Хороший остров I
Аннотация
Первое правило выживания: не паникуй.
Второе: найди воду и укрытие до темноты.
Третье: если местные суслики притворяются булыжниками, а чаща орет на тебя дурным голосом — просто смирись, что твои инструкции здесь больше не работают.
Я — лучший поисковик-спасатель страны. На моем счету сотни спасенных людей. Ирония в том, что теперь «потеряшка» — я сам.
Неизвестный мир. Дикий пляж, заваленный обломками грандиозной катастрофы. Ни связи, ни снаряжения, ни нормальных штанов.
Зато мне выдали новое тело. Из плюсов: я снова молод. Из минусов: со спортом оно явно не дружило, а на руке красуется черная метка.
Спасибо и на этом. Стоп… я только что вытащил из воды еще одного выжившего. Только почему он смотрит на меня как на врага?
Автор: Александр Лиманский
Цикл: Не ешь синюю жабу
Второе: найди воду и укрытие до темноты.
Третье: если местные суслики притворяются булыжниками, а чаща орет на тебя дурным голосом — просто смирись, что твои инструкции здесь больше не работают.
Я — лучший поисковик-спасатель страны. На моем счету сотни спасенных людей. Ирония в том, что теперь «потеряшка» — я сам.
Неизвестный мир. Дикий пляж, заваленный обломками грандиозной катастрофы. Ни связи, ни снаряжения, ни нормальных штанов.
Зато мне выдали новое тело. Из плюсов: я снова молод. Из минусов: со спортом оно явно не дружило, а на руке красуется черная метка.
Спасибо и на этом. Стоп… я только что вытащил из воды еще одного выжившего. Только почему он смотрит на меня как на врага?
Автор: Александр Лиманский
Цикл: Не ешь синюю жабу
Глава 2
Рука с моего плеча поползла выше, к шее. Сил в ней было не больше чем в котёнке, но ползла она с явным умыслом. Это чем же я ему так насолил?
Я снял руку с себя за запястье и положил ему на грудь.
— Спокойно, дядя. Я тебе зла не желаю.
Он смотрел на меня снизу и моргал. Потом глаза у него полезли из орбит, и он протянул на одном выдохе, с нажимом:
— Ты-ы-ы!
И попробовал встать. Голова с плечами оторвалась от песка, и он подался ко мне, насколько смог. Смог он немного: затылок стукнулся обратно о песок, и он остался лежать с закатившимися глазами и открытым ртом.
Я взял его за подбородок и повернул голову щекой вниз, на случай если снова пойдёт вода. Потом сел на пятки.
— Вот и познакомились, — хмыкнул я.
С опушки затрещала расчёска. Четверо моргунов стояли столбиками на своём месте и ржали, а двое из них ещё и подпрыгивали, как дети на диване. Зрителей у меня теперь хватало. Помощников по-прежнему не было.
Смеялись они, надо сказать, по делу. Со стороны это и выглядело смешно: один мокрый мужик в шортах сидит над другим мокрым мужиком в шортах, и второй, едва очнувшись, лезет первому в горло. Мужики из отдела мне за такое знакомство проставили бы пиво.
Ладно. Смотрим, что у нас есть.
Есть человек без сознания на открытом песке, и через час он на нём сварится. А ночью на берегу будет холодно.
Из этого следовало простое: его надо срочно в тень, под деревья, и чем раньше, тем лучше. До первых стволов от полосы мусора было шагов пятнадцать. Для лежачего это целая экспедиция.
Тащить его волоком по песку второй раз мне не хотелось: песок у него уже был везде, где только можно, и в рот тоже набьётся. Зато на мели лежал его настил, доски на раме, и на досках валялась моя верёвка.
Первой в голову пришла верёвка: обвязать его и тянуть. Передумал: по песку верёвка его протащит, и кожа со спины останется здесь. Раз настил приплыл сам и на нём он сюда приехал, пусть на нём и доедет.
Настил я приволок к деревьям за раму, по мокрому песку, оставив за собой борозду и дважды остановившись отдышаться. Положил под первыми стволами, где тень лежала плотнее всего, на ровное место, и проверил ногой: не качается. Потом вернулся за человеком.
