Хороший остров I
Аннотация
Первое правило выживания: не паникуй.
Второе: найди воду и укрытие до темноты.
Третье: если местные суслики притворяются булыжниками, а чаща орет на тебя дурным голосом — просто смирись, что твои инструкции здесь больше не работают.
Я — лучший поисковик-спасатель страны. На моем счету сотни спасенных людей. Ирония в том, что теперь «потеряшка» — я сам.
Неизвестный мир. Дикий пляж, заваленный обломками грандиозной катастрофы. Ни связи, ни снаряжения, ни нормальных штанов.
Зато мне выдали новое тело. Из плюсов: я снова молод. Из минусов: со спортом оно явно не дружило, а на руке красуется черная метка.
Спасибо и на этом. Стоп… я только что вытащил из воды еще одного выжившего. Только почему он смотрит на меня как на врага?
Автор: Александр Лиманский
Цикл: Не ешь синюю жабу
Второе: найди воду и укрытие до темноты.
Третье: если местные суслики притворяются булыжниками, а чаща орет на тебя дурным голосом — просто смирись, что твои инструкции здесь больше не работают.
Я — лучший поисковик-спасатель страны. На моем счету сотни спасенных людей. Ирония в том, что теперь «потеряшка» — я сам.
Неизвестный мир. Дикий пляж, заваленный обломками грандиозной катастрофы. Ни связи, ни снаряжения, ни нормальных штанов.
Зато мне выдали новое тело. Из плюсов: я снова молод. Из минусов: со спортом оно явно не дружило, а на руке красуется черная метка.
Спасибо и на этом. Стоп… я только что вытащил из воды еще одного выжившего. Только почему он смотрит на меня как на врага?
Автор: Александр Лиманский
Цикл: Не ешь синюю жабу
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Задыхаюсь… А!
Темно. На уши давит так, что в них звенит, а во рту соль и что-то жжёт в носу.
Море. Это я понял по вкусу раньше, чем по чему-нибудь ещё, и понял, что я под водой: вокруг меня было плотно и глухо, ни одного пятна светлее другого. Где верх, я не знал.
Тело рванулось само: руки заколотили, ноги пошли ходуном, и от этого стало только темнее, потому что вокруг взбилась пена. Грудь уже жгло изнутри, горло сжималось само, и с каждым рывком я тратил то, чего у меня почти не осталось.
Вдох сделать невозможно. Стоп.
Оно сделало три таких рывка. Потом я его остановил: утопающего сначала нужно заставить перестать биться, а после уже вытаскивать.
Замри. Выдохни чуть-чуть.
Пузырёк щекотно пошёл вдоль щеки и ушёл за ухо. Значит, верх там. Я развернулся и заработал ногами, вода из чёрной стала зелёной, потом бледной, и лопнула над головой.
Свет ударил по глазам. Воздух вошёл вместе с водой, я поперхнулся, выплюнул и вдохнул снова, уже чище. Передо мной, качаясь вверх-вниз, был песок, за ним лес, а я смотрел на них, пока делал второй вдох. Шум я не услышал: в ушах стояла вода.
И тут меня ударило сзади, в спину и затылок, тяжело и тупо. Тело сложило пополам и понесло.
Волна накрыла.
Внутри волны верха нет, только гул и песок, который бьёт то в локоть, то в колено. Пена не держит: сколько ни греби, руки проваливаются в пустое. Меня перевернуло раз, потом ещё, и я перестал понимать, где ноги. Я подтянул колени и закрыл голову руками. Стал считать. Счёт занимает голову, а голова сейчас хочет одного: скомандовать вдох.
Нельзя! Иначе утону.
Пять. Шесть. На семи грудь свело так, что я стиснул зубы, и перед глазами пошли красные точки. К восьми я ещё держался и сам этому удивился. Девять.
