Собачница. Явь к Яви
Аннотация
Никогда не заключайте договоры с Навью.
Даже если вам кажется, что запрошенная ею плата невысока, река неглубока, а Лес безобиден.
Вам только кажется.
Автор: Ольга Громыко
Цикл: Собачница
Даже если вам кажется, что запрошенная ею плата невысока, река неглубока, а Лес безобиден.
Вам только кажется.
Автор: Ольга Громыко
Цикл: Собачница
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
В этой книге нет ни одной вымышленной собаки. Валет, Дружок, Кнопа, Кашка, Винки, Пират, Ильза, Бимка, Черныш, Клюква – я помню…
«Хочешь, я расскажу тебе сказку? Только она грустная и с плохим концом…»
Было видно, что Лес пришел издалека и недавно: вода сперва широко выплеснулась из озера, вытесненная корнями и комлями, а потом так же быстро в них всосалась. Осталась только веющая от земли прохлада, влажно блестящие листики калужницы да ватой проложенная между стволами дымка. Утоптанная глинистая тропа размокла и стала скользкой, как намыленная. Пришлось идти по травянистой обочине, огибая вставшие посреди нее деревья и перелезая через растопыренные корни.
Валет запрыгнул на валежину и триумфально – с такими короткими лапками и толстым мохнатым тельцем это воистину достижение! - гавкнул. Я почесала его между ушами, довольный песик соскочил на землю и помчался дальше, увлеченно что-то вынюхивая.
Я задержалась, оценивающе разглядывая упавшее дерево. Хорошее, крепкое, с пышной кроной, которая еще не начала увядать, а растопыренные корни вяло шевелились. Видимо, слишком жадно рвалось к воде и потеряло равновесие, а задние неумолимо на него накатили. Обычное дело, после прохода Леса вокруг Чашки всегда остается куча дров на радость жителям Малых Клинков. Подняться такая паданка уже не сможет и, когда собратья уйдут, буквально на глазах высохнет, облетит и примет свой исходный вид.
Озерный берег я опознала только по камышам, диковато смотревшимся в роли кустов. Ил, в котором они росли, высох и растрескался, а сверху напорошило рыжих иголок, листьев и отмершей коры. Из них оголенным скелетом торчал остов саней, лежавших на дне с позапрошлой зимы. От лошади остался лишь вызелененный водорослями череп в расшитой бисером уздечке, по которой тетка Сафья убивалась больше, чем по мужу – особенно когда выяснилось, что тот благополучно выбрался из полыньи, почесал репу, махнул рукой и отправился поминать коняшку к нам в корчму.
Надо сказать Сафье про уздечку. Может, еще успеет забрать - когда Лес утолит первую жажду, подземные ключи снова наполнят озеро доверху, а если зарядят дожди, то и с перехлестом.
Камыши сменились пронзительно-черными, словно обугленными корягами. С их растопыренных лап свисали бороды засыхающих, остро разящих тиной водорослей, а внизу растерянными погорельцами ползали жабы. Я, не удержавшись, поймала самую жирненькую и покатала в ладонях под ее возмущенное попискивание. Показала Валету, тот чихнул и попытался потереть нос куцей лапкой, но не достал. В нашей деревне половина собак были такими смешными и безобидными коротышками, «звоночками». Гавкали, впрочем, они гулким солидным басом, создавая впечатление, будто за забором рвет и мечет здоровенный волкодав.
Под ногами начало проминаться и чавкать. Я вслед за Валетом перебралась на толстый длинный топляк, кроной лежащий уже в воде. Песик уверенно трусил по скользкому ошкуренному стволу, я же то и дело заполошно взмахивала руками, пока не начались сучья, за которые можно придержаться.
Озеро навскидку обмелело вдвое и еще на треть заросло. Окно чистого неба осталось только по центру, да, россыпью, несколько продушин над омутами – хотя сейчас, наверное, и до их дна можно донырнуть. Бабий Лес был одним из самых старых и крупных шатунов, он обвился вокруг Чашки полукилометровым кольцом и зашел в воду до середины стволов, по цепочке корней передавая ее тем, кому не хватило места в чаше. На водопое он простоит семь-восемь дней, быстро зарастая моховиками и лисичками, а когда пойдут опята, двинется в путь, чтобы вконец не заплесневеть.
