажил кость, убирая кусачками мелкие отломки. Звук стоял такой, что капитан госбезопасности, дёрнув небритым подбородком, отошёл подальше. Оксана подавала нужные инструменты без слов, без взгляда даже, по одному лишь ходу операции. За эти дни мы сработались так, как иные не срабатываются за годы.
— Пинцет пулевой, длинный.
Кольца сами наделись на мои пальцы. Я захватил пулю, чуть покачал, проверяя подвижность. Она подалась неожиданно легко, даже слишком. Медленно, очень медленно, как сапёр, я потянул её на себя. Простое, кажется, действие, почти такое же, как когда вытягиваешь занозу. Только неверное движение этой свинцовой «занозы» могло грозить раненому параличом ниже пояса. Пуля вышла с едва слышным всхлипом, и вслед за ней в рану пошла кровь. Эпидуральная гематома, давившая на спинной мозг, теперь нашла выход. Катя и Оксана быстро убрали её, осушив операционное поле. Спинной мозг показался в глубине раны, серовато-белый, пульсирующий в такт сердцебиению, но целый, не повреждённый.
— Твою-то за ногу, — выдохнула Оксана. — Жить будет! И ходить будет!
— Будет, — подтвердил я, не отрываясь от работы. — Если не загноится, если дренаж не вывалится, если сердце выдержит. Слишком много пока этих «если», чтобы загадывать. Но операцию мы закончили, шьём.
Я наложил швы на мышцы, на фасцию, на кожу. Послойно, аккуратно, как тысячу раз до этого, собрал ткани, оставил резиновый дренаж, присыпал рану стрептоцидом из трофейной же баночки. Выпрямившись, чувствуя, как ноет спина, затёкшая от долгого стояния в неудобной позе, стащил перчатки.
— Всё. Теперь наблюдаем, — я потёр глаза тыльной стороной ладони. — Если в течение суток не затемпературит выше тридцати восьми, если дренаж будет работать нормально, и не начнутся судороги — можно считать, что выкарабкался.
— А ноги? — тихо, с затаённой надеждой спросил Козырев.
— А что ноги? Вон они, обе налицо. На месте, то есть. Если на то место больше приключений не найдёт — есть все шансы, что он у тебя на свадьбе спляшет, товарищ капитан. Пуля в кости была, не в спинном мозге. Отёк спадёт, гематома рассосётся, будем смотреть, говорю же.
— Спасибо, товарищ военфельдшер, — голос Козырева дрогнул.
— Не за что, — я покачал головой. — Одно дело делаем. Благодарить будешь, когда он на своих ногах выйдет отсюда. А пока — полный покой. И антибиотики, хоть какие-нибудь. У тебя, говоришь, много всего?
Он, не сводя с меня восторженных глаз, протянул картонную коробку, в которой лежали ампулы с надписью «Eleudron». Растворимый сульфаниламид, немецкое изобретение, которое наши потом назовут стрептоцидом красным. В моём времени такие уже не использовали, появились куда более эффективные средства, но тут это было спасением. Я велел Оксане развести с физраствором и уколоть. Шансов становилось ещё больше.
А потом вышел из землянки, выпрямившись и выгнувшись назад с наслаждением. Потянув носом прохладный, чуть островатый на вкус, лесной воздух. Ночной сентябрьский лес молчал, будто таился. Где-то вдалеке, на востоке, горизонт был затянут багровым вспыхивавшим время от времени заревом, подсвеченным снизу мерцающими отблесками. Горел Донбасс. Горели заводы, шахты, города, которые я помнил по картам другой войны. Но я ничего не мог с этим поделать, кроме одного: делать свою работу. Профессионально, качественно и оперативно, как учили.
