Укротитель Драконов II

Аннотация

Я — зоопсихолог с двадцатилетним стажем. В прошлой жизни я лечил волков и тигров, которых искалечили люди. В этой жизни я — «отвергнутый» подросток в мире, где земля парит в небесах, а внизу кипит смертельная Мгла.
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.

Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов

Предыдущая книга этой серии:
Укротитель Драконов

Ознакомительный фрагмент

Глава 1
Сон не шёл.
Я лежал на спине и смотрел в потолок. Доски над головой еле видны в темноте, щели между ними забиты тряпьём, и оттуда тянуло сыростью. Тело после прорыва гудело, мышцы подёргивались сами по себе, и в каждом суставе сидела тяжесть. Кости перестраивались. Я это чувствовал, будто внутри меня кто-то медленно и аккуратно менял каркас, подтягивал крепления, уплотнял стыки.
Тело работало, а голова нормально нет.
Виверна - дикая, молодая и напуганная. Месяц. Кнут, голод, боль, страх. Без самодеятельности. Слова крутились в голове снова и снова, по кругу.
Я перевернулся на бок. Койка скрипнула.
Ломать не буду - единственное, что знал твёрдо. Двадцать лет вытаскивал зверей из того, что с ними делали люди с кнутами, и теперь мне дадут кнут и скажут: делай то же самое.
Перевернулся на другой бок.
Варианты. Какие варианты. Отказаться взять кнут, при Пепельнике, при Трещине, при всех. И что дальше. Яма или за Врата без одежды, тридцать минут до смерти от холода на высоте два с лишним километра. Или проще, без церемоний, с уступа вниз, в лиловую муть, и через минуту тебя нет.
Тут не реабилитационный центр, тут не подашь жалобу в Россельхознадзор. Здесь кланы живут по своим правилам уже триста лет, и человек, который скажет «я не буду бить зверя», для них то же самое, что солдат, отказавшийся стрелять. Дезертир и предатель.
Можно попробовать хитрить. Взять кнут, делать вид, работать на виду у наблюдателей, а в промежутках использовать свои методы. Десенсибилизация, привыкание, положительное подкрепление. Месяц это много. Если виверна молодая и податливая, если повезёт с характером, можно успеть сформировать базовое послушание без ломки.
А если не повезёт? Если виверна окажется из тех, кого загоняли неделю и тащили в сетях? Тогда месяц это мало – к тому же насколько я знал виверны это не грозовые дрейки, они не настолько разумны, что с ними можно договориться, практически как с человеком.
Еще наверняка приставят наблюдателей. Псари будут ходить, проверять. Пепельник следит. Трещина следит. Один неосторожный жест, одна секунда, когда кто-то увидит, что я сижу рядом с виверной и разговариваю с ней вместо того чтобы лупить, и всё.
Я уставился в темноту.
Что бы я ни придумал сейчас, лёжа на этой койке, с гудящими костями и пустой головой, утро всё расставит. Увижу виверну, увижу клетку, увижу тех, кто будет смотреть. Тогда и решу по обстановке. Другого варианта нет.
Простая мысль, и от неё стало чуть легче. Я закрыл глаза.
С другого конца барака донёсся шёпот.
Двое, может трое, переговаривались лёжа, не поднимая голов. Слух после прорыва обострился, и я разбирал каждое второе слово.
— ...Горбач за неделю управится, видел, как бьёт? Руки что лопаты...
— ...да ну, Сивый спокойнее, такие дольше, зато без осечек...
— ...а Падаль? Ставишь на Падаль?
Пауза.
— ...Падаль себя показал. Гарь с ним говорил перед уходом, сам видел. Кто из Червей с Гарем вообще слово сказал? Никто. А Падаль ходил с ним, и заточку дал...
— ...особняком держится, мутный он...
— ...мутный не мутный, а прорвался быстрее всех. Трещина его выделяет - чувствуется. И Пепельник вон, помнишь с дрейком историю...
— ...я б к нему поближе держался, если честно. Может, и нам перепадёт...