Ступни ткнулись во что-то твёрдое. Дно. Я оттолкнулся вверх и вперёд, по ходу волны, как она сама несла, и меня выбросило на поверхность вместе с пеной.
Вынырнул и первым делом повернул голову к морю. Вдох сделал только потом, и он был такой, что заболели рёбра. Так учат, и в первый раз я так не сделал, за что и получил.
Следующая шла ко мне в пятнадцати шагах: зелёная стена, навскидку ростом с меня, сверху белая, и белое уже осыпалось вперёд. Я набрал воздуха и ушёл под неё головой вперёд. Надо мной прокатило, потянуло за ноги, и всё. Я вынырнул за её спиной в спокойной воде.
Рядом качалось что-то плоское и светлое. Кусок настила: доски на раме, длиной с меня, с одного края расщеплённые. Я дотянулся и подтащил его к себе, потом лёг на него грудью. Настил просел, но держал.
Я лежал и дышал, пока руки не перестали трястись на мокрых досках. Волны здесь уже не ломались, они шли длинными горбами: меня вынесло за прибой, и я этого не заметил. Вокруг плавал хлам, доски и что-то белое с ровным краем, дальше оранжевый лоскут. Людей не было. Берег находился в сотне метров — полоса песка и сплошная зелень за ней.
Я стал грести к нему. Гребок выходил неправильный: ладонь входила в воду не под тем углом и не держала её, настил после каждого гребка уводило вбок. Списал на усталость и грёб.
Берег приближался. Уже было видно отдельные стволы и полосу мокрого песка.
Настил надо отпустить перед прибоем: волна бьёт им по человеку, как доской. Я это знал и нацелился отпустить на следующей волне, а она пришла раньше.
Настил ударил в правое плечо, меня перевернуло через голову и потащило спиной по дну, потом боком. Я успел закрыть лицо руками. Дальше был песок во рту и вода в носу. Потом мелкое место, на котором я оказался на четвереньках, не помня, как на них встал.
Вода пошла обратно, и я закашлялся так, что чуть не выплюнул лёгкие. Кашлял долго, стоя на четвереньках, как собака, которую вытащили из проруби. Песок скрипел на зубах.
Отдышался не сразу. Поднял голову.
Вокруг вода, мелко, по локоть. Впереди песок. Сзади, судя по звуку, шла следующая волна, и у неё на мой счёт были те же планы, что и у предыдущей.
Спасибо, с меня достаточно.
Шагах в десяти песок был светлее и суше, значит, вода туда не достаёт. Туда я и пополз, не вставая: подниматься в прибое глупо, собьёт с ног и утащит обратно, и барахтайся заново. Дополз, сел. Вода до пяток ещё доставала, но это уже мелочи.
Тело слегка вело в сторону. А руки были словно чужими.
Ладно. Наглотался воды, пока валялся в прибое, вот и качает. Бывает.
Солнце жарило сверху, прямо в макушку. Впереди полоса песка, за ней сразу густой лес. Берег в обе стороны уходил за повороты, и я по привычке поискал на нём хоть бутылку, хоть старое кострище: на обжитом берегу мусор найдёшь всегда.
Пусто.
Только в воде, метрах в тридцати, качался какой-то хлам. И во всём этом хламе угадывалась катастрофа. Кораблекрушение или падение самолёта. Что-то определённо крупное. Иначе бы столько барахла не было. А мой опытный глаз разгадывал такое на раз-два. Нужно только посмотреть внимательнее на обломки.
Интересно. Но неправильно.
Потому что пять минут назад я шёл по нормальному лесу, с ёлками и берёзами. У меня такая работа, я ищу людей, которые потерялись. Мы прочёсывали квадрат цепью, восемь человек в линию. Искали девчонку.
Ей всего одиннадцать, ушла за грибами и пропала на сутки. Для ребёнка в сухом лесу это ещё не страшно, они порой держатся неделю, я таких выводил. Так что шли мы бодро, я даже успел крикнуть Серёге, чтобы не забирал вправо, а то линия провиснет. Он ответил, что видит сам.
