Некромант из Псковской губернии-6. Авантюрист
Аннотация
Что нужно, чтобы поднять деревню? Крепкие руки, светлая голова и толика везения. У меня под сотню душ крестьян, на голову я никогда не жаловался, а жив исключительно благодаря удаче. Так почему же вместо того, чтобы заниматься своими делами, я выполняю поручения церковников, шатаюсь по кладбищам и спасаю прусских послов?
Да потому что в наследство мне достался тёмный Дар, и теперь мной, словно куклой на верёвочках, управляет Чёрный Орден. Откажусь подчиняться — отправлюсь на костёр. Вот только на этот раз и согласие едва ли оставляет возможность выжить. Но вариантов мне не оставили.
Меня зовут Александр Дубравин. Помещик поневоле, некромант по проклятию, конфидент церковников и, по всей видимости, будущий труп.
Однако я ещё побарахтаюсь. Не для того я прошёл весь этот путь, чтобы так легко сдаться.
Так что добро пожаловать в очередную авантюру.
Авторы: Юрий Уленгов, Алекс Хай
Цикл: Некромант из Псковской губернии
Предыдущие книги этой серии:
Некромант из Псковской губернии-5. Конфидент
Некромант из Псковской губернии-4. Помещик
Некромант из Псковской губернии-3. Ватажник
Некромант из Псковской губернии-2. Барин
Некромант из Псковской губернии
Да потому что в наследство мне достался тёмный Дар, и теперь мной, словно куклой на верёвочках, управляет Чёрный Орден. Откажусь подчиняться — отправлюсь на костёр. Вот только на этот раз и согласие едва ли оставляет возможность выжить. Но вариантов мне не оставили.
Меня зовут Александр Дубравин. Помещик поневоле, некромант по проклятию, конфидент церковников и, по всей видимости, будущий труп.
Однако я ещё побарахтаюсь. Не для того я прошёл весь этот путь, чтобы так легко сдаться.
Так что добро пожаловать в очередную авантюру.
Авторы: Юрий Уленгов, Алекс Хай
Цикл: Некромант из Псковской губернии
Предыдущие книги этой серии:
Некромант из Псковской губернии-5. Конфидент
Некромант из Псковской губернии-4. Помещик
Некромант из Псковской губернии-3. Ватажник
Некромант из Псковской губернии-2. Барин
Некромант из Псковской губернии
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Кажется, в камере я провёл несколько дней.
Впрочем, утверждать что-либо с уверенностью было затруднительно. Ни часов, ни солнечного света у меня не имелось, а считать время по каплям, падавшим где-то за стеной, я бросил почти сразу. Засыпал, просыпался, некоторое время лежал, пытаясь понять, долго ли спал, потом снова проваливался в забытьё. Иногда мне казалось, что наступило утро. Иногда — что вечер. На чём основывались эти предположения, я и сам затруднялся сказать.
Холодно было постоянно.
Я перепробовал все положения, которые позволяла узкая лавка. Лежал на спине, поворачивался на бок, подтягивал колени к груди, садился и прятал руки под мышки. Помогало ненадолго. Камень вытягивал тепло даже сквозь одежду, а если я начинал двигаться, чтобы хоть немного согреться, то очень скоро упирался головой в потолок.
Поначалу я каждый раз ругался. Потом привык ходить согнувшись и ругался уже просто так.
От этого тоже становилось немного легче.
Голова всё ещё болела. Шишка на виске отзывалась на любое неосторожное прикосновение, а макушку я за время пребывания здесь успел приложить о свод столько раз, что уже не знал, какой из ударов беспокоил меня больше.
Новый фрак высох, сделался жёстким и неприятно тянул под мышкой, где порвалась ткань. Снять его я не решался. В рубашке здесь можно было окоченеть, а укрываться фраком оказалось хуже, чем сидеть в нём.
В общем, превосходно устроился. Даже на сырой земле у костра во время похода в Старую Руссу было комфортнее. Не говоря уже о лавке в избе у Ерофеича.
Время от времени за дверью появлялся свет.
