Некромант из Псковской губернии-3. Ватажник

Аннотация

Что делают нормальные люди, после того, как отбивают нашествие орды? Восстанавливают деревню, чинят забор и подумывают о том, что пора бы распахать заброшенное поле.
Что делаю я? Присоединяюсь к ватаге охотников на мертвецов и отправляюсь в дальний дозор. Глупость? Возможно. Но на кону стоит солидный куш, упустить который я не могу. Сорву его — и мое поместье, мои крестьяне, да и сам я, будем обеспечены до скончания лет. Ну а коли сгину в разведке — значит, так на роду написано было.
Меня зовут Александр Дубравин. Помещик поневоле, некромант по проклятию, а теперь ещё и ватажник Сабурова. И наша ватага отправляется в экспедицию. Ну что же…
Добро пожаловать в дозор!

Авторы: Юрий Уленгов, Алекс Хай
Цикл: Некромант из Псковской губернии

Предыдущие книги этой серии:
Некромант из Псковской губернии-2. Барин
Некромант из Псковской губернии

Ознакомительный фрагмент

Глава 1
Солнце медленно поднималось над дальним краем поля. Красное, тяжёлое, будто тоже не выспалось, оно заливало всё вокруг густым медным светом, превращая окрестности Малого Днища в абсолютно фантасмагорическую картину.
Везде, покуда хватало глаз, валялись тела. От рва до опушки, от дороги до бурелома. Всё поле было выстлано мертвяками, и ни один из них не шевелился. Ни один не пытался встать, не полз, не скрёб когтями землю, не тянул руки в сторону деревни. Над полем висела тишина. Полная, звенящая, и в тишине этой было слышно, как где-то в лесу просыпается дрозд.
Я остановился, опёрся на саблю, как на трость, и несколько секунд стоял, разглядывая эту картину, достойную кисти безумного баталиста. Увиденное не укладывалось в голове.
Я-то ожидал увидеть здесь совсем другое… Я ждал дезориентированную орду, бесцельно бродящих мертвяков, которые, лишившись водителя, разбредутся по округе и будут ковылять по полям, пока солнце не загонит их в тень. А вместо этого — трупы. Окончательно упокоенные, неподвижные, мёртвые во второй и последний раз.
Не то, чтобы увиденное меня расстраивало, скорее — наоборот. Но я решительно не понимал, как подобное могло получиться.
Я качнул головой, перехватил саблю поудобнее и пошёл к деревне, переступая через тела. Колени подрагивали, и после безумной ночи, которая сожрала все мои силы, каждый шаг давался, как проход через трясину.
Лодыжка, в которую впивались когти стража, ныла и подворачивалась. Щека, разодранная о кору, саднила. Мышцы на руках противно тянуло. Заёмная сила, дарованная камнем, кажется, вся вышла, и теперь мне стало ещё хуже, чем было до этого. Но я упрямо шёл вперёд, влекомый одним лишь желанием: добраться до барского дома и убедиться, что все мои люди живы. По крайней мере, я на это очень надеялся.
— Барин! — послышался окрик, и я вздрогнул — настолько неожиданным и неуместным он показался в этой мёртвой пустоши. Покрутив головой, я отыскал его источник.
Посреди настоящего барельефа из пытавшихся прорваться внутрь мертвецов, всё так же стояла кибитка Гордея. Люк на крыше был откинут, рядом стоял сам торговец и с недоверием смотрел по сторонам. Из люка торчали ещё две головы — сыновья Гордея. Живые, стало быть…
Поменяв курс, я направился в их сторону.
Гордей спрыгнул на землю, огляделся, посмотрел на мёртвых лошадей — на секунду лицо у него дрогнуло, — и повернулся ко мне.
— Что произошло, барин? Мы ж тут чуть с ума не посходили. Мертвяки по стенам скребутся, всё трещит, всё шатается… Из деревни стрельба стихла, мы уж думали — всё, конец. А потом вдруг — раз, и тихо. Замерли мертвяки, а потом попадали. Все. Разом. Как подкошенные…
— Так и было задумано, — ответил я. Хотя задумано было совсем не так, я до сих пор сам не понимал, что произошло, но жаловаться было определённо грешно.
— Передохли, твари, — сплюнул на землю Бажен, выбравшийся из фургона. — С концами. Туда им и дорога. Убили вы, стало быть, водителя, барин?
— Убил, — угрюмо кивнул я, стараясь не вспоминать подробностей ужасной схватки. Потом огляделся и нахмурился. — А где Михаил?
Бажен помрачнел и поправил на плече ружьё.
— Нет больше Михаила, — наконец мрачно проговорил он. — Не удержали мы его, барин. Он, когда вы в лес ушли, будто обезумел. Сидел, молчал, а потом вдруг вскочил и в люк полез. Я его за рукав — он вырвался. Говорит, бросил нас барин, сожрут всех, а мне уж всё одно помирать, так хоть за своих отомщу. Схватил топор и был таков. Я кричал ему, мол, куда лезешь, дурень, а он даже не оглянулся…
Бажен тяжело вздохнул.