А потом лес пропал. Вот прямо на этом слове.
Дальше в памяти было пусто, а сразу за пустотой полный рот моря. А вместо привычного леса передо мной стояли какие-то тропики: чаща из лопухов с листьями размером с дверь. Я бы назвал их пальмами, если бы хоть раз видел пальму не по телевизору. В таком лесу без тропы продираться полдня.
От нашего леса до ближайшего моря полторы тысячи километров, это я знаю точно, сам туда ездил в отпуск. Как я попал из леса в воду, я не понимал. Девчонку доищут без меня: в цепи ещё семь человек, и Серёга работает ищейкой почти так же хорошо, как я. А разбираться сейчас было некогда: пришёл в себя, осмотри себя.
Пальцы сгибались, все в норме. Ноги прощупал от бёдер до ступней с нажимом: на переломе сразу взвоешь, я не взвыл. Голову обшарил и посмотрел на пальцы: крови нет, значит, о камни меня не било, хотя волна вполне могла.
Живот прощупал тоже: печень, селезёнка, нигде не кольнуло. Зато под ладонью оказалось то, чего у меня не водилось лет с двадцати: небольшой мягкий живот. Он лёг на резинку шорт и уходить не собирался. При нашей работе такое не заводится. Странно.
Зубы пересчитал языком: все на месте и не шатаются. Вот это удивило по-настоящему: с зубами у меня давно война. Правое плечо ныло, к вечеру там будет синяк от настила, это терпит.
Хуже другое: воды я хлебнул и в лёгкие, и если к вечеру вернётся кашель или в груди захрипит, это уже не синяк. К вечеру проверю.
Ладно, спасибо и на этом.
Так. Правое бедро.
Там у меня широкий и неровный шрам, старый, из-за него я и уволился в запас. На ощупь я его знаю лучше своего лица.
Ладонь легла на гладкую кожу.
Провёл ещё раз, выше и ниже. Гладко.
Посмотрел. Бедро загорелое и ровное, ни одной отметины.
Ага. Тело точно не моё.
Стало страшно. Честно страшно, до холода в животе, и стаж тут ничем не помог.
Так дело не пойдет. Страх делу не поможет. Давай, Кром, как учили!
Квадрат. Вдох на четыре, держать на четыре, выдох на четыре и пустота на четыре: так я успокаивал найденных, когда их трясло, и себя сейчас успокоил так же.
Вдох носом, досчитал до четырёх, глядя на воду. На задержке волна дошла до пяток. Выдох ртом, медленно, на четыре. На пустоте сердце споткнулось и пошло реже. Второй квадрат прошёл ровно, третий сделал для порядка. И страх отступил.
Дальше сидеть сложа руки нельзя. Солнце печёт, воды нет. Где я, непонятно, поэтому решаем по порядку: что раньше убьёт, тем и займёмся.
— Сначала вода, а с этим разберёмся позже, — сказал я вслух.
Голос чужой: выше моего и без хрипотцы. Прекрасно.
Я встал. Ноги держали. Уже что-то.
Солнце ещё не дошло до зенита, значит, светлого времени часов семь. Во рту после морской воды было сухо и солоно, язык цеплялся за нёбо. Вода нужна сегодня, и ночевать где-то тоже надо. Но людей искать в первую очередь: одному тут и воды не натаскать, и огонь всю ночь не посторожить, а вдвоём это уже отряд.
Если кто-то выплыл вместе со мной, он наверняка тоже сидит где-то на этом берегу и пойдёт на голос. Значит, голос надо подать.
Кричать я умею. Долгий «о-о-эй» на низкой ноте, три раза с паузами, и после каждого слушать дольше, чем кричишь: найденный обычно еле-еле хрипит, особенно если искали долго.
