Укротитель Драконов VII
Аннотация
Я — зоопсихолог с двадцатилетним стажем. В прошлой жизни я лечил волков и тигров, которых искалечили люди. В этой жизни я — «отвергнутый» подросток в мире, где земля парит в небесах, а внизу кипит смертельная Мгла.
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.
Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов
Предыдущие книги этой серии:
Укротитель Драконов VI
Укротитель Драконов V
Укротитель Драконов IV
Укротитель Драконов III
Укротитель Драконов II
Укротитель Драконов
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.
Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов
Предыдущие книги этой серии:
Укротитель Драконов VI
Укротитель Драконов V
Укротитель Драконов IV
Укротитель Драконов III
Укротитель Драконов II
Укротитель Драконов
Глава 2
От кладки я спустился к дому, когда двор уже спал. Сухарь ушёл вниз через Горло, на рассвете дед собирался заложить щель, и до рассвета оставалось часов девять. Свечу я взял в Длинном Зале. Боковой очаг там прогорел до углей, люди разошлись спать, и, кажется, никто не видел, как я снял с полки толстую сальную свечу и зажёг её от уголька. Свеча пахла бараньим жиром и коптила, а на ветру огонёк приходилось держать в горсти, прикрывая ладонью.
На заднем дворе, прежде чем спускаться на нижнюю тропу, я задрал голову. Над северной стеной горела яркая белая звезда, чуть правее острого зуба на гребне. Я вытянул руку и прикинул на кулаках, сколько между ними: выходило два кулака. Этому меня научили ещё в студенческой секции, когда часов на маршруте ни у кого не было, а поспорить о том, сколько осталось до рассвета, хотелось всем. Кулак на вытянутой руке закрывает кусок неба, который звезда проходит минут за сорок. Небо здесь было чужое, но крутилось оно так же, как дома, и для счёта этого хватало.
Тело держало: я шёл по обледенелым ступеням вниз и ни разу не схватился за стену, хотя ещё позавчера на такой тропе считал бы каждый шаг. Сердце билось ровно и спокойно, как у человека, который просто вышел ночью по делу. В голове крутилось то, что я насчитал у кладки: до Пелены больше тысячи метров, а верёвки такой длины в Очаге нет ни у кого. Боялся я сейчас только одного, что не успею, а всё остальное можно было решить руками.
За спиной скрипнул снег.
Я обернулся, прикрывая свечу. На тропе, шагах в пяти, стоял Молчун, длинный и нескладный, в своей старой куртке, со шрамом через всё горло, который в темноте казался просто тенью. Как он меня выследил, я не спрашивал. Наверное, видел, как я спустился от кладки и зашёл в Зал, а потом вышел оттуда со свечой, и пошёл следом, ничего не выясняя. Немой кивнул на свечу, потом на себя, потом вниз по тропе: мол, пойдём.
Отсылать его я не стал. Мне сегодня понадобятся руки, которые понимают чертёж с первого взгляда, а таких рук во всём Очаге я знал только одни, и они стояли сейчас передо мной.
— Пошли, — сказал я. — К Тагру.
Молчун пожал плечами, как будто так и думал, и пошёл рядом.
Кожевенная стояла ниже Длинного Зала, за водосбором, с подветренной стороны. Мальчик в этом теле знал дорогу с закрытыми глазами: её выдавал запах кислой кожи, дубильного корня, топлёного жира и мокрой шерсти. Кожевенную нарочно поставили так, чтобы ветер уносил всё это вниз по склону, подальше от жилых домов. Низкое каменное строение с плоской крышей наполовину вросло в скалу, а в тяжёлой двери вместо ручки была кожаная петля.
Я постучал, но внутри было тихо, и только после второго, более сильного стука за дверью кто-то закашлялся, проскрипел по полу деревянный брус, которым дверь закладывали на ночь, и она приоткрылась на ладонь.
Тагр-Тихорук оказался ниже, чем помнил мальчик, сухой, сутулый, с короткой седой бородой в жирных пятнах. Кожаный фартук на нём стоял колом, будто его вырезали из доски. Левый глаз у старика тут же заслезился от моей свечи, и он прищурился, отворачивая лицо от огня. Этот глаз ему когда-то попортила искра из соседней кузни, мальчик слышал эту историю раз десять.