Я замечал его сразу, даже когда лежал лицом к стене. Тонкая полоска под дверью делала видимым край лавки и мокрую солому на полу. Затем раздавались уже знакомые тяжёлые шаги, скрежетало железо и открывалось окошко.
В первый раз я подскочил так поспешно, что опять задел головой свод.
Тюремщик сунул в отверстие кружку. Я принял её обеими руками и едва не расплескал воду — пальцы плохо слушались. Только когда выпил половину, сообразил, насколько сильно хотел пить.
Следом появился хлеб.
Кусок был тяжёлым, влажным и пах так, что я невольно отодвинул его от лица. В свете факела на корке виднелись пятна плесени. Я повертел хлеб, надеясь найти хотя бы одну сторону, с которой его можно было начать есть, и посмотрел в окошко.
Тюремщик ждал кружку.
— Это у вас здесь считается пищей?
Он ничего не ответил, только пошевелил выставленными пальцами. Я допил воду и вернул посуду. Окошко захлопнулось, прежде чем я успел спросить хоть что-нибудь ещё.
Хлеб я положил на край лавки.
Есть такое не хотелось. Даже при моём нынешнем положении следовало сохранять некоторое уважение к собственному желудку. Если они собираются держать меня здесь долго, пусть принесут что-нибудь съедобное. Я всё-таки не свинья, чтобы жрать отбросы.
С этой вполне разумной мыслью я и остался в темноте.
Во второй раз всё повторилось.
Шаги, свет, кружка. На этот раз я не стал пить торопливо. Вода отдавала чем-то затхлым, однако выбирать не приходилось. Я сделал несколько больших глотков, оставил немного на дне и уже собирался потребовать объяснений, когда в окошко просунули очередной кусок хлеба.
Я подержал его в руке, разломил и поднёс к свету. Внутри хлеб выглядел несколько лучше, чем снаружи, но есть его я всё равно не стал. Положил рядом с первым куском, допил воду и попытался задержать тюремщика вопросом.
Бесполезно. Кружку он забрал, а окошко закрыл с такой поспешностью, словно именно я мешал ему исполнить важные обязанности.
После этого я некоторое время объяснял закрытой двери, что думаю о местных порядках.
Дверь выслушала меня без возражений.
В третий раз я уже не кочевряжился.
Едва хлеб оказался у меня в руках, я вцепился в него зубами. Корка плохо поддавалась, мякиш лип к нёбу, но это нисколько меня не остановило. Я ел, почти не пережёвывая, запивал водой и сразу откусывал снова. В какой-то момент почувствовал знакомый плесневелый привкус и только тогда вспомнил, почему прежде не притронулся к здешнему угощению.
Вот ведь занятно. Оказывается, вкус хлеба зависит не только от пекаря. Если качественно оголодать, даже затхлый кусок покажется вкуснее французской булки.
Я доел кусок, собрал с ладони крошки и отправил их следом. Потом провёл пальцами по передней части фрака, проверяя, не упало ли что-нибудь туда.
Тюремщик всё ещё стоял с другой стороны двери, но мне было не до него. Я допил воду, отдал кружку и вернулся к лавке, где на ощупь нашёл два отвергнутых прежде куска.
К тому времени мое мнение о качестве еды изрядно изменилось.
Я съел и их. До последней крошки. Причём с таким удовольствием, что, окажись рядом тётушка, ей оставалось бы только развести руками: столько хлопот, столько стараний, Дуняшин омлет, хороший кофе — а племянник, оказывается, вполне счастлив, когда ему дают заплесневелый хлеб.
Счастлив я, разумеется, не был. Но желудок, наконец, перестало сводить так, что хотелось согнуться ещё сильнее, хотя ниже было уже некуда.
После этого я попытаться определить, сколько времени прошло с того момента, как я впервые очнулся.
Можно было считать кормления. Только сколько раз в день меня кормили? Один? Два? Или хлеб приносили тогда, когда тюремщику становилось нечем заняться? Свет появлялся редко, но в здешней темноте и час казался долгим. Иногда я успевал поспать между двумя посещениями несколько раз. Иногда не спал вовсе.
Всё это ничего не значило.
Время от времени до меня доносились крики.
