Укротитель Драконов VII
Аннотация
Я — зоопсихолог с двадцатилетним стажем. В прошлой жизни я лечил волков и тигров, которых искалечили люди. В этой жизни я — «отвергнутый» подросток в мире, где земля парит в небесах, а внизу кипит смертельная Мгла.
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.
Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов
Предыдущие книги этой серии:
Укротитель Драконов VI
Укротитель Драконов V
Укротитель Драконов IV
Укротитель Драконов III
Укротитель Драконов II
Укротитель Драконов
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.
Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов
Предыдущие книги этой серии:
Укротитель Драконов VI
Укротитель Драконов V
Укротитель Драконов IV
Укротитель Драконов III
Укротитель Драконов II
Укротитель Драконов
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Круг только что оставил за мной дом и малого. А малого дома уже не было: следы Сухаря, которые показал мне Кар-Рох, уходили в разобранное Горло, вниз.
Айра так и осталась стоять с чашкой. Пар от неё сносило ветром мне в лицо, и я обошёл её боком, чтобы не задеть локтем. Ясень поднялся с меха и пошёл за мной, ни о чём не спрашивая. Вокруг разговаривали люди семи очагов, у соседнего костра кто-то смеялся, человек Белого Крыла сворачивал мех и ругал примёрзший ремень. Кричать здесь про северную ограду было нельзя. О Горле за пределами семьи не говорят. Мальчику этот запрет вбили раньше, чем научили держать нож, и сейчас он сработал у меня раньше страха.
Дед стоял у нашего родового камня и слушал Торвина, который что-то считал ему на толстых пальцах. Рэн держался в двух шагах за спиной отца, как простоял весь Круг. Я подошёл вплотную и наклонился к дедову плечу.
— Дома беда, — сказал я так, чтобы слышал только он. — У северной ограды.
Старик головы не повернул. Лицо застыло. Костяная кисть на меху перестала двигаться. Торвин замолчал на полуслове, посмотрел на нас обоих и отступил. Деду хватило слова «северной». Что лежит у северной ограды за старым кормовым навесом, он знал лучше меня.
Торвин ушёл к своему камню, и дед наконец посмотрел на меня. Я собирался сказать коротко и по делу, а вышло совсем не так.
— Малой ушёл, — сказал я. — Кладку разобрали, камни лежат снаружи. Каменный мне показал. Следы идут в Горло, вниз. Я его почти не слышу, дед. Он где-то там, и я не знаю, что с ним.
Дед молчал. Я сглотнул и заставил себя договорить то, что крутилось в голове с той минуты, как холод прошёл мне грудь насквозь.
— Ночью у меня в жилах стучало. Три раза, а четвёртого не было. Тот же счёт Кайров грозовой услышал над седловиной, прежде чем там пропали ветер и звук. Три удара, и четвёртый обрывается. А сейчас, после Поля, четвёртый дошёл, и малой сразу ушёл. — Я перевёл дух. — Если та тишина над седловиной кого-то искала, то искала его. Теперь нашла. Тогда ей там держаться незачем, она могла сойти. Те двое из звена Кайра до сих пор на карнизе. Если они живы, их можно забрать сейчас, пока там открыто.
Говорил я сбивчиво, перескакивал с одного на другое и сам это слышал. О двоих на карнизе я подумал во вторую очередь, и от этого было стыдно. Но врать себе я не стал: в голове сидел малой.
Дед перевёл взгляд мне за плечо, на Ясеня.
— Возьму двоих наших, — сказал брат. — Тех, что с нами на Круг прилетели. Звери у них свежие, утром не летали.
— Смотрите сверху, — сказал я. — Не садитесь, пока ветер не шевельнётся. Если увидите, что снег висит в воздухе, сразу поворачивайте.
Ясень коротко кивнул. Спорить он не стал, значит, и сам думал о том же.
Рэн шагнул ближе. Он стоял рядом и слышал всё.
— Ты в этом уверен? — спросил он.
— Нет.
— И всё равно отправляешь брата туда, где лёг Кайр.
Ясень открыл было рот, но отец смотрел на меня, и брат промолчал.
Отец сказал это при Ясене, и брату теперь лететь с этим в голове. Только отправлять его молча, будто там безопасно, было бы враньём.
— Сверху и не садясь, — сказал я. — Если я ошибся, они развернутся и потеряют полдня. Если я прав, а мы будем ждать, те двое на карнизе потеряют больше.
Рэн помолчал. В ночь, когда сорвался Кайров грозовой, он отказался поднимать Тхар-Гхора к седловине вслепую. Сейчас он, похоже, взвешивал то же самое заново.
— Скажу Ивве, что мы уходим, и отвезу вас с Айрой домой, — сказал он деду. — Потом пойду к седловине и встану над звеном. Если тишина ещё там, Тхар-Гхор почует её раньше людей.
Молчун стоял у края площадки, рядом с Саар-Граем и Рогданом. Я поймал его взгляд. Немой положил ладонь серому на шею, кивнул на Рогдана, потом показал на дорогу вниз и постучал себя по сапогу. Я понял так: сначала они с Рогданом устроят серого, а потом он дойдёт до дома пешком. Я кивнул ему и пошёл к спуску.
Звериный круг лежал под площадкой Совета, широкий уступ, куда старшие сводили драконов, пока люди говорили. Общая дорога огибала ступени и спускалась к нему петлёй. Я шёл быстрее, чем следовало, держась ладонью за камень на поворотах, и уже на второй петле услышал крик.
Шаэ-Раах лежал у общей поилки, длинного каменного корыта, вырубленного в скале. Воду в него натаскивали из ледяной трещины выше уступа, и к нему сводили зверей всех очагов. Сейчас у корыта стояла толпа молодёжи, а в середине толпы трое крепких парней били мальчишку.
Знак на их рукавах я узнал сразу, круглый камень Каменной Жилы. У мальчишки на рукаве были нашиты три косые черты Ветряных. Лет двенадцати, тонкий, светловолосый, он закрывал голову локтями и не падал.
— Твой дед наших за камень отдавал! — орал самый широкий из парней, загоняя его спиной к корыту. — Твой! Первая черта везде его!