Я присела на корточки и поболтала рукой в озере, смывая жабью слизь. И вода, и воздух были по-летнему теплыми, густыми, обволакивающими. Сквозь листву проскакивали и дурачились на озерной глади солнечные зайчики. Напротив моего лица нос в нос зависла толстая синезадая стрекоза и осуждающе на меня таращилась, пока я досадливо от нее не отмахнулась. Над головой жизнерадостно щебетали птицы. В просвете крон мелькнул коршун, и щебет ненадолго сменился трескучей перебранкой. Назойливо пахло цветущей акацией, но высмотреть ее белопенные кисти я не смогла, да и пытаться не стоило. То, что поглощал Лес, становилось Лесом. Каждое его дерево было одновременно и похоже, и не похоже на любой известный вид, а источать цветочный аромат могли и распускающиеся почки, и лишайник, и трещины коры.
Понятия не имею, что там у деды посреди ночи «в середке екнуло и до сих пор шшемит!»
Я честно попыталась сосредоточиться на внутренних ощущениях, но главным из них оказался голод, позавтракать-то я не успела, а вторым – желание искупнуться, пока еще есть где. Подводную часть стволов уже усеивали белые ребристые бугорки, которые буквально за пару дней превратятся в пышные подводные корни. Карпы прожорливо их ощипывали, но корни отрастали быстрее. Когда Лес уходил с водопоя, ненужные «жабры» отмирали и осыпались огромными мочальными клоками. Еще один местный источник дохода – хорошая штука и для растопки, и для набивки матрасов, и на корм скоту.
За спиной громко всплеснуло. Я оглянулась, а потом и развернулась, мелко перебирая по топляку подошвами сандалий. По воде расходились жирные круги, словно от выдры или даже бобра. Зеленоватые со странным темным пятном по центру.
Купаться моментально расхотелось. Чувства серьезной угрозы так и не возникло, но что-то и ветерок стал зябким, и вода - холодноватой, и вообще, я только вчера вечером голову вымыла и долго, шипя себе под нос, подвивала волосы горячей щеткой. Хоть ты опять косу отращивай, - которая мне совершенно не идет, зато мороки с ней на порядок меньше!
Круги постепенно сошли на нет. Пятно размылось, но когда знаешь, куда смотреть, - уже не развидишь.
Может, сквозь воду просвечивают еще одни сани. Или кожух, которого тетка Сафья тоже не досчиталась, но небезосновательно подозревала, что его не утопили, а пропили.
Я подалась вперед, отчаянно щурясь – а в следующий миг так стремительно кувыркнулась в озеро, словно не просто ноги по влажной древесине поехали, а кто-то в зад подтолкнул.
Макушка топляка стояла на дне на растопыренных сучьях, как на сваях моста, и их длина, она же глубина, меня неприятно удивила. Кое-как вынырнув, я попыталась взобраться на ствол, но это оказалось еще сложнее, чем на нем удержаться. В залитых водой ушах звенело от собачьего лая, Валет взволнованно метался по топляку, не понимая: я тону или дурачусь?!
Подавив приступ глупой паники, я поплыла, а затем побрела к берегу вдоль ствола, с гадливостью ощущая, как намокшие завязки сандалий врезаются в кожу, а между пальцами ног набивается жирный вязкий ил. Корни деревьев вяло шевелились, но схватить меня не пытались, только недовольно выворачивались из-под подошв.
Когда вода стала мне ниже пояса, я окончательно успокоилась и оглянулась. За мной тянулся расползающийся бурый шлейф, но ил постепенно оседал, и темное пятно снова проявлялось.
Ай да ладно, все равно уже насквозь мокрая!