Взял его под мышки, как в прошлый раз, и поволок, пятясь, теми же рывками по два шага. Ноги ещё дрожали от прибоя, и после каждого рывка я стоял и дышал ртом. Тяжёлый, зараза, хоть и худой: лежачий всегда весит за двоих. Пятки его чертили по песку две полосы.
Вот я по этим полосам потом найду дорогу обратно, если вдруг забуду. Шутка, конечно: пятнадцать шагов я пройду и с закрытыми глазами, а вот сколько раз встану по дороге отдышаться, сказать не берусь.
Фух. Когда устаешь и юморишь странно.
По дороге он не очнулся и не застонал. Это мне не нравилось. Если найденный стонет, он жив и будет жить. С молчащим может повернуться как угодно, и смотреть за ним надо чаще.
На настил я уложил его на бок, спиной к стволу, подогнув ему верхнюю ногу, чтобы его не завалило на спину. Голову я повернул щекой на доски: они были сухие и тёплые, лучше песка.
Пока таскал, я всё время думал про его «ты нас всех угробил».
Нас всех. Значит, он с лайнера, что логично, и этого парня, в котором я сижу, он знал. Знал, и притом считал, что лайнер утопил этот парень.
Я примерил это на себя и чуть не рассмеялся. Утопить многопалубный лайнер с двумя тысячами человек. Такие не тонут. Одному. В шортах и с животом.
Бред. Человек наглотался воды и неизвестно сколько болтался на досках, а первое, что увидел, открыв глаза, было знакомое лицо. На знакомое лицо и повесил всё разом. Так бывает: найденный, которого выводишь из леса, через час начинает рассказывать, что это ты его туда и завёл.
Только вот моргуны.
Четверо похожих на опоссумов тварей размером с кошку у меня на глазах стали камнями, а потом один из них надулся и повис в воздухе. Это я видел сам, трезвый и в своём уме. Если здешние звери умеют такое, то почему бы здешнему человеку не уметь что-нибудь посерьёзнее. И если парень такое умел, то кем он был?
Я не знал. И проверить мне это было не на чем: земное я знаю, как оно работает и за что хвататься, а волшебное, нет.
Отложил. Сначала вода, загадки потом: они, в отличие от воды, никуда не денутся.
Хотя одну мысль я всё-таки додумал, пока укладывал ему ногу. Если дядя прав хотя бы наполовину, то рядом со мной лежит тот, для кого я убийца двух тысяч человек. Проснётся он с этим же. И первым делом, если хватит сил, снова потянется к горлу.
С таким найденным положено разговаривать, когда он в сознании, и держать его подальше от острого. Острого у нас на двоих пока не было, и это, пожалуй, было к лучшему.
Теперь о нём самом: найденного, которого вытащил, положено осмотреть до конца, а я его только дотащил.
Я положил ему ладонь на лоб: не горячий. Пульс нашёл на шее под челюстью, там же, где в прошлый раз: толкается редко, но ровно, и за десять ударов ни разу не сбился. Дышит сам: это видно по груди. Я приподнял ему веко большим пальцем, и зрачок на свету сжался в точку. Голова работает, хоть и выключена.
Переломов я не нашёл: прощупал с нажимом ноги, а следом руки с рёбрами, и он ни разу не дёрнулся. Синяков хватало, но синяки терпят.
Руки я ему осмотрел отдельно, от локтя до запястья, с обеих сторон. У меня на левой сидела чёрная метка, и первое, что тут положено проверить, есть ли такая же у второго.
У дяди предплечья были чистые, в седых волосках и мелких веснушках от солнца. Значит, метка только у парня? Или у дяди она есть, но там, куда я не заглядывал? Я расстегнул ему рубашку и посмотрел: на груди и на спине тоже ничего.
Ну хоть тут без сюрпризов.
Рубашка на нём была, пляжная, в цветах, только расстёгнутая на две пуговицы. Значит, крушение застало его на палубе, где-нибудь у бассейна.
Правый карман шорт был пуст, а в левом лежало что-то плоское и твёрдое.
Ключ дверной, самый простой, на дешёвом колечке. Такие точат в любой мастерской у рынка, пока ты стоишь в очереди. Бирки на колечке не было, и это обидно: у одного нашего потеряшки на связке висела бирка с номером, и по ней мы вышли на гаражный кооператив, где он и отсиживался.
Документов при нём не было, телефона тоже. Был ключ.