Больше мне объяснять не требовалось. Вчера я сам выложил на чашу костяные бирки отвергнутых, и почти на каждой первым стоял знак Ветряных. Значит, мальчишка был из дома Вейра.
У дальнего конца корыта рвалась с привязи молодая виверна, бурая, с тонкой шеей и короткими крыльями. Её ремень был затянут на кольце в камне, мальчишка, видно, привёл её к воде. Когда хозяина начали бить, она перепугалась и заметалась, а метаться ей было некуда: справа камень, слева корыто, а над корытом пил Шаэ-Раах. Виверна хлестнула хвостом по воде, окатила грозовому морду и щёлкнула зубами у самого его носа. Для взрослого грозового это был вызов. У Шаэ-Рааха встал гребень, между пластинами побежали голубые искры. Он стал подбирать под себя лапы, не сводя глаз с мелкой наглой твари. Ещё немного, и звери сцепятся, а когда сцепляются драконы, люди рядом уже ничего не решают.
Кричать я не стал. Громкий голос для зверя всегда угроза, а для зверя, который и так на взводе, вдвойне. Я протиснулся между людьми, встал боком между грозовым и виверной и положил ладонь на синюю шею, пониже гребня.
— Тихо, хороший, — сказал я низко, почти на гуле. — Тихо. Она маленькая и дура. Это не твоё.
Шаэ-Раах повёл на меня глазом. Искры по гребню бежали ещё секунд пять, потом погасли, и пластины легли. Виверна у меня за спиной продолжала шипеть, но реже. Резко оборачиваться к ней я не стал: спокойная спина пугает зверя меньше, чем чужое лицо. Медленно повернулся к парням.
— Рядом с вами два дракона, — сказал я ровно. — Ударите ещё раз, разнимать будут они.
Драка встала. Двое парней сразу отступили, оглядываясь на виверну. Третий, самый широкий, развернулся ко мне.
Он был года на три старше меня, крепкий, с серой каменной пылью, въевшейся в кисти. Кулаки у него были сжаты, а руки тряслись. Глаза стояли мокрые. Злости в нём было на донышке, а под ней страх и горе, которые наконец нашли, кого ударить. Таких зверей я видел у вольеров десятками. Людей тоже видел.
— Ты же сам их вынес! — Голос у него сорвался. — Бирки! Мила моей сестрой была! Ты её имя при всех читал! Ты за нас или за них?
Я вспомнил ту бирку. Мила из ветви сестры Торвина, три тишины, отдана за камень, через год умерла в Клане на юге. Весть привёз торговец солью. Я читал её имя вслух при семи очагах и не дал голосу дрогнуть, потому что иначе не дочитал бы до конца.
— Я их вынес, чтобы больше никого не отдавали за камень, — сказал я. — Бить его я не просил. Ему лет двенадцать. Он твою сестру за камень не провожал.
Парень открыл рот и закрыл. Посмотрел на мальчишку, потом снова на меня. Товарищи уже тянули его за рукав. Он выдернул руку, сплюнул в снег возле моего сапога и пошёл прочь, ни разу не оглянувшись.
Мальчишка поднялся, держась за край корыта. Губа у него была разбита, кровь стекала на подбородок. Он вытер её рукавом, посмотрел на рукав, потом на меня. Правый глаз он щурил, и я не сразу понял, кого он мне напоминает. Вейра. Старик так же смотрел на людей, целясь одним глазом.
— Это твоя кожа всё начала, — сказал мальчишка и сплюнул кровь.
Кожей на плато уже называли старый свиток, с которого я читал Кругу полную строку Песни Начала. Обидно не было. Было паршиво: в двенадцать лет он сказал ровно то, что завтра скажет его дед, и спорить тут было не о чем. Я зачерпнул с края уступа горсть чистого снега, слепил комок и протянул ему. Он посмотрел на снег с подозрением, будто я мог сунуть туда камень, потом всё-таки взял и прижал к губе.
По дороге к поилке уже спешил человек с нашивкой хранителей общей земли. Вчера он стоял на Круге за спиной Рогдана. Я пошёл ему навстречу.
— Это ваша земля, — сказал я. — Разберитесь сами, пока старшие не увидели.
Он хмуро оглядел корыто, мальчишку со снегом у рта, спину уходящего парня.
— Разберёмся. — Он сдвинул шапку на затылок и кивнул парню вслед. — Хорт это. Брат той самой Милы. А малой — Сив, Вейров внук.
Сив, значит. Внук Вейра с разбитой губой у общей поилки, наутро после того, как Круг поднял камень. Бирки вынес я, и делать вид, будто это не так, было бы глупо. Я запомнил имя, запомнил Хорта и то, как тряслись у него руки. Это теперь тоже часть моей жизни.
Вокруг стояла молодёжь трёх очагов, Жилы, Ветряных и Белого Крыла, и все смотрели на меня. Говорить им я ничего не стал. Подошёл к Шаэ-Рааху, перекинул поясную петлю через нижний ремень сбруи и затянул.
Пряжка зашла с первого раза. Я подёргал ремень, проверил узел и только тогда заметил, что пальцы не дрожат. Час назад, доедая лепёшку у стены Круглого Дома, я всерьёз прикидывал, хватит ли у меня сил на эту петлю. Утром на подъёме с Поля я цеплялся за локоть Ясеня, ночью Молчун держал пальцы у меня на запястье и считал, как бьётся сердце. А сейчас я разнял драку, успокоил грозового, затянул ремень, и колени ни разу не дрогнули. Тело приходило в себя быстрее, чем я успевал за ним следить.
**
Шаэ-Раах ушёл с уступа вниз, в пустоту, и сразу поймал поток. Меня вдавило в седло, потом подбросило. Я ждал знакомого: ветер начнёт выламывать меня из сбруи, сердце собьётся, перед глазами поплывут пятна. Ничего этого не случилось. Я сидел в чаше всадника, в ложбине между лопатками, держался коленями, а поясной ремень висел свободно и никакой работы не делал.
Впервые за неделю тело не приходилось уговаривать.