— ...ага, перепадёт. По хребту перепадёт, если Репей оклемается и соберёт своих обратно...
Шёпот затих, потом снова поднялся, уже с другой стороны.
— ...неделю даю Горбачу. Неделю, не больше. Здоровый, кулаки что камни, виверну в пол вобьёт...
— ...Сивый за две. Тихий, но жилистый, терпеливый...
— ...а Падаль за сколько?
Молчание.
— ...хрен его знает, с Падалью. Он вообще непонятный какой-то...
Делают ставки, кто быстрее сломает виверну, как на петушиных боях. Привычная механика стаи, которая ищет развлечений и ориентиров в скудном мире. Кто сильнее, кто главнее, за кем идти.
Я повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Сон не шёл. Минуты тянулись, и шёпот то затихал, то поднимался снова, обрывки чужих слов и чужих расчётов. Кто-то заворочался, кто-то закашлялся, и кашель перешёл в хрип, а хрип в тишину.
Уснул под утро, когда серый свет начал проступать через щели в стенах. Провалился в чёрное, без снов и казалось, прошла секунда, когда гонг ударил по голове.
Подъём.
Тело поднялось само, ноги нашли пол, руки нашли лицо. Вода из бочки, ледяная, по щекам и шее. Строй в проходе. Серые лица, ввалившиеся щёки, мятые рубахи.
— Железо не гнётся.
— Железо не гнётся, — сказал я вместе с остальными.
— Железо не просит.
— Железо не просит.
— Железо берёт.
— Железо берёт.
— Стань железом.
— Стань железом.
Трещина стоял у двери, сгорбленный, в кожаной броне с потускневшими пластинами. Дождался, пока последние голоса стихнут.
— Закалённые. Горбач, Сивый, Падаль.
Три головы повернулись.
— Сегодня вы не на нарядах. Работа другая. После завтрака идёте к загонам. Там вас встретят, проведут, объяснят. Там же получите первое снаряжение.
Он помолчал. Пожевал сухими дёснами. И что-то в его голосе изменилось. Стало глуше и тише, будто слова шли из более глубокого места.
— Первое снаряжение. Слушайте, потому что повторять не стану. Кнут, который вам дадут сегодня, это не просто кнут. Это метка. Вещь, которая означает, что вы прошли. Через арену прошли, через бараки, через Горечь, через Пелену, через ночи, когда хотелось сдохнуть. Каждый Крюк в этом Клане помнит свой первый кнут. Каждый Псарь. Каждый Кнутодержатель. Грохот помнит. Пепельник помнит. Я помню.
Старик провёл пальцем по шраму на запястье.
— Когда-нибудь, если доживёте и дорастёте, вам дадут настоящие кнуты. Из драконьей кожи, с железным сердечником, с рукоятью под вашу ладонь. А эти, первые, грубые, будут висеть у вас на стене. Или лежать под тюфяком. Или где хотите. Но вы будете на них смотреть и помнить, как Черви прорыли себе путь из земли наружу.
После Горечи и завтрака нам дали пять минут. Я сел на камень у края площадки, подальше от остальных.
Серая каша лежала в животе тёплым комком. Горечь оставила привычный привкус жжёной земли на языке. Тело после ночи ощущалось плотнее, суше, разрежённый воздух на высоте уже не давил на рёбра. Маленькая победа, которая ничего не решала.
Горбач стоял в десяти шагах от меня, и вокруг него уже собралось человек пять. Черви, которые ещё вчера были одной серой массой, теперь тянулись к нему, подходили, заговаривали. Горбач отвечал коротко, кивал, не отталкивал. Правильное поведение, если думать категориями этого места. Сивый держался чуть в стороне, но и к нему прибились двое, тихие, жилистые, похожие на него самого.
Стая ищет новых вожаков. Гарь ушёл, вакуум никуда не делся, и природа его заполняет. Быстро, как вода заполняет яму.
Я сидел один.
Мысли ходили по кругу. Виверна, кнут, месяц, наблюдатели. Виверна, кнут, месяц, наблюдатели. Выхода не видел. Может, позже увижу, когда зверя покажут. Может, нет.