Память пришла сама. Мальчишкой Аррен часами сидел в этой кожевенной на перевёрнутой кадке, выпрашивал обрезки на пращу и на браслеты, а Тагр ворчал, но обрезки давал и звал его Обрезком. Потом были три тишины: три раза скорлупа не ответила мальчику, род решил, что он пустой, и отправил его за камень предков, к Клану. С тех пор Тагр не звал его никак. Сейчас он смотрел на меня без жалости и без почтения.
— Ночь на дворе, — сказал он.
— Знаю. Мне нужна жила, Тагр. И верёвки. Много.
— На что?
Я помедлил, и он это заметил.
— Тянешь что-то, — сказал он. — Говори прямо.
— Дай войти, — сказал я. — Холодно.
Он посторонился. Внутри было чуть теплее, чем на тропе: стена задней комнаты, где Тагр сушил жилу, была общей с кузней, и от неё шло слабое тепло. На широком столе для кроя стояла плошка, рядом лежал недошитый подпружный ремень. Молчун вошёл следом за мной, пригнувшись под низкой притолокой, и встал у стены.
Тагр задвинул брус обратно и повернулся ко мне.
— Дед твой вечером приходил, — сказал он. — Сказал, на рассвете будем класть. Руками Громовых. Я тоже Громовой. Так что про Горло мне рассказывать не надо. — Он кивнул куда-то вверх по склону. — Сам дальше пошёл, по дальним дворам. До полуночи его не жди.
Выходило, что дед обходил людей, начиная с ближних дворов, и Тагр был среди тех, кто утром понесёт камни к щели. Громовые жили по склону разбросанно, и до некоторых дворов ночью, по снегу, было часа два ходу.
Меня это удивило. Старик, у которого сегодня закончился Круг и который держится на костяной руке и упрямстве, ходит по дворам сам. Он мог разослать мальчишек из молодняка Ясеня, и те за час обежали бы всех. Выходило, что звать людей к кладке дед считал делом, которое посыльному не передашь.
— Жилу без слова старшего не даю, — продолжил он, не дожидаясь, пока я что-нибудь скажу. — Ты это и мальчишкой знал.
Это я и правда знал. Жила на плато ценилась почти как железо: её долго разбирали из сухожилий, сушили, сучили в шнур, и раздавал её только старший, по нужде всего Очага. Мальчик однажды стащил тонкий моток на тетиву для детского лука, и Айра потом три дня не давала ему сладкого.
Я быстро перебрал, что у меня есть. Можно было надавить: наследник, которого только что подтвердил Круг, приходит ночью к ремесленнику и требует. Тагр бы может отдал, только утром первым делом пошёл бы к деду, и наследником, который ломает старика правом, я бы стал сам, своими руками. Можно было соврать, что жила нужна на сбрую для малого: в первые дни дома мы с Молчуном и правда ломали голову над упряжью, чтобы каменный мог носить Сухаря на спине. Тогда на рассвете Тагр стоял бы у щели с камнем в руках и смотрел, как его жила уходит вниз, в Горло. Такого человек не прощает. К тому же Тагр мог уже слышать, что теневой ушёл вниз и врать ему про сбрую было бы бессмысленно.
— Это для Горла, — сказал я. — Деду скажу сам. Но после.
Тагр долго молчал. Левый глаз у него слезился от свечи, он протёр его рукавом и смотрел на меня прямо, обоими глазами, не моргая.
— Нет, — сказал он.
— Тагр…
— Нет. Ночью, без слова старшего, на дыру, которую утром заложат. Жила не моя, моя в ней только работа. Дед её отдаёт, дед и скажет, кому и на что. Вернётся - придёшь, спросишь.