Откинув с лица то, что еще минуту назад было щегольской прической, а сейчас – частично водорослями, даже с улитками, я стянула сандалии, поставила их на топляк и поплюхала обратно. Раздеваться поленилась, короткое льняное платье почти не стесняло движений, а стянуть его, мокрое, и снова напялить будет двойной морокой.
Разувалась я тоже напрасно. Когда под ногой противно хрустнуло в третий раз – звука я, конечно, не услышала, зато преотлично вообразила по прочим ощущениям, - я легла на воду и поплыла, хотя тут еще вполне можно было идти. Но не хочется, чтобы следующему раку повезло больше, а моей босой пятке – меньше.
Над пятном я снова, очень осторожно, опустила ноги вниз, но до дна не достала. Хорошо это или плохо – сложный вопрос, потому что мое подозрение успело превратиться в твердую уверенность. Осталось только уточнить кой-какие детали.
Я глубоко подышала, набираясь как воздуха, так и духа, зажмурилась и нырнула, выставив вперед руки. Успела подумать, что это пустой номер, но потом нащупала живой, шершавый и упругий корень, а когда уцепилась за него и подтянулась, - то, что он прижимал ко дну.
Человек умер больше двух суток назад, далеко отсюда. Я поняла это, едва коснувшись его кончиками пальцев, словно Навь на ухо шепнула. Лес приволок тело с собой, словно застрявший в шерсти репей. Может, сам и убил - одежда на трупе была кожаная, плотная, с множеством ремней и заклепок, как у дружинников или охотников.
А может, и не сам.
Что-то упруго проскользнуло мимо моего бока, не коснувшись, а мазнув волной.
Я поспешно оттолкнулась от чего попало – бр-р-р! – и пробкой выскочила на поверхность. Поджала ноги, энергично работая руками и всматриваясь в мутную воду. Увидеть неупокоенную душу я не могла, к тому же обычно они прорываются в Явь ночью - им так проще, из тьмы в тьму, а усиливающиеся с темнотой человеческие страхи, боль и отчаяние служат для них путеводным маячком и подпиткой. Зато сома можно встретить в любое время суток, особенно если его любимая яма внезапно обмелела и он вынужден искать себе новое логово…
Что-то колюче пощекотало меня под платьем за внутреннюю, самую нежную часть бедра.
Я с визгом выметнулась из воды чуть ли не до пояса, потом закономерно окунулась в нее с головой, вынырнула и опрометью погребла-побежала к берегу, больше не обращая внимания ни на корни, ни на раков, один из которых изловчился-таки тяпнуть меня за мизинец и висел на нем, пока я не выскочила на сушу и не брыкнула ногой. Рак по высокой дуге улетел в Лес, воинственно щелкая клешнями даже в полете. Мизинец продолжал зверски саднить, но я первым делом задрала подол и согнулась пополам, изучая нанесенный неведомым щекотуном ущерб.
Ничего, только несколько кнопочек ряски прилипло.
В озере снова плеснуло и даже мелькнуло сквозь свесившиеся перед лицом волосы. Я резко выпрямилась - и на этот раз успела увидеть узкий серебристо-зеленый хвост, стремительно всосавшийся в воду вслед за прочим телом.
Мавка! Гребаная мавка!!!
Я в сердцах поискала взглядом камень поувесистее, уже зная – не кину. Если промахнусь, то мавка надо мной только посмеется. А если попаду, то отыграется на следующем пловце или рыбаке.
Валет монотонно лаял с дальнего конца топляка, пока я на него не цыкнула. Тоже мне, защитник! Прыгнул бы в воду да цапнул тварь, чтоб неповадно было. Хотя, думаю, грози мне настоящая опасность – прыгнул бы. Людей мавки убивают зачастую не со зла, а по глупости – своей или нашей. Человек так забавно орал и брыкался, что мавка увлеклась и заигралась, как кошка с жуком, а потом - упс…
- Спасибо, что не утопила! – язвительно подумала я вслух.
Вода между корягами – совсем не там, куда я целилась взглядом, а намного ближе к берегу и ко мне, - на миг завилась воронкой, словно под ней мокрую тряпку крутанули. «Пожалуйста, заходи еще!»