Сначала я решил, что это Горечь. Только Горечь грела, толкала вверх, стучала в висках, а сейчас ничего не толкало и не стучало. Было ровно, как у здорового человека. Окно всплыло само, стоило мне об этом подумать.
[ЗАКАЛЁННЫЙ: 3-Й КРУГ — ЗАКРЕПЛЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО]
[«Серая кожа»: адаптация зрения к сумраку — АКТИВНА]
[Допустимое пребывание во Мгле: 12–15 мин]
[Сердечное веретено: СТАБИЛЬНО]
[Нить: Кар-Рох — УСТОЙЧИВА]
[Открыто: ГЛАЗ 3 «Глубокое чтение»]
[Новый параметр сканирования: история травм]
Я прочёл окно дважды. Двенадцать минут в Пелене, а то и пятнадцать. В Клане Черви за такое время задыхались насмерть, а Крючья хвастались им у котла, как медалью. Я закрыл окно и посмотрел на свою руку на ремне. Кожа на тыльной стороне ладони отдавала пеплом сильнее, чем вчера. Серые жилы под рукавом лежали тихо.
Я потянулся по Нити к Кар-Роху и показал ему простое: я сижу на грозовом, впереди наша гора, лечу домой. Каменный ответил сразу, не тянул, как раньше, коротким толчком тепла. Только под теплом лежало что-то тяжёлое. Так ведёт себя пёс, который натворил дел и ждёт хозяина у двери. Выяснять я не стал: до дома недалеко, а допрашивать по Нити на ветру зверя, который и так чувствует вину, только хуже.
Впереди поднимался гребень, отделявший плато Совета от наших земель. Шаэ-Раах вытянул шею и пошёл прямо на него, туда, где короче. Вчера я летел этой дорогой на Круг и запомнил, как у самого гребня поток рвёт воздух и бросает зверя вниз. Нити между нами нет. Мысленно я грозовому ничего не скажу, сколько ни старайся.
— Левее, — сказал я вслух и надавил левым коленом. — Левее, хороший. Там бьёт.
Грозовой мотнул головой и не послушал. Я надавил сильнее, похлопал его по шее справа и повторил ниже, тем голосом, каким гудел ему ночью у костра. Шаэ-Раах фыркнул, недовольный, что его отвлекают от дела, и всё-таки взял левее. Секунд через двадцать поток ударил в гребень справа от нас и сорвал с него белую шапку снега. Грозовой проводил её взглядом и больше со мной не спорил.
Под нами пошёл северный склон нашей горы. Мальчик видел его сверху много раз, сидя у деда за спиной, когда Хан-Рах ещё летал. Я видел его так близко впервые и смотрел совсем по-другому. Вот длинная трещина, широкая наверху и узкая внизу: по такой можно подниматься, упираясь руками и ногами в обе стенки. Вот выступ метра в полтора шириной: на нём можно встать и передохнуть. Вот серый пояс камня, цельный, не слоистый: если вбить туда железный крюк, он выдержит человека. А вон под тем каменным козырьком я бы закрепил верёвку и пристегнулся к ней, прежде чем идти дальше.
Руки вспомнили раньше головы. Пальцы на ремне сами сжались так, как сжимаются на выступе скалы. Отец водил меня на уральские скалы лет с девяти и учил вязать узлы на берёзе возле дома. Потом была секция в институте, Красноярские Столбы, сборы, ночёвки на скальных полках, когда ноги свешиваешь в пустоту и стараешься про неё не думать. Здешний Аррен тоже лазал по скалам за Очагом наперегонки с Ясенем, сдирал колени, и тело это помнило. А как делать это правильно, со страховкой, знал уже я. Я хмыкнул в ворот. Двадцать лет не вспоминал, а тут на тебе.
И тут по Нити от малого пришло тепло.
Я так вцепился в ремень, что Шаэ-Раах качнулся подо мной. Всю дорогу я держал эту Нить краем сознания и боялся её трогать. Боялся, что потяну и найду там боль или пустоту, как бывает, когда зверь умирает. А пришло тепло. Сонное, спокойное, довольное. Малой был жив, и ему ничего не болело.
Я выдохнул и сам удивился, сколько воздуха держал в груди. Потом осторожно потянулся сам: где ты, малой, что с тобой. Ответ пришёл тот же, только теперь я разобрал, что в нём есть направление. Тепло тянуло вниз, мягко и настойчиво. Так тянет к дому ребёнка, которого позвали к ужину. Малой куда-то шёл и шёл с охотой.
Облегчение продержалось недолго. Следом пришла мысль, от которой стало неприятно. Он ушёл, и ему там хорошо. Ни котелка ему не надо, ни каменного бока у ограды, ни меня. Я понимал, что так думать глупо, что зверь не обязан скучать по мне, когда ему тепло, но всё равно стало обидно, как бывает, когда собака, которую ты выхаживал полгода, радостно убегает к чужому человеку.
А сразу за обидой пришёл страх. Слишком уж ему хорошо. Я наклонился к шее грозового.
— Давай, хороший. Быстрее.
Шаэ-Раах, кажется, понял и так, без всякой Нити.
**
Шаэ-Раах сел на северном уступе, прямо перед загонами. Ближе к щели места для его крыльев не было: за загонами уступ сужался, и крупному зверю там не развернуться. Двор у загонов был вытоптан до голого камня, вдоль скалы тянулись открытые сверху отсеки, разделённые толстыми перегородками, по их стенам шли глубокие борозды от когтей. У ограды стояли караульные, трое молодых всадников с короткими копьями. Крюки на наконечниках смотрели в землю.
Я отстегнул петлю и спрыгнул. Ноги приняли вес спокойно, колени не провалились, как все эти дни.
За старым кормовым навесом уступ сужался, ограда упиралась в скалу, и там всю жизнь мальчика стояла кладка. Теперь вместо неё темнела щель шириной в плечо. Плоские серые камни лежали вокруг на снегу, некоторые торчали углом, один откатился до самого навеса. Кар-Рох лежал у щели, положив голову на передние лапы, мордой в темноту.
— Наследник. — Старший из караульных, длинный парень с обветренными губами, шагнул мне навстречу. — Мы ничего не слышали. Клянусь огнём, ничего. Стояли, где стоим. Уши заложило, и всё. Обернулись, а камни уже лежат.