— Он вернётся к полуночи, а то и позже, — сказал я. — Считай сам. Верёвку из жилы с нуля вьют сутки. Я прошу срастить то, что уже лежит у тебя на стене, и успеть за ночь. Если мы начнём после того, как дед вернётся и скажет своё слово, останется часов шесть. На сращивание, проверку и обвязку шести часов не хватит. Он скажет «да», а делать будет уже нечего, потому что камень ляжет или моим драконом что-то случится.
— Это ты так считаешь. Он может вообще сказать «нет» и всё.
— Может. — Я помолчал. — Но запирать меня он не станет. Несколько ночей назад он при мне сказал Рэну: засовов в этом доме не будет. Остановить меня можно только запором, а вторую такую дверь дед не поставит. Скажет, что не одобряет, оставит караул. Приказать снять с меня верёвку он не прикажет.
Тагр прищурил здоровый глаз.
— Уверенно говоришь.
— Я знаю его с пяти лет.
Это была правда наполовину: с пяти лет деда знал мальчик, а я знал его неделю. Но то, что я понял о старике за эту неделю, не спорило с тем, что помнил мальчик.
— А если всё-таки запретит? — спросил Тагр.
— Тогда всё, что ты сделаешь, вернёшь на рейки. А что уйдёт из мотков, я возмещу, сколько назовёшь.
— Жила - полбеды. Беда, если в Очаге скажут: Тагр за спиной у старшего раздаёт.
— Я пойду, Тагр, — сказал я. — С твоей жилой или без неё. Без неё я пойду по ремням из кладовой, а они на морозе деревенеют, ты это знаешь лучше меня. Получается, что я вишу либо на твоей работе, либо на чужой, худшей. Я хочу на твоей.
— Грозишь?
— Прошу. Если бы грозил, пришёл бы с правом наследника и взял без разговора.
Тагр отвернулся к стене с бухтами. Я добавил последнее, что у меня было:
— Малой живой. Он тёплый по Нити, но уходит всё дальше вниз. Каменный лежит у щели со вчерашнего дня и не встаёт.
— Слышал, — сказал Тагр. — Весь двор слышал.
Он постоял спиной ко мне, потом дёрнул плечом и повернулся.
— До рассвета, — сказал он наконец. — Не после. Я старшему не вру. И не хочу, чтобы из-за моей жилы ему врали другие.
— До рассвета, — согласился я.
Теперь разговора с дедом было не обойти, и до рассвета мне придётся найти для него время.
Тагр снял с гвоздя вторую плошку, зажёг её от моей свечи и пошёл к стене, где в полутьме лежали бухты верёвок.
— Грузовые, — сказал он. — С рам, на которых корзины поднимают. Кайрово звено на них корень возило.
Верёвки были тёмные, тяжёлые, жёсткие от жира, которым их пропитывали годами. Я взял одну бухту, свёрнутую кольцами верёвку, и попробовал её на излом. Верёвка была толщиной в палец, сплетённая из нескольких прядей, и на сгибе не трещала. На таких поднимали груженую корзину на раме, а корзина с корнем весила больше меня.
— Сколько в каждой?
— Шагов сорок. Эта подлиннее, полсотни.
Бухт было восемь, и я посчитал в уме: выходило шагов триста пятьдесят, а то и четыреста, если всё связать. Шаг у здешних людей короче нашего метра, так что по моим меркам это метров двести пятьдесят. До Пелены больше тысячи. Если повезёт, хватит на четверть пути.
Цифра мне не понравилась. Я разложил её по частям, и стало легче. Верхнюю часть Горла, судя по тому, что я видел днём, занимали ступени. Ступени вырубали для детей, по ним можно спускаться ногами, держась за стену, и верёвка там нужна только на всякий случай. Значит, она понадобится ниже, на отвесах. Система днём назвала ход «вертикальным, с уклоном», а так обычно называют то место, где без верёвки не обойтись. Остальное будет видно на месте.
— Их надо срастить, — сказал я. — Все в одну. Или в две.
— Срастим, — кивнул Тагр. — Жила на что?
Он ушёл в заднюю комнату с плошкой. Дверь осталась открытой, и в её свете я видел, как под самым потолком тянутся деревянные рейки, а на них висят мотки жилы, ремни, шкуры. Тагр снял толстый моток, вернулся к столу, отрезал кусок и сунул его в ковш с водой.