В поле зрения появилось движение. Компания Червей, четверо, толклась шагах в пятнадцати. Делали вид, что просто стоят, но поглядывали в мою сторону. Шило был с ними, говорил что-то вполголоса и кивал головой на меня.
Потом они подошли с заходом, по дуге, будто случайно оказались рядом. Встали полукругом. Руки в карманах или скрещены на груди, подбородки чуть задраны. Поза, которая должна выглядеть расслабленной, но выдаёт напряжение в каждой жилке.
— Падаль, — сказал один из них, коренастый парень с обветренными губами и широким лбом. — Разговор есть.
Я посмотрел на него. Потом на остальных. Шило стоял чуть позади, глаза бегали.
— Ну, — сказал я.
Коренастый облизнул губы.
— Ты Закалённым стал. Месяц прошёл, считай. Гарь с тобой ходил, говорил, заточку отдал. Все видели. При этом ты ни с кем, один торчишь, будто мы для тебя воздух.
Он помолчал. Кто-то за его спиной переступил с ноги на ногу.
— Многим не нравится. Говорят, ты себя выше всех ставишь. Мол, племенной, из всадников, а мы тут работяги, шахтёры, выродки псаревские. Мол, тебе западло до нашего уровня опускаться. Правда это или нет?
Я смотрел на них. Четверо. Молодые, все семнадцати-восемнадцати. Лица, которые за месяц в бараках стали жёстче, скулы проступили, глаза запали. Голодные, злые и испуганные. И при всём этом пришли именно ко мне, а не к Горбачу с его кулаками, и не к Сивому с его спокойной уверенностью.
Я знал почему. Видел в вольерах, в стаях, в любой группе, где есть иерархия. Когда в стае волков появляется особь, которая не дерётся за позицию, не огрызается, не суетится вокруг еды, но при этом не подставляет горло и не отводит взгляд, остальные начинают к ней тянуться. Вожак стаи, настоящий вожак, не тот, кто бьёт сильнее. Тот, кто спокоен. Спокойствие в группе, живущей под постоянным давлением, читается как сила. Как ресурс. Рядом с ним безопаснее, потому что он не дёргается, значит, видит то, чего не видят другие.
Я этого не добивался. Держался один, потому что мне с ними не о чем было говорить. Но для стаи это выглядело иначе.
Я встал, отряхнул штаны, посмотрел по сторонам, просто так, без цели.
— Ничего я так не думаю. С чего взяли.
— А чего тогда один всё время? — спросил второй, худой, с длинным носом.
— Думаешь, если и дальше столбняком стоять будешь, тебя не тронут? — добавил коренастый. — Новые Черви скоро придут. Вокруг Старших соберутся компанией, захотят порядок навести. Кто один стоит, того первого подомнут.
Я помолчал. Подошёл на шаг ближе.
— Слушай, — сказал я. — Вот смотри. Когда я сюда пришёл, я мясо был. Совсем. Первый день, арена, ничего не знаю, никого не знаю. Меня хотели всем бараком замять. Ночью, в темноте, вшестером. Получилось?
Я посмотрел на каждого по очереди.
— Вон Шило. Мясо, с которым мы в один день на арене стояли. И тот мне в бочину врезал по-тихому, со спины, когда навалились. И ничего не получилось. Думаешь, меня теперь заботит, что какой-то новый лидер захочет подмять?
Коренастый молчал. Шило опустил голову.
— Нет, не заботит, — сказал я. — Я никого не трогаю. Занимаюсь своим. Вам бы тоже посоветовал, если хотите дальше что-то в жизни увидеть кроме бараков и мужиков, которые вас заставят навоз чистить до старости.
Тишина. Ветер нёс пыль по площадке.
— Да ладно, Падаль, — тихо сказал Шило из-за чужих спин. — Я ж извинился тогда. За ту ночь.
— Это не в претензию. Это как пример. Я ни на кого зла не держу. В лидеры не мечу. У вас голова есть на плечах, сами решайте, с кем рядом быть. Всё.