У костра сидели Зинченко с Козыревым и Зиной. Оксана осталась в землянке с ранеными, Катя тоже была там. В соседних другие медсёстры перевязывали остальных. Возле костра, у бедра Зины, пристроилась Алёна, закутанная в чью-то гимнастёрку. Она не спала, сидела и смотрела в огонь, на пляшущие языки пламени, гладя по голове свою куклу, что-то нашёптывая ей.
Я опустился на чурбачок рядом с капитаном, чувствуя, как наваливается усталость
— Угощайся, — Козырев протянул мне кисет. — Самосад, забористый. Хорошо нервы успокаивает.
— Спасибо, не курю, — покачал головой я. — Не научился как-то.
— Ну и правильно, — он кивнул, пряча кисет в карман галифе. — Мне Зина вон такого понарассказывала про тебя... И про то, как вы через Днепр перескочили, и про Горбатюка… Я знал Степана Марковича, хороший был командир. Как ты его да Привалова от смерти увёл.
— Недалеко, выходит, увёл, — хмуро ответил я, глядя в огонь.
— Ну так тут война, — тихо, но веско проговорил Зинченко. — Не ты их убил, военфельдшер. Не ты, а фашист. И даже не думай винить себя в том, что не смог разорваться. Ты ещё сотни людей на ноги поставишь.
Я промолчал. Что тут было говорить? Правильные слова, нужные, воодушевляющие даже. Но мёртвых они не воскрешали, безногим и безруким конечностей не отращивали.
Девочка у костра вдруг подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у неё были серые, как у Оксаны, только светлее, прозрачнее будто. Она больше не плакала. За всё время, что прошло после бомбёжки, не уронила ни слезинки, только морщины на гладком личике, что я запомнил в Перегоновке, стали глубже. Взрослый взгляд серых глаз и борозды на лице, не детские на детском. Война быстро учит, быстро и безжалостно.
— Дядя доктор, — произнесла вдруг она тихо, но отчётливо. — Мама говорила: кто с огнём играет — тот сгорит. А фашисты играют с огнём. Значит, они сгорят, да?
— Да, — сказал я, глядя в это лицо, на котором застыло выражение, какого не должно быть у семилетних. — Обязательно сгорят.
— И мама вернётся?
Я не смог ей ответить. Козырев и Зинченко оба опустили глаза. Зина, громогласная и всегда уверенная в себе женщина-монумент, судорожно вздохнула. Мы знали правду о том, что мать Алёны осталась в Перегоновке, а старшая сестра — в Шульговке. И что они, вернее всего, не вернутся. Но сказать об этом ребёнку было выше наших сил.
— Мама, — сказал я медленно, подбирая слова. — Будет радоваться, что ты жива. Что сидишь с нами у костра, что у тебя есть Лена, и что ты будешь жить дальше. Это самое главное для неё.
Алёна помолчала, моргая своими чистыми серыми глазами-звёздами. А потом прижала куклу к себе, уткнулась в неё лицом и затихла. Будто пытаясь спрятаться от мира, в котором больше не было мамы.
Рассвет проступил неожиданно, словно кто-то поджёг на востоке край тёмного одеяла, под которым мы прятались всю ночь. Небо налилось сперва жемчужно-серым, как спинной мозг, потом розоватым, как препарированная кость, а потом и алым, будто плеснула из артерий кровь нового дня. Я снова сидел у костра, подбрасывая ветки. Вышел недавно, ухватил целых полтора часа сна, и теперь дул в кружку, поданную кем-то из партизан, и думал. О том, что будет дальше: о боях за Харьков, о блокаде Ленинграда, о Сталинграде, до которого ещё почти год. Понимая, что знание будущего — не лекарство, не спасение. Потому что знал, сколько людей погибнет, но не мог ничего изменить. Мог спасать только тех, кто рядом, тех, кого сама смерть положила ко мне на стол...
— Николин! — голос Зинченко вырвал меня из оцепенения. — Идём, разговор есть.