Я покрутил ключ, разглядывая бороздки. Ничего особенного.
Еще одно подтверждение того, что это был круиз. Каюты на таких лайнерах открывают карточкой: это я видел в кино про отпуск у богатых. Обычному дверному ключу на борту делать нечего.
Может, это ключ от квартиры, который дядя таскал через полсвета, боясь потерять? Или на лайнере есть двери без карточек, какая-нибудь кладовка или служебный ход? Ключ мог оказаться и чужим, если дядя взялся его кому-то передать.
Ответов у меня не было, и замка, к которому его примерить, тоже. Я убрал его к себе в левый карман. Не моё, знаю. Но хозяин лежит без сознания. Полежит у меня, вернётся, когда дядя сможет его взять.
Кучу с тарой и тентом, с жилетом сверху, я перетащил туда же, к соседнему стволу. Тент пока лежал свёрнутым: сначала вода, навес потом, а у меня не было ни капли.
Дальше вода. Ему она нужнее, чем мне: он неизвестно сколько лежал на солнце и пил только морскую. Того, кто без сознания, поят по капле, если глотает. Проверить, глотает ли, можно и без пресной воды.
Я сходил к воде, смочил палец и провёл ему по губам. Губы шевельнулись, кадык прошёл вверх и вниз. Глотает. Значит, появится вода, напою.
Моргуны всё это время не сидели на месте.
Пока я возился с человеком, они подобрались к куче почти вплотную, семеня, как и утром. Я поворачивал голову, и они замирали; отворачивался, и расстояние становилось меньше. Воровать они собирались что-то конкретное, и по глазам было видно, что канистру. Что им в ней, я не понимал: пить из неё они не умеют, таскать её вчетвером тяжело. Может, им нравилось, как она гремит. Вот ведь докопались до неё.
— Э, — я поднял голову, не вставая. — Канистру не трогать.
Они замерли и моргнули, по очереди, всеми шестнадцатью глазами. Потом задний отступил на шаг, и передние следом.
Вреда от них не было. Это я уже понял: тащат то, что лежит без присмотра, а когда на них идёшь, каменеют. Зато замечали они всё раньше меня. Любой шорох в лесу, и четыре острые морды поворачивались туда, когда я ещё ничего не слышал.
Из них выйдет бесплатная сигнализация, и батареек ей не надо. В отряде за такую штуку отдали бы половину склада.
Одна беда: сигнализация, которая ворует. Но у нас на базе был сторож, который пил, и ничего, держали. Главное, чтобы предупреждал вовремя, а остальное решается замком. Замка у меня не было, зато были камни, которые Моргуну не поднять.
Я встал, и плечо заныло: настил дважды по нему ударил, и к вечеру оно, похоже, распухнет. Терпит. Руки работают, а плечо для переноски тяжестей мне сегодня нужно одно, левое.
Я застегнул карман с ключом ещё раз, для верности, и посмотрел на воду. Хлам за прибоем качался, как и утром, и в нём было ещё много добра.
Утром я видел, сколько там всего болтается, и дошёл только до тары с тентом. Остальное отложил на потом, и вот «потом» наступило. Надо подумать, что искать.
В лес без двух вещей не ходят: без того, чем резать, и без того, что надеть на ноги. Ножа и обуви у меня не было, зато в воде плавало что-то белое из буфета, с углами и кромками, и что-то тряпичное в полоску: я помнил эти пятна между досками. Значит, в воду, но теперь только за двумя вещами.
Зашёл по грудь, там, где хлам сбивался гуще. Доски отталкивал, подушки обходил. Белое из буфета оказалось куском пластиковой столешницы, расколотой вдоль, и у одного обломка кромка была острой, как у разбитой тарелки, и в руку он ложился удобно. Ножа у меня не было, так что ножом с этой минуты стал он, хотя бы до вечера.
Полосатое оказалось пляжными полотенцами, в количестве трех штук, и каждое весило, как мокрая собака. Я вытащил все три и повернул к берегу, где тщательно их отжал.
Подушки и контейнер, который качался рядом с ними, я проводил взглядом. Две ходки подряд тело бы выдержало, а вот день не резиновый, и до темноты мне нужна вода. Подушки подождут.