Я ответил не сразу. Парень был бледный, губы облизывал, копьё держал так, будто оно могло его защитить. Он не врал. Так говорят люди, которые сами себе не верят и ждут, что сейчас их назовут лжецами. Кар-Рох на мой голос поднял голову, но с места не встал, только смотрел, как я иду. Обычно он поднимался мне навстречу ещё до того, как я сходил со спины грозового.
— Надолго заложило? — спросил я.
Караульный беспомощно оглянулся на товарищей.
— Не знаю. Солнце было вон там. — Он показал на один край навеса, потом на другой. — А стало там. Мы думали, недолго.
Я вспомнил картинку, которую Кар-Рох прислал мне на площадке Совета. Посередине в ней был провал, когда у каменного на время пропали и звук, и свет. Та же глухота. По солнцу выходил час, а то и больше. Трое людей с копьями простояли его, как пять минут, и даже не замёрзли сильнее обычного. От этого было неуютнее, чем от разбросанных камней.
Я пошёл к щели. Кар-Рох поднялся, шагнул мне навстречу и встал поперёк прохода, закрыв щель плечом. Бурый бок в серых пятнах оказался у самого моего лица. По Нити от него хлынуло то тяжёлое, что я почувствовал ещё в полёте, и теперь я разобрал, что это. Вина. Каменный лёг здесь стеречь малого и не устерёг. А под виной сидел страх, мелкий и холодный: за малого и за меня, потому что я стоял у самой дыры, из которой тянуло холодом.
Обходить его я не стал, отталкивать тоже. Отступил на шаг, чтобы не нависать над ним, и сел прямо в снег у его передних лап, спиной к ограде. Сидеть было холодно, снег сразу полез под куртку. Я не шевелился и ждал. Кар-Рох постоял, глядя поверх меня на щель, потом медленно опустил голову, пока его ноздри не оказались у моего плеча. Только тогда я поднял руку и положил ладонь ему на грудь, между пластинами, туда, где под чешуёй грело сильнее всего. Он вздрогнул, но не отодвинулся.
Новое окно открылось само.
[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый]
[Физическое состояние: утомление; перегрузка левого крыла]
[ИСТОРИЯ ТРАВМ:]
[— Перелом третьего пальца правой передней лапы. Давность: 10–12 лет. Получен до неволи (падение / драка за территорию). Сросся с искривлением]
[Влияние: при долгой нагрузке переносит вес на левую сторону. Перегрузка левого крыла — следствие, а не причина]
[— Ожог у ноздрей. Источник: раскалённое железо (намордник). Давность: 4–5 лет]
[Влияние: не терпит прикосновений к морде спереди; запах горячего металла вызывает скачок стресса]
[— Потёртости шеи. Источник: короткая цепь. Длительность: годы]
[Влияние: при угрозе потери младшего блокирует проход собой]
[Интерпретация текущего поведения: не преграждает путь оператору. Удерживает выход, через который ушёл младший]
[Эмоциональный фон: тревога — ВЫСОКАЯ; вина — ВЫСОКАЯ]
[Связь: КАНАЛ СТАБИЛЕН]
Тёмное пятно у ноздрей я видел с первого дня в Клане. Палец не замечал ни разу, а каменный ходил на нём годами, и левое крыло, о котором я столько беспокоился, болело из-за этого пальца. Я провёл по сросшемуся суставу большим пальцем и закрыл окно. Последнюю строку я прочёл ещё раз про себя. Он не меня не пускал. Он держал дверь, через которую у него увели младшего.
Потом я показал ему, что видел ночью через Нить: малой спит у ограды, привалившись к каменному боку, и каменный прикрывает его крылом. Добавил к этому свою руку у него на груди. Хотел, чтобы он понял простую вещь: он сделал всё, что мог, и никто на его месте не сделал бы больше.
Ушёл, — пришло в ответ словом. Низким, тяжёлым, будто внутри головы перекатили камень. Сейчас, когда Нить стала ровной, слово дошло целиком.
Я знаю, — ответил я так же, мысленно. — Он сам ушёл. Ты его не отдавал.
Я спал, — сказал каменный. — Он ушёл тихо. Пах радостью.
Я долго сидел с ладонью у него на груди. «Пах радостью». Каменный не умел ни врать, ни смягчать. От этого было и легче, и тяжелее.
Ты не виноват, — повторил я. — Я посмотрю. И ничего не стану делать за твоей спиной.
Ответ пришёл не сразу. Кар-Рох долго дышал мне в макушку, горячо и шумно, потом убрал голову и отступил в сторону, освобождая проход. Вина в Нити не ушла совсем, но легла ниже, и колючего в ней поубавилось.
Сидели мы так, наверное, с полчаса. Солнце успело сдвинуться, тень от навеса доползла до моих сапог, а штаны на заду промокли насквозь. Когда я поднялся, ноги затекли, и пришлось постоять, держась за тёплый бок каменного. Зато к щели я подошёл, когда руки уже не торопились.
Мой отец, тот, из прошлой жизни, был егерем. Он учил меня читать след, когда мне было лет семь, водил по лесу за лосями и кабанами и повторял одно и то же: «Не гадай, что было. Смотри, что лежит». Я присел у крайних камней и стал смотреть.
Сначала камни. Они лежали снаружи, широко, некоторые метрах в трёх-четырёх от щели. Если бы кладку выбили одним ударом изнутри, она легла бы кучей у самого края. А эти выносили и бросали по одному.
Потом швы. Глина в них была ободрана с внутренней стороны, по ней шли длинные свежие царапины, как от когтей или от какого-то инструмента. Снаружи швы остались целыми, со старым лишайником. Кладка оказалась почти в метр толщиной: две стенки из плоских камней, а между ними засыпан щебень с глиной. Теперь этот щебень высыпался у входа серой горкой. Такое за минуту не разберёшь. Работали долго, терпеливо, изнутри. Так вышибают дверь горящей квартиры: всё летит наружу.