— По-старому, — сказал он. — Мокрую вяжешь внахлёст, туго обматываешь. Высохнет - сядет, стянет, будет как литая. Мне её ещё дед так показывал.
Руки у него работали сами. Он наложил концы двух верёвок один на другой, обвил размокшей жилой, затянул, ещё раз обвил - я видел, что делает он это тысячный раз в жизни. Подпруги, тетивы, сбруя, всё у него держалось на таких сростках.
— Проверим, — сказал я.
Тагр поднял бровь, но спорить не стал. Он явно удивился: сросток, который держит у него всю жизнь, наследник собирался проверять чем-то. Любопытство в нём кажется пересилило обиду, и он сам пошёл к двери. В углу у двери стоял гнёт, плоский тяжёлый камень с вырубленной под руку выемкой, которым прижимают кожи в дубильне. Мы с Молчуном вдвоём подтащили его к сушильне. Весил камень примерно как взрослый мужчина, может, чуть меньше. Молчун перекинул верёвку через толстую потолочную балку, на которой держались рейки, мы привязали к ней гнёт так, чтобы сросток оказался посередине, и подняли камень над полом.
Сросток держал, камень висел ровно, и верёвка только поскрипывала.
Тогда я взял ковш и полил сросток водой. Тагр дёрнулся, но промолчал.
— У входа в Горло на ступенях лёд, — сказал я. — Чёрная корка. Чем ниже, тем мокрее будет. Посмотрим.
Мы стояли и смотрели, и с минуту ничего не происходило. Потом жила на сростке потемнела, набухла, и я увидел, как один конец верёвки чуть сдвинулся внутри обмотки. Камень опустился на палец, немного постоял и опустился ещё на палец.
Тагр нахмурился и подошёл ближе, щуря глаз. Потрогал сросток пальцем. Под его пальцем обмотка промялась, как мокрый хлеб.
— Сбруя так не ползёт, — сказал он.
— Сбруя работает рывками, — сказал я. — Зверь дёрнул и отпустил, потом дёрнул снова. Пока он отпускает, жила успевает подсохнуть и сесть. А тут вес повиснет и не уйдёт, пока я не спущусь. Любое волокно под таким грузом понемногу тянется, а мокрое тянется куда быстрее. Сросток вытянется из обмотки, и верёвка выйдет из него, как палец из рукавицы.
Тагр глянул на меня исподлобья.
— Откуда знаешь? Ты раньше жилу от верёвки не отличал.
— В Клане видел. Ремни на клетках после дождя вытягивались всегда.
Про сыромятный ремень, который отец-егерь мочил в луже и вешал на гвоздь с гирей, чтобы показать мне, как он ползёт, я промолчал. Эта гиря осталась только в моей голове.
Я присел на корточки перед камнем и подумал ещё раз, прежде чем сказать. Такой сросток наверху, на сухом, продержится. А потом его зальёт водой со стены где-нибудь посреди отвеса, и он начнёт ползти, пока я вишу на нём над тёмной дырой.
— Значит, сращивать надо сухой, — сказал я. — И сделать так, чтобы она не мокла.
Ход мысли у меня был простой. Мокрая жила тянется, потому что вода размягчает волокна. Нужно что-то, что воду не пустит, и что-то, что возьмёт часть нагрузки на себя. Для первого годится жир: здесь им пропитывали всё, от верёвок до сапог. Для второго годится волос. В деревне у отцовской родни вили вожжи из конского волоса: они почти не тянулись и воды не боялись. Козий должен вести себя похоже.
— Волос у тебя есть?
— Есть, — медленно сказал Тагр. — Мешками.
— Сухую жилу перевить волосом, обмотать туго и сверху натереть жиром. Жир воду не пустит, а волос не даст жиле скользить.
Тагр посмотрел на меня долгим взглядом. Потом ушёл в кладовую и вернулся с мешком. Козий волос был длинный, расчёсанный, серый, пах козой.