Я поспешно отступила вверх по берегу. Что ж, раки в этом году в Чашке будут жирные! Главное, что это не кто-то из наших, деда ошибся со своими предчувствиями, сбывавшимися лишь в двух случаях из трех. Не так редко, чтобы их игнорировать, но и маниакально высматривать беду тоже незачем, можно с чистой совестью обуваться и идти домой.
Стоило вспомнить о сандалиях и перевести на них взгляд, как из воды высунулась бледная зеленоватая лапа с прозрачными когтями, сцапала обувку за задники и сдернула с топляка.
Я снова взвизгнула – теперь от возмущения.
- Отдай, тварь! На чем ты их носить-то будешь?! На хвосте или на титьках?!
По-хорошему, заедаться с мавками не стоило, но она же первая начала! Между духовниками и порубежными тварями (так что это даже не ругательство!) обычно соблюдался негласный нейтралитет – считай, коллеги. Я, правда, тут сбоку припеку, но это же не повод для дурацких шуточек! Вот ка-а-ак позову деду…
Не позову, конечно.
- Ну и подавись ты ими! - Я демонстративно отвернулась от воды, свистнула Валету и пошла прочь.
Над плечом просвистела, врезалась в дерево, отскочила и упала ровнехонько у моих ног одна из сандалий.
Я полуобернулась как раз вовремя, чтобы поймать на лету вторую.
- Ха! – Я торжествующе наклонилась к первой, и мне в зад смачно впечаталась третья. – Ай!!!
Лишняя обувка оказалась желтым кожаным мешочком, схожим с сандалией цветом, размером и болтающимися завязками. Внутри лежало что-то округлое и увесистое - расколупать мокрый узел пальцами у меня не получилось, а дербанить его зубами я побрезговала. На деньги вроде не похоже, но и на мавочьи какашки – тоже, и я осторожно опустила мешочек в карман. Выкинуть всегда успею, а дарами Нави опасно как прельщаться, так и пренебрегать. Вон сколько сказок и притч, как человек помог навью или чем-то его позабавил, получил в награду невзрачную с виду шкатулку, открыл ее, а внутри – волшебная меленка или скатерть-самобранка!
Или какашки, да.
Сандалии оказались не только мокрыми, но и склизкими – видимо, на что-то их мавка все-таки примерила. Я отполоскала их в воде у самого берега, потерла пучком травы в тщетной попытке не столько отчистить слизь, сколько избавиться от ощущения дохлой рыбы.
Мавки тоже не очень-то живые. Ходят по самой грани, переступая ее то в одну, то в другую сторону, а в светлые летние ночи могут даже выйти из воды и неузнанными бродить среди людей, пытаясь вспомнить, каково это – быть нами. Ведь, по слухам, Навь лепит мавок из детей и невинных девушек, ушедших в нее добровольно – либо с ее охотной помощью. Не зря же матери назойливо стращают маленьких дочурок: «Не купайся после заката, мавка утащит!»
Утащит, а не утопит.
Когда мне было семь лет, я ночь напролет просидела на озерном берегу, предусмотрительно привязавшись веревкой к дереву, потому что становиться мавкой было неохота, а увидеть ее – еще как! Никакое навье на меня, к счастью, не польстилось, на рассвете я позорно уснула, а разбудил меня злющий деда, этой же веревкой и навешавший мне люлей. Я долго на него за это дулась и горько припоминала при каждой ссоре, от чего деда кипятился еще больше - аж подскакивал, багровел, заламывал руки и причитал: «За что мне такая дуришша досталась?!»
Только с возрастом я поняла, как он тогда перепугался.
Сейчас, в двадцать семь, я мавкам тем более не нужна. Вон, даже откупиться от меня попытались…
Я ощупала мешочек сквозь карман. Скорей всего, обычный голыш, чтобы посмеяться над жадным человеком, но не на ту напала: в корчме любая диковинка сгодится, даже самая бросовая - ведь ее бросила настоящая мавка!