Потом снег. Он был истоптан, но только своими. Широкие отпечатки Кар-Роха, сапоги караульных, а между ними мелкие кривые следы малого, которые я узнал бы где угодно. Левую заднюю он ставил чуть внутрь, ещё с тех пор, как лежал раненый в пещере у Тени. Чужих следов не было ни одного. Кто бы ни разбирал кладку, наружу он так и не вышел.
Я заглянул в щель. Следы Сухаря продолжались внутри, на наклонном камне, присыпанном глиняной крошкой. Шли ровно, лапа за лапой, не скользили и не топтались, как топчется испуганный зверь. Малой шёл, а не убегал.
Из щели тянуло холодом и Мглой. Этот запах горькой золы шёл от кладки всегда, малой ещё в первый вечер привёл меня сюда по нему. Но сейчас он был сильнее, а под ним было что-то ещё. Я втянул воздух носом. Дым, слабый и горький. Не кизяк, которым топят на плато, и не родовик, которым Мерн окуривает Кайра. Что-то третье, жирное, незнакомое. Так пахнет, когда жгут чужое сало в чужой лампе.
Караульные к щели не подходили и смотрели на неё так, как смотрят на разрытую могилу.
Я пролез в щель боком, держась за край. Внутри оказалось просторнее, чем я думал. Проход шириной в плечо, местами шире, уходил в скалу с наклоном вниз. Дневной свет из щели доставал метров на пять, и там я остановился.
В камне были вырублены ступени. Короткие, неровные, под маленькую ногу. Ребёнок лет пяти сошёл бы по ним, не держась за стену. Края у ступеней стёрлись и закруглились, в выбоинах лежала чёрная корка, то ли лёд, то ли старая копоть. Ступени уходили вниз и метров через пять терялись в темноте. В стене справа была выдолблена ниша с ладонь величиной, края у неё закоптились. Для плошки.
Дед рассказывал мне об этом у этой самой кладки. Раньше сюда приводили детей Громовых, тех, кому ещё рано было к Пелене, чтобы они сделали свой первый вдох Мглы. А новорождённых дракончиков купали у щели в мути, понемногу, чтобы кровь привыкала к горечи. Только я тогда представлял себе край, у которого стоят. А здесь был ход, по которому спускались, и спускались далеко.
Глаза привыкали к сумраку быстро, быстрее, чем вчера. Ступени я различал ещё метров на десять глубже, но дальше всё равно стояла темнота. Без верёвки и света дальше идти было нельзя: и руки это знали, и голова, и Система со мной не спорила.
[Источник верхнего слоя Пелены: ~1100 м ниже]
[Направление хода: вертикальное, с уклоном]
Я вернулся к выходу, сел на крайний камень лицом к щели и потянулся к малому.
Нить была тонкой, тоньше, чем ночью. Она то пропадала, то проступала снова, как вчера в Поле. Я отправил по ней самое простое, что у нас было: котелок с вытяжкой, свою ладонь у него на шее, северную ограду, каменный бок. Дом, одним словом.
Ответ пришёл тёплый и спокойный, боли в нём не было. Только на картинку дома малой не повернулся. Ни на котелок, ни на мою ладонь. Он отвечал одно и то же, и я разобрал это совсем ясно: ему там, внизу, хорошо, и там его ждут свои.
Я попробовал ещё раз и поставил в картинку себя, сидящего у щели. Ответ не изменился.
Выходило, что никто его не тащил. Его позвали, он ответил и пошёл сам. И возвращаться пока не хочет.
Почти сразу пришла другая мысль, и от неё стало холодно. Тепло и покой посреди Пелены. Я это уже видел. Ровно это Мгла давала Червям на Купаниях в Клане. Сначала тело наливалось теплом, становилось лёгким, в голове шептало «останься, здесь тихо», а потом приходил сон, из которого выходили не все. Репей ушёл в такое тепло и вернулся с чёрными зубами. Мгла тоже сначала греет. Может, малой и правда нашёл своих. А может, его ведут, как вели Репья, и он радуется, потому что не понимает, куда идёт. Сверху я этого не узнаю. Узнать можно было только внизу.
За спиной хрустнул снег.
Я обернулся. У ограды, в нескольких шагах от караульных, стояла Пряха. Чуть дальше вдоль скалы лежал Морр-Шаат. Пока я сидел лицом в щель, он поднялся по родовой тропе от ворот и лёг вдоль скалы. Как такая туша прошла по двору тихо, я не понял. Кар-Рох только повёл в его сторону головой: эти двое знали друг друга с того утра, когда Шаат отдавал малому серое через меня. Штурмовой лежал головой к щели. Пасть была закрыта, бока медленно ходили. Из груди шёл низкий долгий гул, он уходил в щель, и камень под моей ладонью мелко отзывался дрожью.
— Печать у ворот села, наследник, — пробормотал старший караульный, не глядя на меня. — Ещё до вас. Зверя своего сюда по тропе привела. Мы… не стали.
Как она успела? Утром Пряха сидела у края Гранёного Поля с кожаным листом на коленях. Потом я вспомнил: запись она прочла ещё на Поле, у чаши я её не видел, а штурмовой летает вдвое быстрее грозового. Время у неё было. Только выходило, что она полетела сюда раньше, чем кто-нибудь, кроме меня, узнал про Горло. Это мне не понравилось.
Над крышами Очага прошла огромная тень. Тхар-Гхор заходил на посадку к воротам, единственному месту, где он помещался. Немного погодя он снова поднялся, развернулся над горой и ушёл на север, к седловине. Значит, отец высадил деда с Айрой и полетел за звеном.
От ворот до северного уступа по ступеням и тропе было не меньше четверти часа. Дед поднялся к ограде, Айра шла за ним, придерживая полы меха. Пряха дождалась, пока старик подойдёт, и повернулась к нему.
— Закладывайте, хозяин Очага, — сказала она. — Сегодня же.
Сказала спокойно, как говорят про погоду на завтра. Я поднялся с камня.
— С чего ты решила, что именно сегодня нужно? — спросил я.
Пряха посмотрела на меня. Ясные глаза с тёмным ободком, на губах привычная полуулыбка.
— Серое знает дорогу, наследник. Обратную тоже.