Кричали так же дико и яростно, как и в первый раз. Кто кричал? Отчего? Возможно, человеку просто стало плохо. Возможно, здесь неподалёку держали буйного, который орал безо всякой причины…
Неплохое объяснение. Особенно если очень хочется в него поверить.
На меня напала апатия.
Колотить в двери я больше не пытался. Поначалу мне казалось, что если достаточно долго требовать внимания, кто-нибудь, наконец, придёт и разберётся. Теперь я опасался, что придут именно затем, чтобы разобраться. И начнут с того, что я слишком шумлю.
Нет уж. Посижу тихо.
Кричал, похоже, всё время один и тот же человек. Хотя уверенности и в этом не было. Голоса искажались в каменных коридорах, а я слышал их через закрытую дверь. Иногда до меня долетал только короткий вскрик, иногда мучительный вой тянулся так долго, что я переставал дышать, ожидая, когда он наконец закончится.
И всякий раз сжимался.
Можно было сколько угодно объяснять себе, что бояться пока нечего, что за мной ещё не пришли и вообще происходящее меня не касается. Вот только верилось в эти объяснения слабо. Я сидел, упершись локтями в колени, и слушал. Или лежал, закрыв уши ладонями.
Помогало плохо.
Я невольно начинал представлять, что именно там делают. Затем заставлял себя прекратить, однако стоило человеку закричать снова, как воображение принималось за прежнее.
Господи, только бы не орать вот так…
У меня оставалось достаточно времени, чтобы обдумать своё положение. Сначала я пытался восстановить последние минуты бала. Не целиком — с этим как раз затруднений не имелось, — а то, что могло объяснить удар прикладом и последующее заточение.
Человек в коричневом управлял мертвецами.
Я видел это, я проследил нити. Они тянулись к нему. Посол полыхал тёмным огнём, но нити шли не от посла.
Всё остальное было мороком.
На какое-то время я поддался ему и уже почти поверил, что пруссак стоял во главе бойни. Однако после столкновения с человеком в коричневом морок рассеялся. Я увидел, кто на самом деле дёргал мертвецов за ниточки.
А потом этот мерзавец попытался застрелить посла.
Зачем?
Тут даже особенного ума не требовалось. Если бы всё закончилось так, как он рассчитывал, объяснять свою невиновность прусскому дипломату уже не пришлось бы. Мёртвый некромант, мертвецы в посольских ливреях, нападение на великого князя… Превосходная картина. Особенно для тех, кто заранее подозревал пруссаков.
Попытка подставить посла. По крайней мере, именно так всё и выглядело.
Однако я помешал человеку в коричневом.
Не дал убить пруссака, сбил стрелка с ног и разорвал его связь с мертвецами. После этого твари перестали действовать сообща. Сами по себе они никуда не делись, однако справиться с разрозненными покойниками было всё-таки проще, чем с ордой, направляемой чужой волей.
Значит, сделал я всё правильно.
Так какого же дьявола сидел здесь?!
На этом месте рассуждение всякий раз останавливалось.
Я мог сколько угодно перебирать увиденное, но после удара не помнил ничего. Меня оглушили, потом разоружили, обыскали, надели ошейник и отнесли в камеру. Кто приказал это сделать, кто присутствовал при обсуждении и что вообще обсуждали — неизвестно.
Оставалось придумывать.
Может быть, я всё-таки ошибся?
Эта мысль возвращалась чаще остальных. Я отбрасывал её, потом снова начинал проверять собственные воспоминания. В зале царил хаос. Со всех сторон давил чужой Дар, люди кричали, меня швыряло в толпе. Мог ли я неверно понять увиденное? Не разобраться в том, чего до конца не понимал?
Мог, наверное.
Я ведь не церковный старец и не учёный, всю жизнь посвятивший исследованию тёмного дара. Большую часть известного мне пришлось выяснять на собственной шкуре. Причём не всегда удачно.
Но человек в коричневом ударил меня Даром. Потом попытался убить посла. А когда я приложил его затылком о колонну, нити разом опали.
Нет. Тут уже никакой ошибки быть не могло.