Я набрал воздуха в чужие лёгкие, и вошло его меньше, чем я привык. Крикнул я всё равно как положено:
— О-о-эй!
Подождал и крикнул ещё дважды: к лесу и вдоль берега. Шумела вода, шуршал лес.
А после третьего крика из этого леса что-то отозвалось.
Издалека шёл низкий звук с подъёмом в конце, секунды на три, и в мою сторону не двигался. По загривку снова прошёл холодок, но в этот раз я унял его быстрее.
За все годы по лесам я такого крика не слышал: у птиц нет такой глубины, а из зверей так не кричит ни один мне знакомый.
Я подождал, не повторится ли. Не повторилось.
Крупная птица, каких я не знаю? Зверь на гоне? На юге хватает и того и другого. А может, кто-то из пострадавших выплыл раньше меня и орёт дурным голосом, потому что видит песок вместо леса. Этот вариант мне нравился больше всех, только вот голос был не человеческий.
Из одежды на мне были одни мокрые белые шорты до колена, зато с карманами. Обуви не было, и это хуже всего: без воды в лесу протянешь три дня, а без ботинок до воды не дойдёшь.
В правом кармане лежал картон, сложенный вчетверо и размокший до хлебного мякиша. Разворачивал я его на колене, как сапёр, и половина текста всё равно осталась на пальцах. Уцелел золотой узор по краю и «имеем честь», а строчкой ниже хвост имени: «-ей». Пригласительное, и не к соседу по даче.
Андрей, значит. Ну надо же, повезло попасть в тёзку. Я ведь тоже Андрей. Андрей Кром. Хотя в отряде меня иначе как по фамилии и не звали. Других документов у парня не было, а звать себя как-то надо, хотя бы про себя.
В левом кармане было пусто.
Зато на левой руке было не пусто. Пока я лез в карман, на предплечье, с внутренней стороны, попалось на глаза пятно, и я поднял руку к лицу.
Пятно было чёрное, без блеска, как уголь, и сантиметров десять величиной: от локтя до середины предплечья. Родинки такими не бывают. На татуировку тоже не тянуло: краска под кожей лежит ровно, у этого же кожа была стянута, как на ране, которая давно затянулась. Только раны там не было, и крови тоже. Я потрогал. На ощупь оно было бугристым и плотным и чуть холоднее остальной руки.
От пятна в стороны уходили лучи, тоже чёрные, тонкие, штук семь, неровные, как трещины на стекле от камня. Самый длинный шёл к запястью и кончался на три пальца выше косточки. Я его запомнил: с чем непонятным имеешь дело, то и меряй.
На клеймо похоже, если бы его ставили без огня: жжёной кожи тут не было: ни красноты вокруг, ни сморщенной корочки.
Болеть оно не болело и не чесалось. Значит, в список оно идёт после воды, ночлега и людей. Там и разберёмся.
От точки выхода уходить было нельзя. Того, кто сидит на месте, находят за день, а того, кто пошёл искать спасателей сам, находят через неделю, и не всегда живым.
Это правило я сам вбивал новичкам. У меня и грамота есть, «Лучший спасатель страны», за сто сорок три найденных. А теперь лучший спасатель страны сам стал потеряшкой. Парадокс.
Но деваться некуда. Будем работать с тем, что имеем.
Поэтому я прошёл вдоль воды в обе стороны, докуда видно. На песке никто не лежал, в воде между обломками никто не плавал, это я проверил первым делом, до всякого барахла. Судна на горизонте тоже не было, только мусор на воде.
Линию прилива я нашёл по полосе сухого мусора: всё, что вытащу выше неё, ночью не смоет. Зашёл в воду по пояс и начал таскать. Принцип простой: что могу унести, беру — применение найдётся. А мне нужна была тара для воды, плюс на мелководье могло оказаться много полезного.