Парни переглянулись. Коренастый посмотрел на худого, худой на Шило. Потом коренастый выступил на полшага вперёд. Голос стал тише.
— Так мы с тобой рядом бы и держались. Потому и подошли.
Вот к чему всё шло. Конечно, именно к этому.
Я молчал и думал.
В любой стае, живущей под давлением, особи собираются вокруг центра стабильности. Волки, гиеновидные собаки, приматы, люди в бараке на границе Мглы, разницы нет. Центр стабильности это не самый сильный - это тот, чьё поведение предсказуемо, кто не бросается, не паникует, кто показал, что может держать удар и не менять рисунок поведения после. Остальные тянутся к такому не из верности и не из любви. Из простого расчёта: рядом с ним шанс выжить чуть выше.
Я этого не планировал, но оно случилось, и отмахнуться теперь нельзя. Если люди готовы слушать, лучше пусть слышат что-то нормальное. Если придёт новое мясо в барак, лучше пусть их встретят те, кто помнит, каково это.
— Хотите рядом быть, я не против, — сказал я. — Я не просто так один. Мне многое тут чуждо. Не потому что я особенный - просто вижу вокруг людей, а не скот. И по некоторым правилам играть не готов.
Коренастый чуть напрягся.
— Это ты про клановские правила?
Я прикусил язык. Осторожнее нужно быть с высказываниями.
— Не про клановские. Про то, как тут Черви между собой. Когда стадом сбиваются. Когда кто посильнее начинает младших топтать, чтобы самому на ступеньку выше встать. Вы сами стадом хотите быть?
Переглядки. Коренастый почесал затылок.
— Нет. Хотим Псарями стать.
Я выдохнул через нос. Пропасть между нами была на месте. Подростки, которым промыли мозги, которые мечтают подняться на одну ступеньку в этой перемолке. Стать теми, кто бьёт, вместо тех, кого бьют. Объяснять им сейчас, что вся эта пирамида стоит на гнилом фундаменте, бесполезно. Не время, не место, не те уши.
— Вот и не будьте стадом, — сказал я. — Помните, что вокруг люди. Вам было тяжело, и другим тяжело, и нормальный человек, когда сам через это прошёл, помогает тому, кто идёт следом, потому что знает, каково там. А в стаде наоборот. В стаде за собственные лишения хотят потом и других прижать, да ещё покрепче. Мне такое не нужно.
Парни молчали. Коренастый жевал губу. Шило кивал, часто и мелко, будто подтверждал каждое слово для себя, внутренне. Худой с длинным носом смотрел куда-то мимо меня, но слушал, видно было по напряжённым плечам.
На площадку вышли близнецы. Горб сутулился, лисье лицо вертелось по сторонам. Хруст шёл рядом, на полголовы выше, челюсть щёлкала.
— Закалённые, — окликнул Горб. — Горбач, Сивый, Падаль. К загонам - ритуал ждёт.
— Давайте, — подтвердил Хруст. — Пошевеливайтесь.
Горбач отделился от своей компании. Сивый кивнул двоим рядом и шагнул к Псарям. Я посмотрел на коренастого.
— Всё, — сказал я коротко. — Мне пора.
Развернулся и пошёл к близнецам. За спиной Седой Псарь уже поднимал остальных:
— Черви! Сегодня не нежимся. Средний ярус, казармы. Руки в ноги, мясо, пошли на починку!
Мы пошли вверх по тропе.
Близнецы впереди, мы трое за ними. Горбач шагал размашисто, Сивый держался ровно, руки в карманах. Я шёл последним. Позади, ниже по тропе, тянулась колонна Червей, которых Седой гнал на Средний ярус.
Тропа была узкая, вырубленная в скале, и мы шли гуськом. Ветер задувал снизу, с привкусом горечи, и нёс с собой звуки загонов, до которых было ещё далеко: лязг цепей, скрежет когтей по камню, глухое ворчание, от которого вибрировал воздух.