Убедившись, что мы с порубежной тварью ритуально перегавкнулись и разошлись миром, Валет потерял к ней интерес и, пробежав вперед по тропе, остановился, нетерпеливо косясь то на меня, то в сторону деревни.
Я мешкала и, покусывая губы, смотрела на разгладившуюся воду.
Общаться с порождениями Нави – все равно что глядеться в кривое зеркало. Вроде знаешь, какой ты на самом деле, но чем дольше смотришь, тем больше веришь глазам, а не разуму. Веревка для того и нужна, чтобы заморочившая человека мавка не смогла утащить его в подводный, а там и в загробный мир.
В детстве я принимала это как данность, не задумываясь: что помешает мавке сперва уговорить меня отвязаться?!
В любом случае, сейчас веревки у меня не было. Поэтому я просто покрепче ухватилась за ближайшую ветку (тоже сомнительная страховка, но хотя бы чувствуешь связь с Явью, да и сдёрнуть меня в воду будет сложнее) и официально окликнула озеро:
- Эй, у вас там все в порядке? Нигде ничего не щемит, не стреляет?
Ну а у кого еще спросить, в самом-то деле?! Граница же общая, и плывущая по воде лодка равно видна и птицам, и рыбам.
С глубины неспешно поднялся большой мутный пузырь и громко лопнул, как пукнул. За ним разнокалиберной цепочкой потянулись другие, словно карп в иле роется.
Видимо, карп и рылся, потому что пока я напряженно туда вглядывалась, тварь повторила свой трюк и крутанула воздушное сальто так близко от меня и берега, что раньше я думала – воды там ниже колена!
Хорошо, что я впервые увидела чудесную мавку сейчас, а не в семь лет. Иначе, наверное, до сих пор в постель писалась бы.
Неожиданно крупное, длинное и гибкое тело покрывала колючая чешуя - сплошь, а не только до пояса, как в эротических фантазиях живописцев. Вместо роскошных титек грудь твари полосовали два ряда жаберных щелей, в прыжке раззявившихся, как жадные алые рты. Сам рот был откровенной пастью с мощными желвастыми челюстями, полными острых щучьих зубов, которые напрочь затмили для меня прочие черты мавочьего лица. Длинные темно-зеленые волосы росли не только на голове, но и на плечах, и по хребту до поясницы, свешиваясь по обе стороны остроперого спинного плавника. Пучки растопыренных шипов с перепонками торчали и по бокам, и с тыльной стороны рук, и, кажется, даже в паху. Сексуальности в порубежной твари было не больше, чем в помеси ерша с угрем, так что либо мавки действительно мастера в наведении мороков, либо озабоченным мужикам достаточно палец показать.
Вся эта «дивная красота» промелькнула передо мной чуть медленнее, чем по мановению ока, на лету свиваясь в клубок, и ухнула обратно. Еще и так подкрутила плавниками, что вышибла из озера втрое больше воды, чем заняла.
Только протерев глаза и отплевавшись, я сообразила, что разжала руку, даже не осознав этого. Впрочем, такая тварюга запросто могла утащить меня под воду вместе с веткой. Или без руки.
Чувствовать себя идиоткой было очень обидно, поэтому я не придумала ничего умнее, чем усилить это ощущение, срывающимся голосом выкрикнув:
- Ладно, если вдруг что вспомнишь или надумаешь – обращайся! Мы-то всегда готовы помочь соседям!
Мол, я здесь по важному делу, и твои дурацкие шуточки меня от него не отвлекут!
Озеро дышало тишиной, безмятежностью и назойливым наваждением пресловутого «жемчужного смеха». Хотя, теперь не сомневаюсь, он у мавок такой же гнусный, как и вид!
Валет радостно подорвался с места и побежал по тропе. Я уныло брела следом, на ходу отжимая подол и ругаясь себе под нос.
Эх, мало меня деда лупцевал той веревкой!