Первым мне попался кусок белой обшивки с трафаретом «DECK 7», и с ним всё встало на место: пригласительное, шорты, хлам на воде. Лайнер. Семь палуб или больше, а на такой посудине плывёт тысячи две народу. И где они все?
Куда делась посудина размером с квартал, я не понимал, и это был не последний вопрос на сегодня.
Вернулся в воду и взял самое важное: три пластиковые бутылки без крышек и канистру литров на пять. Морскую воду вылил, тару оставил: без неё воду от ручья носить придётся во рту.
Вынес это на сухой песок, выше полосы мусора, и пошёл назад к воде. Дальше таскал всё необходимое до чего мог дотянуться. Таскать оказалось тяжелее, чем положено.
К третьему заходу я стоял по колено в воде и дышал ртом, как после марш-броска, хотя марш-броска тут было тридцать шагов туда и тридцать обратно. Парень с животом, видимо, дальше буфета не ходил. Ладно. Какое тело выдали, в таком и работаем.
На полдороге оглянулся на кучу, по привычке проверить, что оставил за спиной. И замер.
На кромке леса, там, где песок переходил в корни, сидели четверо.
Размером с крупную кошку, и сидели они столбиком на задних лапах, сложив передние на груди. Морды острые, с розовым носом, уши круглые и голые, как у крысы, и такой же голый хвост у каждого лежал на песке кольцом.
Опоссумы какие-то. Больше всего их напоминали.
Шерсть короткая, серо-зелёная: на опушке такого зверя не заметишь, пока сам не шевельнётся. А глаз у каждого было четыре. Два больших и тёмных смотрели почти вперёд, и над ними сидела ещё пара поменьше, второй строчкой. Зверя с двумя парами глаз я до этого дня не встречал.
Моргали они часто, все четверо всеми четырьмя и не в лад. От этого у меня стало рябить в глазах.
Я замер, они замерли. Постояли: я на полдороге к воде, они с лапками на груди. За это время я успел их осмотреть.
Точно не хищники. Те не сидят столбиком, сложив лапки на груди, и не разглядывает тебя, хлопая всеми четырьмя. Эта четверка были любопытные: убегать никто не собирался, нападать тоже.
Вот это странность номер один. Раз они меня не боятся, значит, или людей тут в глаза не видели, или видели и ничего плохого от них не ждали.
Странность номер два была хуже. Я их не знал. Просто не знал, что за вид.
Царапало это сильно, и я закрыл вопрос самым простым способом. Юг, скорее всего. Далёкий юг, тропики, где я ни разу не был и где водится всё что угодно.
Надо бы их как-то назвать, чтобы ориентироваться на этом берегу. Ну тут и думать долго не надо. Назвать за глаза и за то, как они ими хлопают. Моргуны.
Пока я их рассматривал, один из четверых успел дойти до моей кучи. Шёл он, видимо, всё это время, мелким шагом, а я смотрел ему в глаза и не смотрел на ноги. Теперь он стоял над канистрой и, взяв её за ручку обеими лапами и зацепив хвостом за горловину, тянул по песку к лесу. Канистра была ему по плечо и ехала боком. Второй шёл следом, без спешки, чтобы помочь.
Пустую бутылку я бы им ещё простил. Канистра — это два дня воды, и таскать её от ручья в ладошках я не собирался.
— Э, — сказал я и пошёл на них. — Это моё. Поставь.
Он не поставил. Тянул, упираясь задними лапами, и канистра ехала. Я топнул и прибавил шагу. Звери вздрогнули и замерли.
Я надвигался, а они вдруг издали лёгкий хлопок и…. стали камнями, все четверо разом, у меня на глазах. Как по щелчку.
Только что двое стояли над канистрой, а двое сидели на опушке. Теперь на тех же местах лежали четыре серых круглых камня, каждый размером со зверька. Канистра лежала на боку рядом с одним из них, ручкой к лесу.
Я остановился в трёх шагах. Что за чертовщина? Куда меня занесло?