Второй сросток я вязал сам, Тагр стоял над душой и смотрел. Вышло неровно: пальцы Аррена никогда не вязали жилу, мои помнили только капроновый репшнур, а жила была жёсткая и непривычная. Мы повесили тот же гнёт и полили сросток водой. Затем подождали, потом подождали ещё, а камень всё висел на одной высоте, и вода только стекала по жирной обмотке и капала на пол.
— Хмм, — промычал Тагр.
Он взял готовый сросток, повертел в пальцах, поджал губы и потрогал обмотку ногтем. Я его понимал. Полвека человек вяжет жилу одним способом, и вдруг приходит парень, которого он помнит с кадки, и объясняет, что способ годится не везде. Обидно, конечно, но сросток держал, и Тагр это видел. Третий сросток Тагр сделал сам, не спрашивая, вдвое быстрее меня и аккуратнее - обмотка у него легла так ровно, будто её свили на станке.
— Полвека так вязал, — пробормотал он себе в бороду. — Дед вязал, отец вязал. И ничего.
— Для сбруи твой способ лучше моего, — сказал я. — Там вес идёт рывками, и мокрая жила, высыхая, держит мёртво, а на отвесе вес не уходит, и работа другая.
Тагр кивнул.
Дальше мы работали молча. Тагр сращивал, Молчун держал концы и подавал волос, я проверял каждый готовый сросток грузом, а между делом считал дальше. Одной верёвки на всю глубину не будет, значит, идти придётся участками. Сверху, по ступеням, короткая страховка. На отвесах верёвку надо закреплять от полки до полки, и на каждой полке ставить надёжную опору: забить в стену железо, привязать к нему верёвку, перестегнуться и только потом идти дальше. Про себя я называл это станцией, по-старому, как привык. А на самых нижних отвесах, где верёвки уже не останется, можно сложить её вдвое через опору, спуститься по двойной и потом сдёрнуть за один конец. Тогда верёвка уйдёт вниз вместе со мной и сгодится на следующий отвес.
Цену такого приёма я знал хорошо. Где верёвку сдёрнул, там без чужих рук сверху обратно уже не подняться. Можно рассчитывать только на то, что кто-то спустит её тебе снова.
Пока Тагр с Молчуном вязали следующие сростки, я нарисовал Тагру углём на обрезке кожи обвязку: широкий пояс и две петли на ноги, соединённые спереди. Он посмотрел, повертел рисунок, хмыкнул и без всякого шаблона стал кроить толстый ремень своим полукруглым ножом. Крой он делал на глаз, иногда прикладывая ремень к моей пояснице.
— Я вью, как меня учили, — сказал он, не поднимая головы. — Что мокрая жила на отвесе ползёт, я до сегодняшнего дня не знал. Чего ещё не знаю, того не знаю. Висеть на ней будешь ты, не я. Так что каждый сросток проверяй грузом, и не по разу. Моему слову не верь, верь камню на верёвке.
К этому времени верёвки у нас были, обвязка почти готова, а железа не было ни куска. Я сказал об этом вслух. Тагр отложил нож, ушёл в сушильню и три раза ударил кулаком в стену, общую с кузней.
За стеной долго было тихо. Потом что-то грохнуло, раздалась хриплая ругань, и Тагр кивнул мне на дверь.
— Брус спит у горна, — сказал он. — Там теплее, чем в доме. Иди. Только дай ему сначала проснуться, спросонья он кусается.
Кузня стояла впритык к кожевенной, в десятке шагов от двери, если идти вдоль стены. Это был навес на трёх каменных столбах: задней стеной ему служила скала, а боковой стена Тагровой сушильни. Горн на ночь присыпали золой, и от него шло тепло, единственное тёплое место на всей тропе. Рядом, на лежанке из старых шкур, сидел сам Брус-Окалина и тёр лицо руками.
Кузнец был невысокий и плотный, с руками длиннее, чем полагалось бы по росту. Лицо и предплечья у него покрывали мелкие синие точки от въевшейся окалины и искр, отсюда и прозвище Окалина. Брови и половина бороды были опалены и росли клочьями, а остатки бороды он заправлял за ворот фартука, чтобы не занялись.