***
Пока я блуждала по Лесу, утренняя жара сменилась полуденным зноем. Деревня и ее окрестности словно вымерли, выгнанные на пастьбу коровы залегли в ивняке, где весной стояла вода по колено, а сейчас осталась только бурая вонючая, но хоть немного холодящая брюхо грязь. По дороге навстречу мне двигался единственный человек – полная женщина в светлом, издалека заметном платке и сером рабочем платье. Впереди нее вразвалочку трусил Босый, мелкий рыжий кобелек с белыми «носочками» на лапах. По нему я и опознала тетку Грашу раньше, чем та издалека крикнула:
- И чо там, в Лесу?
- Ничего, - честно ответила я.
Валет тщательно обнюхал Босого со всех сторон, пока тот стоял столбом, беспокойно кося глазом и ероша холку.
Раньше они дружили. Ритуально перебрехивались сквозь забор, страшно скаля зубы, но когда деревенская ребятня брала их обоих за грибами или на рыбалку, то вместе облаивали чужаков и гонялись за зайцами, а потом валялись на траве, в шутку трепля друг дружку за воротники.
Тетка подошла ближе и подозрительно сощурилась, но ни корзины, ни даже захудалого кузовка у меня не было.
- Что ж ты тогда сорвалась туда ни свет ни заря?
- А, - удрученно махнула я рукой, - деда! Что-то неладное ему там почудилось, вот и пришлось сбегать на разведку, а то не унялся бы.
- В Бабьем-то? – хмыкнула тетка.
- Отож, – вздохнула я.
Бабий Лес за то и прозвали Бабьим, что в него даже малых детей спокойно отпускали. Чтобы разозлить его, надо очень постараться – когда охотнику случалось промазать и всадить пулю в ствол, Бабий Лес отвечал на это лишь недовольным гулом да мелкими пакостями вроде подножек и хлещущих по лицу ветвей. Вот в Северный Лес с оружием лучше вообще не соваться: он снизу доверху порос мхом, который боится железа и чует его даже сквозь кобуры и ножны. Да и в Волчьем никаких волков отродясь не водилось, а обглоданные скелеты каждый год находят.
Тетка успокоилась. Запасливые деревенские хозяюшки ревниво относились к Лесным дарам, которые вроде бы общие, а на деле – кто первым добежал и нахапал. У самой Граши корзина была, причем большая, плотного плетения: сгодится и для грибов, и для ягод, и для лугового щавеля, если в Лесу ничего урвать не удастся.
- Я сегодня тоже плохо спала, - посетовала тетка, утирая потный лоб и заодно поправляя платок. - Духотища, и комары зудят, окаянные! Откуда только берутся – давненько такого сухого лета не было, я замаялась огурцы поливать!
«Огурцы!» - с запоздалым раскаянием спохватилась я. Впрочем, у меня никак не доходили руки их даже прополоть, и на грядке стеной стояла лебеда, успешно делая вид, что именно ее здесь и садили.
- А свекла вообще вот такусенькая, - показала на ногте тетка, - и не растет!
За свеклу мне было не так стыдно, ее я просто забыла посеять. К счастью, Граша быстро переключилась на более увлекательную тему:
- Слыхала новость?! – И, не дожидаясь ответа, вывалила свежатинку: - Из Тупал Лес больше сорока яблонь свел! Вот только что мельник оттудова проездом заглянул, рассказал. Сторож, лентяй, уснул, костры не подпалил, ну, Лес и подошел к самой околице!
Леса, даже сухие, горели плохо, но по старой памяти боялись огня, поэтому вокруг нашей деревни тоже громоздились кучи облитого смолой хвороста. К нему постепенно добавлялись охапки бурьяна, гнилые колья, растрепанные остовы корзин, а из одной разведенным мостом торчала сломанная пополам кровать – Леса к Малым Клинкам давно не подходили. Но, по закону подлости, как только устанешь жить на помойке и сожжешь скопившийся хлам – тут же припрутся!
- Восемь штук удалось отбить, - с легким разочарованием продолжала тетка, - стоят теперь в чистом поле рядочком, а остальные так и ушли!