Большой палец пошёл по узлам на ремешке, от тёмных к светлым.
— Это не ответ, — сказал я.
— Ответ. Только не тот, что тебе нужен. — Она чуть повела подбородком в сторону щели. — Утром ты сам просил, чтобы Печать говорила при всех. Вот Печать и говорит. В горе дыра до Пелены, а над ней пасутся звери семи очагов.
— Там мой зверь.
— Там, — согласилась она. — Внизу. И ушёл он сам, ты ведь уже прочёл это по следам. Я видела, как ты сидел.
— Ты была внизу?
— Меня позвали сюда, а не вниз.
— Кто позвал?
Пряха кивнула на штурмового. Шаат всё так же гудел в щель, гребень у него лежал плотно, голова не двигалась. Так лежит зверь, который слушает.
Меня это взбесило. Она прилетела сюда первой, Шаат гудел в щель, а сама Пряха отвечала загадками. Может, она знала про Горло больше моего. Может, просто умела делать вид. Я не знал. Мой малой был там, а она говорила о дыре, которую надо заткнуть. Силой из неё ничего не вытрясти, это я понимал. Понимал и другое: злюсь не только своей злостью. Мальчишке в этом теле хотелось подойти и заорать. Я всё равно шагнул к ней.
— Довольно, внук.
Дед сказал это негромко, и я остановился. Остановил он меня, как пацана, и при ней. Старик повернулся к Пряхе.
— А ты, Серая, в моём дворе не распоряжайся. Когда класть, решу я.
— Решай, хозяин Очага. — Пряха усмехнулась одними плечами. — Только внука своего от щели убери. Он там уже ступеньки считал.
Дед посмотрел на меня. Я выдержал этот взгляд и ничего не сказал. Врать было нечего, а правда сейчас шла ей на руку.
Ладно. С ней я ещё поговорю. Только раньше меня с ней связывал долг: за серый вдох я обещал ей честный ответ, и пока она его не получила, ей было от меня что-то нужно. Свой вопрос она задала на Круге, я ответил, и теперь мы ничего друг другу не должны. Заставить её говорить мне нечем. Значит, придётся понять, что ей от меня нужно теперь.
Дед подошёл к крайним камням. Долго смотрел на них, на щель, на ободранную глину. Потом опустил глаза на свою костяную руку.
— Отец клал, — сказал он негромко. — Я переложу.
— Дед, он там живой, — сказал я. — Я его слышу. Слабо, но слышу. Если заложить, он назад не пройдёт.
— Захочет, найдёт дорогу.
— А если не сможет?
Дед не ответил. Он смотрел на щель так, будто видел там не камень, а что-то своё, давнее.
— Когда? — спросил я.
— Когда решу.
Он повернулся и пошёл к тропе. Айра задержалась на миг, посмотрела на меня, потом на Пряху и пошла за ним. Пряха проводила их взглядом, потом коротко глянула на меня, будто проверяла, что я понял, и ушла к своему штурмовому.
«Когда решу». Не сегодня, не на рассвете, не после Круга. Дед никогда не говорил так неопределённо, если уже решил. Значит, он ещё думал. Или оставлял мне щель, которую я должен был заметить сам.
Кар-Рох у меня за спиной тяжело вздохнул и подгрёб лапой выброшенный камень поближе к себе. Положил на него морду и затих, как будто стерёг теперь хотя бы этот камень, раз малого не устерёг. Смотреть на это было тяжело. Я сел рядом, положил руку ему на шею, и мы остались так.
До позднего вечера я просидел у загонов, рядом с каменным. Каждые полчаса снова тянулся к малому. Ответ не менялся: тепло, вниз, хорошо. Между этими попытками я перебирал, что можно сделать, и всё упиралось в одно. Слететь на грозовом к Пелене снаружи горы можно, но Шаэ-Раах в Мглу не полезет, а пятнадцати минут мне не хватит, чтобы найти в мути дыру, которая выходит неизвестно где. Ждать, что малой вернётся сам, значит ждать того, что может не случиться. Просить Пряху бесполезно, она уже сказала своё. Оставалась сама щель, и об этом я пока думал осторожно, как трогают больной зуб.
Когда над северным хребтом показались точки, я пошёл вниз, к дому.
**
Спуск от загонов к дому занял минут десять. Я успел дойти до площадки перед Длинным Залом, когда во двор Громового Очага один за другим сели пять грозовых.
Зверя Ясеня я узнал первым, по тому, как он приседал на задние лапы, гася скорость. За ним сели двое молодых, с которыми брат улетал утром. Последними опустились два зверя, которых в Очаге не видели несколько дней и уже начинали поминать вполголоса. Сбруя у них была в инее, корзины на рамах пустые. Всадники сидели в сёдлах.
Я выдохнул и только тогда понял, что целый день держал это в себе. Ошибись я утром, и сейчас во двор сели бы трое или никто.
Люди во дворе побросали свои дела и сбежались к зверям. Кто-то крикнул в дом, хлопнула дверь, выбежала Айра, вытирая руки о передник. Тхар-Гхор прошёл низко над крышами и ушёл садиться к воротам.
Первого всадника снимали с седла двое. Ольха память мальчика узнала сразу: он водил наш молодняк на выпас. Лет двадцати с небольшим, с рыжеватой щетиной, он щурился на огни двора так, будто давно их не видел. Второй, Дарен, совсем молодой, слез сам, оступился, его подхватили, и он тут же заговорил, громко и быстро:
— Да мы ж только присели! Ветра не стало, звука не стало, Ольх мне что-то кричит, а я не слышу. Ну и сели на карниз переждать. Сидим. Темно стало. А потом сразу утро, и Ясень над нами крутится. — Он засмеялся, сам кажется не понимая чему. — Я ему: вы чего так долго? А он на меня смотрит, как на дурного.
Ольх на это ничего не сказал. Он стоял, держась за ремень своего грозового, и разглядывал людей вокруг. На мне задержался взглядом, на отцовской куртке, и снова отвёл глаза.