На песке я сел, взял полотенце и обломок. Полотенце рвётся плохо, если рвать поперёк, и легко, если надрезать кромку и потянуть вдоль. Надрезал её и оторвал три полосы. Каждую ступню замотал в несколько слоёв, а сверху прихватил ещё по полосе от того же полотенца, завязав её на щиколотке.
Я встал и посмотрел на ноги.
На ногах у меня теперь было что-то из больничной палаты: то ли бахилы, то ли повязки. Ходить в них можно, а на показ мод в таком не пустят даже в конец очереди; бегать я сегодня и не планировал, да и живот у парня к бегу не располагал.
Прошёлся до воды и обратно, проверить. Полотенце на мокром песке набирало воду и тяжелело, зато на сухом держалось, и ни одна полоса не сползла.
Для первого дня сойдёт, а что сползёт на ходу, перевяжу по дороге: обломок у меня за поясом, и полотенца на подвязки ещё хватит. Обувь из списка никуда не делась и только сдвинулась с первого места на второе.
Второе полотенце я свернул и подсунул дяде под голову, чтобы щекой лежал на мягком. Третье взял с собой, вытираться и накрывать, а при случае и завязывать: работы у полотенца в лесу хватает.
Канистру и бутылки я тоже забрал: за водой без тары не ходят, и оставлять их моргунам я не собирался. У ствола остались тент и жилет. Их я придавил камнем с полосы прибоя, самым тяжёлым, какой смог донести. Тент этим зверям не по зубам, но с камнем мне было спокойнее.
Моргуны сидели у кучи, все четверо, и смотрели, как я обуваюсь. Любопытство у них было детское, и я обратился к ним, как к детям:
— Я за водой, а вы за старших: человека не трогать, остальное на ваше усмотрение.
Шестнадцать глаз моргнули вразнобой. Договорились, значит.
Оставлять дядю одного мне не нравилось. В отряде лежачего одного не бросают: с ним всегда кто-нибудь сидит, пока остальные ходят за носилками. Здесь сидеть с ним было некому, а без воды до утра не дотянем ни он, ни я. Так что выбора особо не было.
Моргуны за полдня вреда никому не сделали. Тащат они только то, что могут унести, и дядя в этот список не входил: его вчетвером с места не сдвинешь. Если из леса выйдет кто-то крупнее, с обломком я его всё равно не остановлю, сиди я тут хоть до вечера. А пить надо!
Перед уходом я проверил, что дядя лежит на боку и подогнутая нога держит: очнётся он или нет, на спину не перекатится и, если пойдёт вода, не захлебнётся. Сколько идти до ручья, я не знал, и решил возвращаться сразу, как наберу воду.
Я пошёл вдоль опушки, в ту сторону, где берег, насколько я его видел, понижался. Вода течёт вниз, и это единственное, в чём я был здесь уверен на сто процентов.
Каждый десятый ствол я метил обломком, на высоте глаз и со стороны обратной дороги. Кора снималась легко, и светлое дерево под ней было видно издалека. Дома мы вешаем на ветки сигнальную ленту, но ленты у меня не было, а кору здесь, насколько я понимал, ещё никто не резал.
Потом обернулся проверить: метки шли ровной цепочкой, и первую я ещё различал. Заблудиться в первый же день было бы стыдно перед самим собой, а перед Серёгой тем более.
Лес у кромки стоял плотно, и под ногами, стоило шагнуть с песка, начиналась подстилка из таких же, только сухих листьев шириной в дверь. Обмотки на ней держали, а вот то, что под ней ползает, я не видел и каждый шаг ставил с пятки, чтобы успеть убрать ногу.
Время от времени я заходил в лес, на пять стволов вглубь, не дальше, и слушал. Воду слышно раньше, чем видно. Потом возвращался на кромку, где виден берег, и шёл дальше.
По дороге думал о том, о чём думать было рано, но ноги шли сами, а голову надо было чем-то занять.
Остров или материк?
Материк — это хорошо: по берегу можно идти, пока не наткнёшься на дорогу или на деревню, где у кого-нибудь найдётся лодка. С острова же уйти некуда, там сидят и ждут, пока найдут, а кто будет меня искать, я не знал.
Берег быстро загибался в обе стороны: оба поворота я видел ещё утром с песка, и оба были близко. Берег материка тянется, а этот заворачивал, как бывает у острова. Чутьё подсказывало то же самое, а чутью я в лесу верю.