Я сочувственно поцокала языком. Сады в Тупалах были отменные, урожайные, а в этом году еще и плодоносили. Почуяв близкий зов Леса, они, скорей всего, сбросили завязь, - беглянки так точно, - и я красочно представила длинные зеленые полосы из мелких яблочек и грушек, тянущиеся от проломов в заборах. Да и те деревья, что удалось отстоять, швыряя в сторону Леса комья горящей пакли (главное – действительно в него не попасть!), теперь только на дрова годятся. Они-то снова стали приличными яблонями, но в поле их стеречь тем более некому, и следующий шатун уведет их с концами.
- А какой Лес-то?
По нашему повету кочевали в основном одни и те же Леса, которые старожилы безошибочно узнавали еще по макушкам на горизонте. Бывало, конечно, что и чужак забредет, но такое случалось от силы раз в год.
- Сорочий.
- Этот может, - со знанием дела подтвердила я. Сорочий Лес был мелким, неказистым и каким-то непутевым. Вечно то в овраге застрянет, то с другим Лесом поцапается и целой опушки лишится, то молниями его посечет, то ураган просеку проложит, а мошки в нем водилось больше, чем грибов. – На прудах встал?
- Не-а, дальше почесал, к Журчалке.
Я удивленно хмыкнула. Чтобы в такую сушь Лес прошел мимо воды? Странно.
- Видать, его Пасечный спугнул, - предположила тетка Граша, опередив мой вопрос. – Он где-то в тех же краях бродит.
Пасечный Лес когда-то Сорочьему и навалял, по округе еще несколько дней летали разъяренные пчелы, чьи соты помялись во время стычки, и по стволам жидким янтарем тек мед. Деда говорил, что каждый Лес баламутит Навь по-своему, от него по ней как эхо расходится, и духовники улавливают в нем знакомые нотки. Странные - тоже, потому-то я и бреду сейчас домой уставшая, злая и со сбывшейся, чтоб ее, детской мечтой!
А вдруг тетке Граше мешали спать не только комары? Она-то смотрит в Навь с нашей стороны, поэтому ее так сильно и не накрыло, но все же растревожило. Может, поспрашивать других наших духовников, как им сегодня спалось?
«Не может», - решительно зарубила я эту идею. Не то чтобы я не доверяла деде, но, как он же и говаривал: «Ежели от каждого навьего чиха подскакивать, то быстрее сам себе темечко о потолок расшибешь!»
Тетка Граша тоже так считала и, окончательно утратив интерес к Лесам, насмешливо кивнула на мой подол:
- Да ты, никак, все растешь?
Я смущенно одернула платье. С утра оно благонравно прикрывало колени, но, намокнув, высохнув и сморщившись, выставило их на всеобщее обозрение, а свежая ссадина на левом сходу притягивала взгляд.
- А, искупалась нечаянно. С топляка кувыркнулась.
- Бедненькая, как же тебя это угораздило?! – фальшиво заохала тетка.
- Потянулась за кувшинкой, нога соскользнула, ну и я вслед за ней.
Рассказать тетке Граше о мавке – повторно выставить себя на посмешище. Только смеяться будет уже вся деревня.
- Зато назад идти не жарко было, - вымученно пошутила я.
- И то верно, - согласилась тетка и, наклонившись, ласково потрепала Босого по башке. – Ну чего ты, дурень старый? Исстрадался уже на этом солнцепеке?
Пес громко, с поскуливанием пыхтел и жался к ее ногам.
Вот только вожделенный тенек был за спиной хозяйки, а не спереди.
- Завела бы ты тоже собачку, – нравоучительно посоветовала Граша напоследок. – С ней гулять куда веселее, да и спокойнее: издалека лихого человека или зверя учует и тебя предупредит!
Я посмотрела на Валета, сосредоточенно обнюхивающего свежую кротовину.
- Спасибо, что-то не хочется.
- Не любишь собак? – укоризненно поинтересовалась тетка.
- Наоборот. Слишком люблю.
Валет задрал лапу на земляной холмик, сосредоточенно уставился вдаль, поблек и растаял.
Поделится в соц.сетях