Мальчик знал и это место. Он качал Брусу мехи за право посмотреть, как кузнец гнёт крюк, и Брус звал его Подмехой. После трёх тишин кузнец тоже перестал звать его как-либо.
Брус посмотрел на свечу у меня в руке, на меня, на Молчуна за моим плечом и широко зевнул.
— Тагр стучал, — сказал он хрипло. — Он зря не стучит. Говори, чего надо.
— Железо, — сказал я. — Клинья и крюки. Я нарисую, как надо, а ты скажешь, выйдет ли.
— Рисуй, коль приспичило.
Брус разгрёб золу, подбросил угля, и я взялся за рукояти мехов. Рисовать при свече, которую задувало сквозняком, было нельзя, а ждать, пока кузнец разгонит горн сам, я не мог: каждый час до рассвета был на счету. К тому же просить человека о работе среди ночи проще, когда уже качаешь ему мехи. Ход мехов помнило тело мальчика: сначала я качал медленно, потом ровнее. Угли зарозовели, потом налились красным, и по навесу побежали отсветы. Брус покосился на меня, на мои руки на мехах, хмыкнул и ничего не сказал. Света теперь хватало, и можно было рисовать.
Углём на куске кожи я нарисовал то, что мне было нужно, так же как Молчун когда-то рисовал мне на коже свой рецепт Горечи: плоский клин, узкий с одного конца, и крюк с ушком на тупом конце, чтобы продевать жилу. Брус смотрел на рисунок, держа кожу на вытянутой руке.
— Крюк знаю, — сказал он. — Крюком зверя цепляют. А это под что?
— Под камень. В щель забивать.
— Железо в камень? — Брус даже обиделся. — Оно там и останется. Камень назад не отдаёт.
— Это смотря какой камень, — сказал я. — Днём я заглядывал в щель. Камень там слоистый, пластинами, как старая лепёшка. По слою он колется. Значит, бить надо поперёк, туда, где слой толстый и цельный. Клин плоский, чтобы входил в трещину и распирал её. А крюк с ушком, чтобы через ушко пропустить верёвку и повиснуть на ней.
Брус ещё раз посмотрел на рисунок, а потом на меня, уже по-другому.
Объяснял я это словами здешнего мира, хотя сам знал всё это по прошлой жизни, в которой таких клиньев я вбил и выбил столько, что не сосчитать. Звонкий звук, с которым клин входит в хороший камень, и глухой стук, с которым он идёт по гнилому, я помнил до сих пор.
— Железо на это переводить, — проворчал Брус. — Знаешь, почём оно?
— Знаю. — Мальчик помнил, как Брус полдня искал по двору потерянный гвоздь и ругал на весь Очаг каждого, кто попадался ему на глаза.
Железо на плато не родилось. Его выменивали через Каменную Жилу и у имперских торговцев, и доли железа считали при сделках так же, как соль.
Брус ушёл в угол, где на стойке висели старые звериные крючья, снял несколько, повертел, выбрал самые толстые.
— Перекую, — сказал он. — Только слушай. Что не вобьёшь - вернёшь. Каждый клин. Я считать буду. Железа у меня на всех не наберётся.
— Верну, — сказал я.
Это был уже второй долг за ночь, маленький и по-соседски понятный. Я кивнул кузнецу, чтобы он видел, что я запомнил.
Я не обольщался. Среди ночи, без слова деда, эти двое помогали мне не из доброты. Вчера Круг назвал меня наследником, и отказать наследнику значило потом объясняться с ним при всём Очаге, а то и с дедом. Но ни Тагр, ни Брус ничего мне не подарили. Один поставил срок, другой считал клинья. Каждый дал в долг и запомнил. Так мне было даже проще: долги я возвращаю.
Брус сунул первый крюк в угли, и я снова взялся за мехи. Пока железо грелось, я нарисовал последнее. Кольцо в форме восьмёрки, одна петля большая, другая маленькая. Верёвку складываешь петлёй, продеваешь через большое кольцо и накидываешь на маленькое, а маленькое накрепко пристёгиваешь короткой ремённой петлёй к поясу. Верёвка идёт через восьмёрку с трением, так что вниз съезжаешь ровно, а если прижать свободный конец рукой к бедру, останавливаешься.