С другой стороны, при таких моргунах мне и большой материк не нужен. Если на материке водится то же, что здесь, то мне там делать нечего. Звери, которые становятся камнями, в мою картину мира не помещались, и чем больше земли с такими зверями, тем хуже для картины.
Решил так: считаю, что остров. На выездах нас учили исходить из худшего, и я ни разу об этом не пожалел. Пока кто-нибудь не докажет обратное, я на острове, и расслабляться мне нечего.
Шёл я, судя по солнцу, около получаса. Кромка леса повернула, под ногами вместо песка захрустела галька, и обмотки сразу показались мне тоньше, чем хотелось бы. Я почувствовал, как из леса тянет сыростью. Пот с меня к этому времени тёк ручьём, и третьим полотенцем я вытирался чаще, чем рассчитывал.
Я зашёл на свои пять стволов и услышал воду. Она журчала и частила по камням, совсем не так, как гудит прибой.
Пошёл на звук. Ручей оказался близко, стволах в тридцати от опушки, и это был хороший ручей. Он был шириной метра три и бежал из чащи вниз, к морю, по руслу, выбитому в камне.
Дно я видел до последней гальки, только заразу так не разглядишь, сколько ни смотри. Глубина была приличная, а по обкатанным камням на дне было видно, что ручей течёт здесь давно и летом вряд ли пересыхает.
К воде я не пошёл. Первым делом надо понять, кто ещё здесь пьёт: у хорошего ручья хозяева находятся всегда. Я сел за куст с толстыми мясистыми листьями и поставил канистру рядом.
Ждать пришлось недолго.
На том берегу из-под корней выбралась ящерица с гребнем по хребту, длиной с хорошую скалку. Опасной она не выглядела, но зубы у такой есть, и полотенце на моей ноге её бы не остановило. К воде она шла не пригибаясь и ни разу не обернулась. Значит, врагов у неё здесь не было. Пила она быстро, по-собачьи, шлёпая языком.
Глаза у неё сидели вдоль гребня, и сколько их, я с этого расстояния не разобрал. Больше двух, это точно, и моргала она ими не всеми сразу. Похоже, у здешнего зверья так принято, я уже начинал переставать этому удивляться.
Напившись, она повернула голову к моему кусту и, подержав её так, не спеша ушла под корни.
За кустом я просидел ещё минут пять. Больше никто не вышел, и следов на мокрой гальке у воды я насчитал два вида: ящеричьи, с длинным хвостом, и ещё какие-то мелкие, с четырьмя пальцами на каждом. Я вспомнил лапки на груди у Моргунов и решил, что это они и есть: ходят сюда пить, значит, и к моему лагерю не зря прибились, вода у них недалеко.
Это уже кое-что. Ящерица ходит сюда не первый день и до сих пор жива. Выживальщики на этот счёт рассуждали просто: если местные звери пьют из ручья и уходят на своих ногах, человеку он тоже сгодится.
Доказательство, конечно, так себе. Если в воде сидит какая-нибудь зараза, она проявится только к утру, и за пять минут ожидания я её не замечу. Только выбора у меня не было: ещё сутки без воды, и мне стало бы всё равно, из чего пить.
Подошёл и набрал в ладонь: гнилью не пахнет. На язык холодная, отдаёт железом. Сделал глоток и минут пять просидел на камне, прислушиваясь к животу.
Живот молчал.
Тогда я пил долго, с перерывами, пока влезало, и влезло в этого парня много: он, видимо, с утра не пил ничего, кроме моря. Потом сел наполнять тару.
Пять литров и три бутылки по полтора, итого девять с половиной. На двоих в такую жару это день, если не мыться и не варить, а варить мне было не на чем. Значит, сюда я буду ходить каждый день, пока не перенесу лагерь ближе. Полчаса туда, полчаса обратно: не самая страшная дорога за водой, у меня бывали хуже. Заодно, похудею.
Канистру пришлось наполнять долго, через узкое горлышко. Бутылки без крышек я наполнил следом и поставил на камень, стоймя. Нести их придётся в обнимку, вертикально, и значит, обратно я пойду медленнее, чем шёл сюда.
Я наклонился над заводью у берега, куда канистра не доставала, зачерпнуть ещё раз, и остановился.
В воде было моё новое лицо.
Поделится в соц.сетях