Я смотрел на них и пытался уложить в голове услышанное. Дарен был уверен, что они просидели на карнизе одну ночь. А Кайра принесло домой дня четыре назад. Значит, все эти дни они сидели в сёдлах под седловиной и думали, что прошла одна ночь. Я посмотрел на их лица внимательнее. Губы обветрены, щёки впалые, но не так, как вваливаются за пять голодных дней на морозе. Пальцы у Дарена гнулись, он сам расстёгивал пряжки. Слабые, это было видно, но не истощённые. Пять дней без еды и воды так не выглядят. Выходило, что для них время и правда почти не шло. Как такое возможно, я не понимал, и от этого по спине прошёл холодок.
— А ночью, — сказал Дарен, понизив голос, и все вокруг сразу притихли, — внизу огни были. Под Пеленой. Мы оба видели. Да, Ольх?
Ольх кивнул.
— Были, — сказал он хрипло. — Жёлтые. Мелкие. Муть так не светится. Огни.
— Помстилось, — хмыкнул кто-то из дворовых у меня за спиной. — Под Пеленой не живут.
— Сам ты помстилось! — Дарен рванулся на голос. — Я их видел, как тебя сейчас!
Ольх взял его за плечо, и Дарен замолчал.
Смеяться я не стал. Огни под Пеленой звучали бы бредом, если бы я сегодня не стоял у кладки, которую разбирали изнутри. И если бы не чужой горький дым в щели. Там, внизу, кто-то жёг огонь. Кто и зачем, я понятия не имел, но двое на карнизе и разобранная кладка вместе уже не казались совпадением.
Ясень подошёл, стягивая рукавицу зубами. Лицо у него было красным от ветра, в бровях застыл иней.
— Сошла, — сказал он коротко. — Как ты говорил. Над седловиной ветер гуляет, снег падает как положено. Мы покружили, пока не увидели их на карнизе, потом сели рядом. Сидят оба в сёдлах и смотрят на нас, как на чужих.
— Сверху смотрели?
— Сверху. — Брат криво усмехнулся. — Ты ж велел.
Дед вышел из дома и остановился рядом со мной. Говорить он ничего не стал. Положил мне руку на плечо, живую, тяжёлую, и подержал. Второй раз за день. Утром, после решения Круга, он положил костяную.
Айра повела обоих к Мерну. На пороге Дарен спросил у неё что-то, я расслышал только имя Кайра.
— Живой, — ответила Айра. — Не говорит пока. Мерн при нём.
Дарен постоял, стянул шапку и вошёл в дом уже молча.
Молчун пришёл, когда уже стемнело. Пешком, с сумкой через плечо, с налипшим на сапоги снегом. Он нашёл меня взглядом у двери Длинного Зала, показал рукой в сторону плато и сложил ладони домиком. Серого устроили, жить ему при общих загонах, с Рогданом. Потом посмотрел мне в лицо, ничего больше показывать не стал и встал у двери, прислонившись к косяку.
Под лобной пластиной Хан-Рааха я прошёл последним. В Зале горел боковой очаг, красные отсветы бежали по граниту Стола Крыла. Дед сел во главе. Рэн сел слева от него, ещё не сняв куртки, от неё пахло морозом и грозой. Айра встала за плечом деда. Ясень опустился на скамью и вытянул ноги к огню. Я остался стоять.
Хотел я одного: чтобы Горло не закладывали, пока я не пойму, куда и почему ушёл малой.
— У камней я сказал и здесь повторю, — начал дед, не дожидаясь меня. — Горло закроем.
— Сначала надо понять, куда он ушёл, — сказал я.
— Куда, и так видно. Вниз.
Рэн переплёл пальцы на столе.
— Пряха видела дыру своими глазами, — сказал он. — И всё, что видела, запишет для Трона. Если Круг узнает, что наш теневой ушёл в Пелену через родовой ход, Вейру ничего не придётся доказывать. Он встанет и скажет: у Громовых под домом дыра в Пелену, и их зверь ходит по ней туда и обратно. Кто поручится, что за ним никто не поднимается? Это и есть серый низ, за который выгоняют с плато.
— Утром у поилки Жила била внука Вейра, — сказал Ясень, не поднимая головы. — Сива. За бирки. Аррен разнимал.
Рэн повернулся ко мне.
— Кровь была?
— Губа разбита. Звери не сцепились.
Отвечал я коротко. Сив, Хорт, Вейр — всё это было важно. Но в голове сидело одно: малой там, внизу, а мы тут говорим про разбитую губу.
— Тем более. — Отец снова переплёл пальцы. — Сегодня Жила бьёт мальчишку Ветряных за то, что вынесли из нашего хранилища. Завтра Вейру понадобится, чем ответить, и он станет искать. Открытое Горло он найдёт быстрее, чем ты думаешь. — Он помолчал. — Если малой вернётся, Гнездо его примет. Моё предложение никто не отзывал.
— Чтобы его там кормили чужие руки, — сказал я.
— Чтобы его там кормили. Чтобы он был жив и никакой счёт его больше не нашёл. — Отец не отвёл глаз. — Это больше, чем можешь сегодня ты.
Самое противное, что сегодня это было правдой. Про Гнездо мне ответить было нечем, и я ответил на то, на что мог.
— Он ушёл сам, — сказал я. — Не от страха. Я смотрел следы. Шёл ровно, не бежал, не топтался. По Нити от него тепло, боли нет. Каменный говорит, он ушёл радостный. Его позвали, и он ответил. Счёт, которого все боялись, оказался зовом. Охоты в нём не было.
— Ты это по Нити чувствуешь или тебе так хочется? — спросил Рэн.
— И то и другое, — сказал я. — Потому и смотрел следы. А седловина проверила. Тишина сошла, как только малой ответил. Двое сейчас сидят у Мерна живые.
Ясень у огня поднял голову и посмотрел на деда.
Дед долго молчал. Потом заговорил, медленно, глядя в огонь:
— Те двое у Горла тоже ушли сами тогда. Это я помню. Мальчишкой был, а помню, как во дворе говорили: ушли своими ногами, вниз, и не оглянулись.