Брус долго смотрел на этот рисунок.
— На баловство железа не дам, — сказал он. — Не дам, и не проси.
Он пошёл в тёмный угол кузни и вернулся с куском светлой кости длиной в две ладони, плотной и тяжёлой.
— Что это? — спросил я.
— Лопатка дракона. Зверь пал ещё при моём отце, кость с тех пор лежит. Вываренная, высушенная. — Он постучал по ней ногтем, и кость звонко отозвалась. — На рукояти ножей держу. На железо не похожа, но если вырезать, как ты рисуешь, послужит. Сам режь или найди, кто умеет.
Я взял кость и покрутил. Плюс я увидел сразу: кость на морозе не липнет к коже, как железо, голой рукой её можно держать сколько угодно. Минус я тоже знал. На долгом спуске верёвка трётся о кольцо и греет его, и кость будет стираться быстрее металла. Значит, придётся останавливаться, давать ей остыть и проверять, не истончилась ли.
Решать, кто будет резать, мне не пришлось. Молчун протянул руку, забрал у меня кость и рисунок, сел на лежанку у горна и взял у Бруса мелкую пилу по кости и рашпиль. Сперва он выпилил из лопатки заготовку, потом достал свой нож и принялся резать и скоблить. Брус покосился на него, но возражать не стал: видно, понял, что немой с костью обращаться умеет.
Время шло: Брус ковал, я качал мехи, Молчун резал. Пару раз я уходил к Тагру, вешал на гнёт очередной готовый сросток, поливал его водой и, убедившись, что держит, возвращался к мехам. Выходя из-под навеса, я каждый раз смотрел на звезду. Она ушла от зуба на гребне уже далеко в сторону.
К середине ночи на краю наковальни лежала связка из десятка плоских клиньев и шесть крюков с ушками, тёмных, ещё тёплых. Молчун сдул с колен костяную стружку и протянул мне восьмёрку. Она вышла гладкой, светлой, с аккуратно скруглёнными краями, чтобы не резать верёвку. Немой даже скруглил острый край на внутренней стороне большого кольца, чтобы верёвка не перетиралась о кромку. Я его об этом не просил.
Брус забрал её у меня, повертел в пальцах, просунул в кольцо мизинец без последней фаланги.
— Сам придумал? — спросил он. — Ты мальчишкой только мехи качал, а к наковальне подойти боялся, руки за спину прятал. А тут рисуешь, будто всю жизнь так делал.
— Подсмотрел, — сказал я.
— Где?
— Далеко отсюда. Долго рассказывать.
Брус хмыкнул, вернул мне восьмёрку и больше не спрашивал. Я не соврал, но и правды не сказал. Подсмотрел я такое кольцо на институтской скальной секции: там спускались на похожих, только из дюраля, и учили, что эта железка стоит между живым человеком и землёй. Кузнецу, который не знает, что такое институт, я бы этого не объяснил, а выдумывать для него другую правду не хотел.
Тагр к тому времени дошил обвязку, и мы с Молчуном в два захода подняли бухты по тропе к Длинному Залу. Дед с дальних дворов ещё не вернулся, и проверить снаряжение можно было без лишних глаз.
Задний двор Зала обрывался к нижней тропе каменным уступом метра в четыре. Мальчиком Аррен спрыгивал с него в сугроб, а Айра ругалась. В дальнем конце двора, под стеной комнаты, где лежал Кайр, на соломе лежал его грозовой. На наши шаги он поднял голову, и гребень у него стоял торчком. Он проследил за нами и снова положил голову на лапы, а гребень так и не опустил. Подходить к нему я не стал.
У края стоял каменный столб старого навеса для сушки шкур. Я обвязал вокруг него верёвку дважды, затянул узел, надел обвязку Тагра и подогнал ремни. Пропустил верёвку через восьмёрку, прицепил её к поясу, встал спиной к пустоте и пошёл вниз.