Если я взял не того, почему всё произошло именно так?
Я сидел на лавке и тёр лицо ладонями, пока не начинало саднить. Потом опускал руки и снова возвращался к тому, что не давало покоя с самого начала.
Церковники собирались провести на бал своего человека. Я должен был отвлекать внимание, пока он занимался настоящим делом.
А я вместо этого набросился на человека в коричневом.
Которого сам же принял за их наблюдателя.
Допустим, это действительно был он. Допустим, я сорвал какую-то хитроумную операцию, о которой мне ничего не сообщили. Может быть, мертвецов подняли нарочно, чтобы выманить настоящих заговорщиков? Может быть, всё происходило по церковному замыслу, а я полез не туда и испортил им дело?
Прекрасный замысел. Людей только зачем жрать?
Я снова вспоминал разорванное горло, кровь на паркете, костяных стражей, сметавших охрану великого князя… Если это была операция Ордена, то от подобной структуры лучше держаться подальше.
Нет. Человек в коричневом был некромантом, поднявшим мертвяков и натравившим их на гостей. Всё, что произошло в бальной зале, говорило именно об этом. Какими бы хитрыми ни были церковные замыслы, натянуть на них случившееся у меня не получалось.
Однако на костёр меня могли отправить и без моего согласия с их рассуждениями.
От этой мысли становилось совсем скверно.
Я провёл пальцами по ошейнику. Холодный металл плотно охватывал шею. Под него не удавалось просунуть даже ноготь. Несколько раз я всё-таки пытался дотянуться до Дара.
Не надеялся особенно, просто проверял. Вдруг после сна что-нибудь изменится? Вдруг я неправильно сосредоточился? Или ошейник не вполне исправен и позволит хотя бы почувствовать привычное тепло?
Ничего.
Я оставался самым обыкновенным человеком. Голодным, грязным, с больной головой и весьма сомнительными видами на будущее.
Ещё недавно это показалось бы мне прекрасным известием. Никакого тёмного дара, никаких огарочков и чужой воли. Только почему-то избавиться от всего этого удалось именно тогда, когда оно могло пригодиться.
Я отнял руку от шеи и прислонился к стене.
Возможно, дело было вовсе не в ошибке.
Человек в коричневом мог очнуться раньше меня. Или его привели в чувство, пока я валялся без сознания. Если церковники действительно считали его своим, то кому они поверили бы? Ему или странному провинциалу, которого и без того приходилось держать на коротком поводке?
Вот именно.
Он мог рассказать что угодно. Что я напал на него, когда он пытался спасти посла. Что мертвецами управлял я. Что меня давно следовало сжечь, а вместо этого позволили разгуливать по столице и едва не погубили великого князя.
Оправдания? Какие оправдания? Дубравин лежит без памяти. Наденьте на него ошейник, заприте, а потом разберёмся.
Или даже не станем пытаться.
Последнее было особенно неприятно.
Я бы, пожалуй, сумел объяснить случившееся Филарету. Во всяком случае, попытался бы. Он знал обо мне достаточно, чтобы хотя бы выслушать. Вот только здесь не было ни Филарета, ни кого-то ещё, кто хотел бы меня выслушать. Здесь появлялся только одноглазый мерзавец с кружкой. И кто-то кричал в глубине подземелья.
Оставалось молиться. Причём просьбы становились всё скромнее. Поначалу я хотел, чтобы выяснилось недоразумение и меня выпустили. Потом — особенно после очередной порции диких воплей — чтоб меня пытали хотя бы не так яростно. Ну, или поверили тому, что я скажу во время пыток. Теперь я ловил себя на мысли, что хорошо бы, чтоб костер оказался достаточно жарким, и мне не пришлось долго мучиться.
Господи, ну почему нельзя просто оставить меня в покое?
Я ведь даже из Петербурга уехал. Сидел бы в деревне, занимался варницей, спорил с Ерофеичем о хозяйственных расходах. Нет, понадобился здесь. Приезжай, Александр Алексеевич, помогай церкви, спасай посла…
Спас… Спасибо, очень хорошо получилось.