Он стоял у входа в землянку, рядом с которой по осине змеились наверх, сквозь маск-сеть, какие-то провода. Вокруг него стояли и Мирон с Гаврилой, и капитан Козырев.
Борис Наумович протянул мне листок. Это была радиограмма, перехваченная партизанами, текст был отбит на трофейной машинке, с характерным немецким шрифтом, который я уже научился разбирать без труда, даже на паршивой бумаге.
«6-я армия Рейхенау форсирует Днепр в районе Кременчуга и Днепропетровска. Сопротивление противника незначительное. Группа армий "Юг" развивает наступление в направлении Харьков — Курск. Конечная цель — Москва».
Я поднял глаза от бумаги. Хмурые лица мужчин, восемь глаз, смотревших на меня в будто в ожидании реакции. Нет, семь — веко, развороченное касательным ранением, я вчера Козыреву собрал, но вот видеть тем глазом он начнёт ещё не скоро.
Я помнил, что Харьков падёт через месяц, что Донбасс будет оккупирован, что немцы пойдут к Курску, к Воронежу, к Сталинграду. Москву не возьмут, их остановят на подступах к столице. Но сколько людей поляжет до этого, сколько крови прольётся на этих бескрайних полях, если на этом крошечном участочке от Умани до Краснограда уже остались лежать десятки тысяч советских бойцов?
— Товарищи командиры, — сказал я наконец. — В лазарете партизан ещё двенадцать раненых. Трое «тяжёлых», двое «средних», остальные — «ходячие», но им необходима хотя бы минимальная обработка. Я понимаю, что каждый день без движения — это огромный риск. Дайте мне трое суток. Я поставлю их на ноги. А потом мы выдвинемся на восток, единым отрядом, вместе. Соединимся с частями Красной Армии или будем пробиваться к линии фронта. У Козырева есть бойцы, и их будет больше. У нас есть врачи и медикаменты. Это та самая связка, которая способна сейчас совершить чудо. Ещё одно. Я так думаю.
Майор с капитаном переглянулись. Посмотрели на старшин, которые кивнули одновременно, как по команде.
— Добро — помолчав, ответил Зинченко. — Но учти, Николин: немцы, полицаи, ещё какая-нибудь сволочь может нагрянуть в любую минуту. Прямо сейчас. Ты готов к бою? И к тому, что спасёшь не всех?
Я посмотрел на запад, где за лесом, за Днепром, за сожжёнными сёлами уходили к облакам столбы дыма. Где полыхали нивы, где рушились города. И где, невидимые отсюда, но от этого не менее памятные мне, лежали те, кого я спасти не сумел. Не успел. Не смог.
— Готов уже... давно, товарищ майор, — ответил я, едва не сказав про «тридцать лет». Сам удивившись тому, как ровно прозвучал мой голос. — Моя война — она каждый день. На этой просто больше работы.
Я развернулся и пошёл обратно к землянке, где на месте вчерашнего ампутанта уже ждал новый пациент, красноармеец с осколочным ранением грудной клетки, дышавший тяжело, со свистом, у которого из раны при каждом булькающем выдохе пузырями выходила розовая пена. Оксана уже готовила инструменты, Катя раскладывала бинты, Ганна разводила раствор для обработки. Обычная работа, привычная. Моя.
Ничего другого у меня, если вдуматься, никогда и не было. Ни здесь, в этом страшном сентябре сорок первого, нагрянувшем вслед за таким же страшным августом. Ни тогда, в моём времени, где я погиб под пулями, спасая Саню Хватова. Только работа, только знания и собственные руки, которыми ещё можно было кого-то вытащить.
На востоке разгорался новый день сентября 1941 года. Где-то там, за ним, за этим днём, за этими огнём и дымом, лежали Москва, Сталинград и Берлин. Все те города, через которые советским бойцам ещё только предстояло пройти.
— Скальпель, — сказал я, протягивая руку.
Оксана молча вложила его мне в ладонь.
Поделится в соц.сетях