Ближний камень лежал у самой канистры и за это время так и не моргнул. Камень как камень, с прожилкой сбоку, из таких сложен любой берег. Если не знать, кем был этот камень пару секунд назад, то и не скажешь, что он кем-то был.
Тронуть хотелось. Но я даже не стал протягивать руку. Место незнакомое, и что здесь бывает, если потрогать незнакомый камень, я не знал. В лесу чужой гриб на вкус не пробуют. А тут чужого зверя рукой тронуть. Нет уж.
Ладно, Кром. И как ты это объяснишь?
Никак. Пока никак.
Я взял канистру за ручку, не наклоняясь к камню ближе, чем нужно. Потом собрал остальное и перенёс всю кучу шагов на тридцать вдоль берега, туда, где опушка была подальше и камней на песке не лежало вовсе: это я проверил отдельно.
Перед тем как идти в воду, оглянулся. Четыре камня лежали, где лежали.
Хлама у берега меньше не стало, но ближний я уже выбрал, и заходить за остальным теперь приходилось по грудь.
Верёвка метров шести, синтетика: такая не гниёт, на растяжки лучше и не надо. Оранжевый жилет со свистком на шнурке, и свистку я обрадовался больше, чем жилету.
И сине-белый кусок палубного тента, метра два на полтора. На навес хватит, а синее на светлом песке сверху заметят раньше меня. По краю уцелели три буквы названия, «Aur», остальное оторвалось. Всё это ушло к куче.
Остальное качалось дальше: доски, подушки от шезлонгов, что-то белое из буфета. Доски прибьёт само, а за подушками схожу, когда решу, где буду спать.
Пока таскал, в голове крутилась одна мысль: такая махина, как лайнер, от одной волны не потонет. Взрыв? Тогда обломки были бы обгоревшие, а эти чистые. Шторм? Волна на берег шла обычная, а за прибоем море лежало ровно. И почему он исчез бесследно? Или я ошибаюсь и это всё-таки не лайнер?
Я стоял по пояс в воде и спросил вслух, раз уж молчать было глупо:
— Как вы её утопить-то ухитрились, ребята? Они же непотопляемые.
Ответа мне и тут не дали. Зато с берега пискнуло.
Пискнуло тонко и коротко, как резиновая игрушка, на которую наступили. Потом ещё раз. Я обернулся.
Камней на опушке не было. Четверо Моргунов возились на песке на том самом месте, откуда я убрал кучу, и были заняты друг другом. Один толкнул другого лапами в грудь, тот сел на зад и толкнул в ответ. Возились, как щенки, только молча, если не считать писка.
Потом один из них отошёл в сторону и, встав столбиком, раздулся.
За секунду он раздулся вдвое, целиком и без единого вдоха, и стал круглым, как мяч. Лапки остались на груди, а всё остальное, вместе с глазами, стало шаром. И этот шар оторвался от песка, невысоко, ладони на две. Повисел так, покачиваясь, а сдувшись, шлёпнулся на лапы. Второй тут же отошёл на его место и сделал то же самое. Поднялся так же и так же шлёпнулся.
Тут они засмеялись, другого слова у меня не нашлось.
Сухой дробный звук шёл из всех четверых сразу, будто кто-то быстро вёл пальцем по расчёске, и в конце каждый раз короткий писк. Человек так не смеётся, и всё равно это был смех: они кренились, толкаясь, а когда тот, что шлёпнулся, получил от соседа лапой по голове, расчёска затрещала снова.
Я стоял по пояс в воде и смотрел, как звери размером с кошку ржут над тем, что один из них летал.
А мир-то, похоже, не мой. Твари эти волшебные, что ли?
Моргуны на меня не смотрели: играли, толкаясь. К куче никто из них не шёл.
Ладно, смейтесь. Я повернулся к морю за следующей партией.