От нечего делать я принялся сочинять планы побега, вот только ни один из них не выглядел состоятельным. Я ведь даже не знал, где находился. В какой-то церковной темнице, это понятно, но что было над ней? Монастырь? Дом посреди Петербурга? Кладбищенская часовня? Сколько дверей отделяло меня от улицы и сколько вооружённых братьев стояло за каждой?
Можно сколько угодно мечтать о свободе, однако сперва следовало хотя бы выбраться из каменной норы. Без оружия, без Дара и с ошейником на шее.
В конце концов я вернулся на лавку.
Сидеть здесь было отвратительно. Бежать отсюда — невозможно. Оставалось дождаться, пока кто-нибудь всё-таки пожелает со мной поговорить, и постараться не думать о том, каким образом пойдёт разговор.
Я то засыпал, то просыпался, то снова начинал перебирать события бала. Каждый раз приходил к одному и тому же выводу и каждый раз ничего не мог с ним сделать. Человек в коричневом был виновен. Я помешал ему убить посла. Теперь я в камере.
Между последними двумя обстоятельствами явно недоставало какого-то объяснения.
И очень хотелось, чтобы мне его сообщили до того, как сожгут.
Когда за дверью вновь послышались шаги, я сначала решил, что принесли воду.
Сел, провёл ладонью по лицу и приготовился подняться. Под дверью появился свет, заметно ярче обычного. Я посмотрел на окошко, ожидая знакомого скрежета.
Вместо этого снаружи загрохотало железо.
Я замер.
Засов отодвинули. Дверь дёрнулась, с тяжёлым скрипом пошла внутрь и ударилась о стену. Я отшатнулся от света, заслонил глаза рукой и только потом разглядел людей в коридоре.
Снаружи помимо уже знакомого тюремщика стояли два монаха с факелами.
Я медленно опустил руку. Тюремщик стоял чуть сбоку, заглядывая в камеру поверх плеча одного из братьев. В трепещущем свете лицо со шрамами выглядело ещё отвратительнее, чем прежде.
— Ну что, соколик, дождался? — проскрипел он. — А вот и твой черёд.
И засмеялся.
Негромко, с каким-то влажным хрипом. Мне сразу вспомнился оборвавшийся вопль, и всё, что я намеревался сказать при появлении церковников, вылетело из головы.
Один из монахов сердито толкнул тюремщика плечом, заставив отступить от двери.
Тот перестал смеяться и повернулся к нему.
— А чего? Я ничего. Сказал только…
Второй брат даже не посмотрел в его сторону.
— Выходи.
Его голос прозвучал абсолютно бесцветно.
Я посмотрел на открытую дверь, потом перевел взгляд на монаха. Хотелось спросить, куда меня поведут, но ответ заранее представлялся достаточно ясно: куда надо. Или вообще ничего не скажут. А то и по почкам добавят. Надо оно мне?
Да пожалуй, что нет.
Я упёрся ладонями в лавку и, привычно согнувшись, поднялся.
В проёме пришлось пригнуться ещё ниже. Факел потрескивал совсем рядом, тепло коснулось лица, и я невольно задержался, однако монах чуть отступил, освобождая дорогу.
Я вышел и выпрямился.
Боже, какое же это было наслаждение!
Позвоночник хрустнул, плечи потянуло, в пояснице болезненно заныло. Я поднял голову, расправил грудь и впервые за всё время смог вдохнуть, не чувствуя себя сложенным пополам. Даже на мгновение закрыл глаза от удовольствия.
Даже если меня сейчас поведут на пытки, то одно это чувство того стоило!
— Иди за нами, — приказал монах.
Я открыл глаза. Он уже повернулся вдоль коридора, но перед тем, как тронуться, посмотрел на меня ещё раз.
— И без глупостей. Понял?
Я кивнул.
Понял. Где уж тут не понять.
Оба монаха двинулись вперёд. Свет факелов пополз по сырым стенам, вытянув на каменном полу две длинные тени. Я переступил с ноги на ногу, проверяя, смогу ли идти нормально, и пристроился следом.
Мама родная, ну где же я так нагрешил-то, а?
Поделится в соц.сетях