Верёвка шла ровно, с лёгким шуршанием, и восьмёрка держала. Правую ладонь я прижал к бедру там, где надо притормозить, и отпустил там, где можно ехать дальше. Ноги шагали по камню, спина откинулась назад под нужным углом. Тело Аррена такого никогда не делало, команды давал я, и мышцы исполняли их с опозданием, как чужая машина, в которую сел после долгого перерыва.
Я остановился на середине, повисел, проверил, как держит пояс и как режут петли на ногах, затем съехал дальше, на тропу. Внизу я поднял голову и увидел над краем уступа Молчуна, который смотрел на меня так, будто я при нём прошёл по воздуху. Внизу я отцепил восьмёрку от верёвки и поднялся обратно пешком, по тропе в обход, через ступени у кухни. Молчун за это время вытянул верёвку наверх.
Потом я учил его узлу-держалке. Короткий шнур наматываешь вокруг основной верёвки в три оборота и стягиваешь. Если потянуть шнур, витки зажимают верёвку, и шнур держит. Если отпустить и подвинуть рукой, шнур едет вдоль верёвки. На таком узле можно зависнуть, освободить руки, а сорвёшься, он сам схватит. В прошлой жизни этот узел звали по имени человека, который его придумал, но здесь это имя никому ничего бы не сказало.
Молчун сам потянулся к шнуру: смотрел, как я мотаю витки, потом забрал его и завязал узел, распустил, завязал снова, потянул, подвинул, повис на нём всем весом над краем уступа, одной рукой держась за столб. Потом постучал по узлу ногтем, коротко, два раза. Так же он стучал по пузырьку с Горечью у костра перед Полем, когда давал мне свой горький отвар и показывал, что это лекарство годное. Я понял: вещь хорошая.
Скрипнула дверь кухни. На пороге стояла Айра в накинутом на плечи меху. Она посмотрела на верёвку вокруг столба, на обвязку на мне, на Молчуна с узлом в руках. Потом подошла, взяла мою ладонь и повернула вверх.
— Верёвка снимет кожу до мяса, — сказала она. — Рукавиц у тебя нет.
— Нет.
Она ушла и вернулась с двумя парами, толстыми, из козьей кожи шерстью внутрь, швами наружу. Кожа на них вытерлась до гладкости.
— Рэновы, — сказала она. — Лежали. Деду я ничего не говорила и не скажу. Спросит, отвечу.
Больше про верёвку она не сказала ни слова. У двери остановилась, не оборачиваясь.
— Возвращайся, — сказала она и закрыла за собой дверь.
Всё снаряжение мы перенесли в мою комнату и разложили на полу: бухты верёвок со свежими сростками, туго обмотанными и блестящими от жира, связку клиньев и крюков, восьмёрку и ремённую обвязку. Я сел на пол и пересчитал всё по второму разу.
Не хватало света. Плошки в щели задует первым же сквозняком, а снизу, из Горла, тянуло сильно, я это помнил по дню. Факела хватит на час, и факел в узкой щели будет чадить прямо в лицо. «Серая кожа», которую дала мне Система, помогала видеть в сумраке, но в полной темноте и она бы ничего не дала: глазам нужно хоть немного света, чтобы с ним работать.
Я посмотрел на свечу в руке. Это была уже третья. Первую я зажёг у очага в Зале, и она догорела у Тагра. Вторую дал Тагр, её хватило на сростки. Эту, остаток, сунул мне Брус у горна. Я встал, подошёл к оконцу и вытянул руку. Когда я выходил из Зала, звезда стояла в двух кулаках от зуба на гребне, теперь она ушла кулаков на шесть. Часа четыре, а свечей сгорело две с половиной. Значит, сальная свеча горит часа полтора-два, а на сквозняке и того меньше. Как мерить время в щели, где нет ни звезды, ни солнца, я пока не знал. Это я запомнил на всякий случай.
В дверь заглянула Айра. Лицо у неё было усталое, косы растрепались.
— Кайр глаза открыл, — сказала она шёпотом. — Про своих спрашивает и тебя зовёт.
Поделится в соц.сетях