Черви, идущие на починку казарм, тащились позади и чуть выше, по параллельной тропе, отделённой от нашей каменным выступом. Скорее всего, будут носить камни и брёвна, думал я. Строить им никто не доверит, но таскать тяжёлое, они для этого и нужны. Рабочие руки, расходный материал.
Когда тропы разошлись и нас повели к загонам, а Черви потянулись дальше, вверх, оттуда донеслись голоса.
— Горбач! Ломай на раз, мы знаем!
— Сивый, давай, месяц это много, за две недели сделаешь!
Горбач не обернулся, только плечи чуть расправил. Сивый даже головой не повёл.
Пауза.
— Давай, Падаль! Справишься быстрее!
Голос был знакомый. Коренастый. Тот, что подходил утром. Я не обернулся. Шёл дальше, и ветер унёс крик вверх, к хребту, растворив в сером небе.
Да уж. Невольно собрал вокруг себя людей, а что с этим делать, всё ещё ни единой мысли.
Загоны открылись за поворотом. Каменные стены в два роста, железные решётки, ряды клеток, уходящие вглубь скального уступа. Запах ударил первым: звериный, кислый, с нотой серы и мокрого металла. Потом звуки. Рычание, шипение, скрежет, монотонный удар чего-то тяжёлого о прутья. И поверх всего, тонкий скулёж. Виверна, а может, не одна.
Нас вывели на небольшую площадку перед загонами. Там ждали.
Пепельник стоял неподвижно, руки сложены за спиной. Чёрная кожаная куртка, пепельные волосы до плеч, красные глаза, три капли-татуировки под левым. Лицо без выражения. Рядом с ним, Трещина, сгорбленный, в своей побитой броне.
Перед ними, на каменной плите, врытой в землю и отшлифованной до блеска тысячами прикосновений, лежало снаряжение. Три комплекта, разложенные в ряд. Кнуты из грубой кожи, короткие, тёмные, с потёртыми рукоятями. Рядом с каждым, железный крюк на кожаной петле, флакон с чем-то бурым, моток верёвки, намордник из металлических полос с ремнями.
Мой взгляд скользнул правее, за плиту, дальше, к рядам клеток. Привычка, которую не контролируешь: найти зверя, понять, где он. Я искал серо-синюю чешую и знакомый запах грозы.
Клетка была пуста.
Та самая, третья от края, где сидела Искра. Решётка открыта, пол вычищен. Цепи, которые были прикованы к кольцу в стене, сняты. Пусто.
Что-то провалилось в животе – холодное и тяжёлое. Забрали. Имперцы. Те, в чёрных плащах, которых я видел по дороге к Костянику. Забрали Грозового и увезли.
Или хуже.
— Стоять здесь, — сказал Горб, и мы остановились.
Три Закалённых в ряд, напротив Пепельника и Трещины. Я стоял крайним справа. Ветер шумел поверху, гонял пыль по площадке. Из загонов за спиной продолжал доноситься лязг и ворчание десятков запертых зверей.
Трещина посмотрел на Пепельника. Тот стоял неподвижно, лицо закрыто, и кивнул. Едва заметно.
Трещина сделал шаг вперёд. Кашлянул и пожевал дёснами. Потом заговорил, и голос его звучал иначе, чем утром в бараке. Глуше и медленнее, будто слова тяжелее обычных.
— То, что сейчас будет, называется Принятие Узды. Старше этого Клана. Старше имени Железной Узды. Корни уходят в те времена, когда первые укротители спустились с верхних пиков к границе Мглы и поймали первого дикого зверя. Тогда не было клеток, не было загонов, не было арены. Был человек, был зверь и была верёвка. Верёвка и рука, которая её держит.
Он помолчал. Драконы за спиной рычали, и кто-то из них коротко взвизгнул, железо лязгнуло о камень.
— Есть история. Может, правда, может, нет, кому какое дело. Первый укротитель, которого звали Кость, или Череп, или как-то похоже, смотря кто рассказывает, поймал горного дрейка, привязал к скале и три дня сидел рядом - не бил, не кормил, просто сидел. На четвёртый день дрейк перестал дёргаться. Грох подошёл, положил руку на морду и сказал: ты мой и зверь лёг.