Заходить я стал левее, где хлам плавал гуще, и посмотрел дальше, за прибой, туда, где волны шли длинными горбами. Утром я там плавал сам, и тогда там не было ничего, кроме досок и оранжевого лоскута.
Теперь там был кусок настила, такой же, как мой: доски на раме, с меня длиной. На нём лежало что-то тёмное.
Я прищурился против блеска, до слёз. Тёмное было человеком: лежал головой ко мне на животе поперёк настила, а ноги по колено были в воде.
Значит, принесло: хлама за прибоем стало больше, чем утром. Я это заметил, когда шёл за тентом, и не подумал, откуда он берётся. Море носило обломки вдоль берега, и настил с человеком приплыл с ними. По крайней мере, так я себе это объяснил.
Настил качнуло, и человек на нём съехал к воде, самую малость, но заметно. Когда волна прошла и настил выровнялся, он остановился. Следующая волна сдвинет его ещё.
Сколько он так лежит, час или минуту, я не знал. Знал другое: с каждой волной его становится меньше на досках и больше в воде, а сам он не держится.
Жив он или нет, отсюда не разглядеть. Но это человек.
Сто метров туда и сто обратно с грузом, на теле, которое запыхалось от трёх заходов за хламом. В прибое утром я испытал свои силы дважды: туда нырком, обратно кувырком. Значит, туда нырком, а обратно посмотрим.
Деваться некуда. Спасать этого бедолагу надо.
Верёвку я взял с кучи и обмотал вокруг пояса, узлом вперёд. Жилет оставил: в жилете под волну не нырнёшь, он выталкивает. Больше брать было нечего.
Первая волна поднялась передо мной в мой рост, и я ушёл под неё головой вперёд, как утром. Прокатило, потянуло за ноги, и всё. Вторая шла следом, под неё тоже. Вынырнул за прибоем и поплыл.
Настил был ближе, чем казался с берега, а человек на нём был ниже, чем минуту назад, уже по пояс в воде. На досках держались грудь и голова, повёрнутая щекой вниз.
Ещё немного, и он свалится в воду, после чего поднять его станет задачей совершенно иного масштаба.
Нужно ускориться. Я поднажал, и в груди сразу стало тесно: дыхания хватало на три гребка из четырёх.
Волна подошла сзади. Я почувствовал, как меня приподняло, и увидел, как его сдвинуло в воду по грудь. Плечи поехали следом. Ещё секунда, и он пошёл всем телом вниз.
Я успел.
Схватил за рубашку на спине, в кулак, и рванул на себя. Ткань затрещала, но выдержала, и он остался на настиле.
Передо мной лежал худой мужик лет пятидесяти пяти, с наполовину седой бородой. Рубашка на нём была пляжная, в цветах, и шорты. По такой одежде понятно, что в воду он попал с палубы. Жилета не было, обуви тоже. Он лежал щекой на досках, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, и на мой рывок не отозвался ничем.
Живой ли он, я проверять не стал: в воде этого не делают. На берег, а там всё остальное.
Затащить его на настил целиком я попробовал один раз и бросил: тот ушёл под воду от веса мужика, стоило мне навалиться сверху. Двоих не держал. Значит, он лежит на настиле, а я толкаю.
Только его на настиле надо было ещё удержать.
Размотав верёвку с пояса, я продел её под его руками поперёк груди и дважды обвёл вокруг рамы с той стороны, где рама была целой. Узел вязал под водой, на ощупь, и завязал такой, какой вяжут на найденном, когда тащат его по склону: затянуть легко, развязать одним рывком. Голову повернул щекой на доски, ртом в сторону, чтобы дышал, если дышит.
Потом встал за настилом и, взявшись за раму, заработал ногами.
Настил шёл тяжело, но шёл. Длинные волны подталкивали в спину, и я ловил каждую, толкая сильнее на подъёме. К середине пути ноги отяжелели, воздух я хватал ртом и толкал только на выдохе: на вдохе сил не оставалось. Берег приближался, полоса белого перед ним тоже.