Я не сразу понял, о ком он. Потом вспомнил рассказ деда у кладки, когда малой умирал. В ту зиму, когда отец деда заложил Горло, у щели стояли трое молодых. Поднялась муть, и двое ушли вниз и домой не вернулись. А третий вернулся, позвал мать по имени, улыбнулся ей, и когда она подошла, убил её. Я понял, что довод развернулся против меня, раньше, чем дед договорил.
— Теневой - зверь Пелены, — продолжал дед. — Захочет вернуться, вылетит сам. По-драконьи, крылом, через муть. А то, что разобрало кладку снизу, никуда само не денется. Его я наверх не пущу.
— Если это морок, малой сам не вылетит, — сказал я. — Тогда до него никто не дойдёт. Снаружи, через Пелену, человек туда не дотянет. Мне в ней четверть часа, и то на пределе.
— А если не морок? — Ясень сказал это деду, а не мне. — Ты сам сказал: ушёл сам, не боится. Захочет, вернётся. Дед прав.
Я повернулся к нему.
— Ты бы своего так оставил?
— Мой бы в щель не полез. — Брат повернулся ко мне. Уши у него покраснели, но взгляда он не отвёл. — Мой грозовой. Ему под горой делать нечего.
— Сухарь теневой.
— Вот и я о том.
Это задело сильнее всего, что сказал отец. Утром в Степи Ясень вывел меня по своей линии и назвал братом при семи очагах. Про малого он ничего такого не говорил. Для него малой, видно, так и остался чужим зверем, которого я привёз из Клана.
Дед поднял на меня глаза. Он слышал. Решения всё равно не менял.
— Класть будем на рассвете, — сказал он. — Сегодня не успеем. Глину с толчёной костью надо намешать, это до полуночи работа. Ночью в щели не работают. И класть будут только руки Громовых, их ещё собрать надо с дальних дворов.
Вот и ответ на моё «когда». Пряха требовала сегодня. Дед давал до рассвета. Другого времени у меня не оставалось.
Айра поставила передо мной кружку с отваром, которую я не просил, и подвинула ближе, пока я не взял. Ясень отвернулся к огню. Рэн ждал.
Я мог бы напомнить деду, что однажды он уже проводил своего за камень, назвал это обычаем и не пошёл следом. Это была бы правда, и после неё за этим столом стало бы не о чем говорить. Я промолчал. Пообещать, что в щель не полезу, я тоже не мог: это было бы враньём.
— Я тебя услышал, — сказал я.
Эти же слова я сказал ему несколько ночей назад, за этим самым столом, когда он просил прощения за то, что отдал меня Клану. Тогда они значили «услышал», и только. «Прощаю» сказано не было.
Дед, кажется, их узнал. Костяная кисть, лежавшая на граните, медленно легла плашмя.
— Услышал, — повторил он. — Я сегодня тоже кое-что услышал, внук. У щели.
Глаз я не отвёл. Он смотрел на меня долго, потом кивнул один раз и больше ничего не сказал.
Он видно знал все или догадывался что я хочу сделать. Пряха сказала ему про ступеньки, и он прекрасно понял, зачем я их считал. Я ему не соврал: ни в чём не поклялся и ничего не обещал. Я просто не сказал вслух, что собираюсь сделать. Между враньём и молчанием есть разница, и дед кажется видел её так же ясно, как я. Видел и всё равно не запретил прямо. То ли не хотел ставить меня перед выбором, где мне пришлось бы его ослушаться. То ли сам ещё не решил, чего хочет больше: чтобы я остался или чтобы я пошёл.
**
Ночью я сидел у разобранной кладки. Кар-Рох лежал рядом, закрыв меня боком от северного ветра. Двор спал. У дальнего края ограды переговаривались караульные, их стало вдвое больше. Дед поставил их ещё днём, после слов Пряхи про ступеньки, и на меня они поглядывали чаще, чем на щель. Из щели тянуло холодом, и горький дым за день так и не выветрился.
Я считал. Не как всадник, а так, как когда-то в прошлой жизни считал перед трудным маршрутом. Стоишь под стеной, задираешь голову и прикидываешь: сколько нужно верёвки, сколько железа, где будешь отдыхать, сколько уйдёт времени и как будешь возвращаться, если что-то пойдёт не так. Особенно последнее. Наверх всегда идти тяжелее, чем вниз.
До верхнего слоя Пелены около тысячи ста метров. Это по отвесу, а щель идёт с уклоном, значит, по ходу больше. Сначала ступени, по ним можно идти ногами, держась за стену. Сколько они тянутся, я не знал. Может, сотню метров, может, меньше. Потом ступени закончатся. Начнётся отвес. Полки, если повезёт. На каждой полке надо закрепить верёвку. На каждое крепление — крюк или клин, лучше два. По этой же верёвке потом подниматься. Вверх выйдет вдвое дольше, чем вниз.
Свет тоже нужен. Плошки в такой щели задувает на первом сквозняке, а факела хватает на час.
Ладно, по порядку. Что у меня в руках?
Руки помнят узлы. Тело впервые за неделю держит. В Пелене у меня четверть часа. Нить к малому тонкая, но живая. Малой на том конце тоже жив. Каменный, который пройти в щель не сможет, зато удержит верёвку наверху, если её привязать к нему по-умному. Немой, который сделает руками всё, что я ему нарисую, и сам поправит то, что я нарисую неправильно. Брат, который днём сделал всё, как я сказал, а вечером сказал, что дед прав. На него я пока рассчитывать не мог.
Чего у меня нет, я уже посчитал. Айра ещё в первые дни, когда мы с Молчуном ломали голову над упряжью для малого, говорила про кожевника Тагра: тот режет ремни и сушит жилы на весь Очаг. Только ремень не верёвка. Он тянется, мокнет и на морозе становится как деревяшка. Из жил вьют тетиву, а тетива держит натяг. Значит, и человека удержит, если свить толще и правильно.
Я посмотрел на небо. Звёзды над северной стеной стояли низко, крупные и чистые. По Нити снова пришло тёплое «вниз». Я подождал, не придёт ли что-нибудь ещё. Ничего не пришло.
До рассвета оставалось часов девять. На такую глубину верёвки в Очаге не было ни у кого. Значит, начинать надо было с того, кто её вьёт.
Поделится в соц.сетях