Трещина скрипнул зубами.
— Красивая история. Враньё, конечно. Тот дрейк, скорее всего, просто сдох от обезвоживания - но принцип остался. Укротитель берёт зверя, не дракон выбирает, не звёзды решают, не боги, не духи, не племенные шаманы. Ты, твоя рука и воля.
Он указал на каменную плиту.
— Кнут. Это ваша рука, удлинённая на три шага. Берёте его, и берёте с ним право стоять перед зверем, который может вас убить, и сказать ему, что он будет слушаться. Крюк. Это ваша хватка. Когда зверь дёрнется, крюк удержит. Намордник. Это ваша осторожность. Зверь, у которого закрыта пасть, может только думать. А думающий зверь, рано или поздно, подчиняется.
Он обвёл нас взглядом.
— Когда возьмёте инструменты, вам мажут запястье сажей из драконьего жира. Метка. Не смывается неделю. Пока она на руке - вы не Черви. Ещё не Крючья. Между. Вот в этом промежутке вы и докажете, кто вы на самом деле. Через неделю снова помажем, и так четыре раза.
Ветер донёс из клеток тоскливый и протяжный вой. Молодая виверна, судя по тону.
— Месяц, — сказал Трещина. — Тридцать дней. К концу срока виверна должна: подходить по команде. Ложиться по команде. Принимать намордник без сопротивления. Принимать груз. Не атаковать укротителя. Если сломаете раньше, тем лучше для вас.
Старик помолчал.
— Если не сломаете. За Врата без одежды, без еды, без имени. Или в рабы к Среднему лагерю, навоз возить до конца дней. Это в лучшем случае. Если начнёте чудить. Если наблюдателям что-то не понравится. Если решите придумать свои методы, свои правила, свои фокусы, яма. И из ямы дороги нет.
Пепельник стоял за его спиной и молчал. Красные глаза двигались от одного лица к другому.
— Вопросы?
Горбач молчал, ноги расставлены, челюсть сжата. Сивый молчал, руки по швам, чуть кивнул сам себе. Я молчал. Сердце стучало в рёбра.
Ловушка, вот она, во всей красе. Тридцать дней, один выход, и он через зверя, которого нужно сломать.
Трещина кивнул.
— Тогда подойдите, — сказал Пепельник. Голос тихий и ровный. — Возьмите инструменты.
Горбач шагнул первым. Подошёл к плите, посмотрел на разложенный комплект. Взял кнут. Ладонь обхватила рукоять плотно, будто всю жизнь это делал. Хруст шагнул к нему, макнул палец в глиняную плошку с чёрной жирной массой и провёл полосу по тыльной стороне запястья Горбача. Тот не дёрнулся.
Сивый подошёл вторым. Взял кнут аккуратнее, двумя пальцами сначала, потом перехватил всей ладонью. Горб мазнул ему по запястью. Сивый посмотрел на чёрную полосу и кивнул.
— Падаль, — сказал Пепельник.
Я стоял на месте и смотрел на плиту, на последний комплект. Кнут из грубой кожи, рукоять обмотана бечёвкой, потемневшая от чужого пота. Крюк. Намордник. Моток верёвки. Флакон с бурой жидкостью.
Кнут. Двадцать лет. Двадцать лет я смотрел на то, что остаётся после кнута. Выбитые зубы, ожоги, шрамы на морде, которые зарастают белой кожей и никогда не обрастают шерстью. Глаза, в которых свет погас. Тигрица, которая ложилась на бок при звуке щелчка и закрывала голову лапами. Медведь, который двенадцать лет прожил в цирке и разучился ходить прямо, потому что его били по спине каждый раз, когда он поднимался в полный рост. Волчица, которая не скалилась, не рычала и не выла – месяцами лежала, потому что внутри ничего не осталось.
Этот кнут. Вот этот, на каменной плите, с чужим потом на рукояти.
— Падаль, сюда, — рявкнул Трещина.

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 31-03-2026, 00:02