Перед прибоем я остановился и повис на раме.
Настил перед прибоем отпускают. Это правило я утром проверил на собственном плече, и оно было верное. Только отпустить я не мог: на настиле лежал привязанный человек, и без меня его бы перевернуло и накрыло вместе с досками.
Значит, идём с настилом: сзади, за раму, чтобы доска била куда угодно, только не по мне, и на спине у волны, пусть несёт сама.
Я ждал. Большая прошла под нами, подняв и опустив, и не сломалась: до мелкого ей оставалось ещё метров десять. Следующая поднималась за спиной. Я оттолкнулся и пошёл вместе с ней, держа раму обеими руками и вытянувшись за ней.
Волна подхватила настил и понесла, и полсекунды всё шло правильно.
Потом она сломалась. Настил встал дыбом, раму вырвало из рук, и доска пришла мне ребром по правому плечу, по утреннему синяку. Правило про настил сработало и второй раз. Меня накрыло, я закрыл голову руками и считал; на счёте четыре достал ногами дно.
Вынырнул и первым делом повернул голову к морю. Вдох сделал потом.
Настил лежал впереди, на мелком, метрах в пяти, и вода уже сходила с него. Человек был на нём, верёвка выдержала.
Я дополз до него на четвереньках.
Дёрнул узел, и он разошёлся, как и должен. Верёвку бросил на доски.
Взял его под мышки, со спины, сцепив руки у него на груди, и потащил спиной вперёд по мокрому песку. Весил он больше, чем выглядел: лежачего всегда тащишь как двоих. Тащил я его короткими рывками, по два шага, и после каждого стоял и дышал. Руки у парня держали, остальное просило отдыха.
Тащил до полосы сухого мусора и дальше, на сухой песок, куда вода не доставала. Опустил.
Сел рядом, потому что ноги не держали, и руки у меня тряслись. Я бросил на них случайный взгляд.
Пятно на левой было на месте, лучи тоже. Только тот, что шёл к запястью, утром кончался на три пальца выше косточки, а сейчас лежал на ней.
Я приложил пальцы и посмотрел ещё раз. Три пальца утром, ноль сейчас. Либо я утром плохо мерил, либо оно растёт.
Так, ладно. С этим потом. Сначала первая помощь.
Повернул его на бок. Верхнюю ногу согнул ему в колене, чтобы не перекатился. Открыл ему рот и прошёлся пальцем: песок, обрывок водоросли, всё вытер о свои шорты. Изо рта пошла вода, немного, тонкой струйкой на песок.
Потом перевернул на спину. Положив ладонь ему на лоб, я подхватил двумя пальцами подбородок и запрокинул голову. Рот приоткрылся сам.
Я наклонился, ухом к его губам, глазами на его грудь. Про себя я уже считал.
Руку с подбородка перевёл к его шее, под угол челюсти, где сонная.
Пальцы легли на артерию.
Пульс был. Под пальцами толкалось редко, и я досчитал до десяти: первым трём ударам после такого прибоя я бы не поверил.
Потом наклонился ниже. Грудь поднималась, редко и неглубоко, зато сама.
— Живой, — сказал я ему. Найденному это говорят вслух, даже если он на первый взгляд не слышит: половина из них слышит, и эти слова им надо услышать.
Я легонько постучал его по щекам. Он резко открыл глаза.
Секунды две смотрел сквозь меня. Потом зрачки остановились на моём лице, а брови пошли к переносице. Он меня узнал.
Я его видел первый раз в жизни.
— Ты, — сказал он.
Вот тебе и первые слова с лайнера. Он поднял руку и потянулся к моему плечу. Пальцы сжались слабо, как у ребёнка.
— Я, — кивнул ему в ответ.
— Это ты… нас всех угробил, — выдохнул он.
Поделится в соц.сетях