Я качнул головой. Жалко, мужик был хороший. Но, видно, слишком тяжёлый отпечаток на нём смерть семьи оставила. Не жилец уже был, и держало его на этом свете одно только желание отомстить. Ну что ж. Умер, как хотел. Тут ничего не поделаешь.
— Жаль мужика, — сказал я. — Ну, упокой, господь, его душу грешную…
Мужики перекрестились, я махнул рукой, и мы медленно пошли к деревне.
***
Частокол у ворот был разрушен почти начисто — три секции лежали на земле, четвёртая перекосилась и держалась на одном столбе. Через проломы виднелась улица, заваленная телами мертвяков вперемешку с обломками баррикад, перевёрнутыми телегами и каким-то тряпьём. Аниськина изба догорела и превратилась в чёрные головешки, от которых ещё тянулся дымок.
Я перебрался через завал мёртвых тел у пролома — пришлось буквально лезть через них, как через бруствер, — и вошёл в деревню.
Меня встретила тишина. Ни голосов, ни стука, ни мычания скотины. Только где-то далеко, робко и неуверенно, чирикнула какая-то пичуга — будто проверяла, можно ли уже.
Вышечка, с которой я командовал отражением атаки орды, лежала на боку, переломившись у основания, как срубленное дерево. Фальконет, верой и правдой отслуживший свою единственную ночь, зарылся дулом в землю и торчал из-под обломков, задрав станину к небу. Впрочем, фальконету-то ничего не сделается. Поставить на место — и снова будет служить. Главное, чтобы было кому…
Вторая вышечка устояла, но покосилась так, что забираться на неё я бы поостерёгся. На перилах, зацепившись подпоркой, висела Дура. Изобретение кузнеца показало себя преотличнейшим образом. Пожалуй, надо бы ему ещё таких заказать. Может, получше даже, чем фальконет будет… Вот только уцелел ли кузнец?
У стены ерофеичевой избы, раскинув руки, в луже успевшей загустеть крови, лежал мужик. Рубаха на спине была разодрана, от лопатки до поясницы — следы когтей, четыре кровавые глубокие борозды. Рядом — фузея со сломанным прикладом.
Я присел над телом, перевернул и вгляделся в лицо. Нет, не знаю. В лицо видел, когда бурелом валили, а имени так и не успел выяснить. Из валуйковских, молодой, лет двадцать… Сейчас глаза парня были открыты, рот — тоже, и выражение на лице застыло такое, будто он до последней секунды не верил, что всё это происходит с ним.
Я закрыл ему глаза, поднялся, тяжело вздохнул и пошёл дальше.
Через десяток шагов наткнулся на ещё одно тело… Тимоха, Аниськин сын. Он лежал на спине, у опрокинутой баррикады, обеими руками вцепившись в черенок вил, пропоровших мертвяку брюхо. Мертвяк лежал рядом, с размозжённой головой — кто-то добил, уже после. Вот только Тимохе это не помогло, потому что горло у него было вскрыто, и кровь, натёкшая на утоптанную землю, уже успела почернеть и впитаться.
Я стиснул зубы, выпрямился и пошёл дальше. Считать потери будем потом. Сейчас — поспешить к барскому дому. Убедиться, что остальные живы.
А потом я услышал гусли.
Что за чёрт? Кто играет на гуслях в разорённой мертвяками деревне?
Кто-то перебирал струны — по одной, медленно, словно вспоминая мелодию, которую давно не играл. Незатейливый мотив, простенький, в три ноты, — и голос, негромкий, хрипловатый, выводящий немудрёные слова:
— Утро деревне подмогло… Солнце мёртвых за пять минут пожгло…
В недоумении я заглянул за угол избы, из-за которой и доносились звуки. На перевёрнутой бочке сидел парень. Лохматый, худой, в рваной рубахе и с гуслями на коленях.
Откуда он тут взялся — бог знает. Из беженцев, может, или из тех деревенских, которых я толком не знал… Увидев меня, парень перестал играть, открыл щербатый рот и уставился на меня так, будто привидение увидел. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом он подхватил гусли и убежал, смешно загребая босыми ногами.
Я хмыкнул. Ладно. Стало быть, живые в деревне есть. Уже хорошо.
Я пошёл дальше по улице, перешагивая через мертвяков, обломки забора и прочий хлам, оставшийся от размётанных баррикад. У колодца, забравшись в корыто для помоев, стояла коза и невозмутимо жевала пучок сена. Кажется, ей было решительно наплевать на трупы, на орду, на произошедшую битву… Да ей, наверное, и на конец света было бы решительно наплевать. У козы были свои приоритеты.
Я улыбнулся. Ну, хоть что-то не меняется в этом месте.
От барского дома доносились голоса — много голосов. Вполне человеческих и совершенно точно живых. Я прибавил шагу, насколько позволяла лодыжка, завернул за угол и увидел людей.
Мужики, бабы, дети — все высыпали из дома, стояли на крыльце, на дворе, сидели прямо на земле. Грязные, закопчённые, с красными от бессонной ночи глазами, но живые. Ерофеич метался между ними, размахивая руками и что-то тараторя, Марфа раздавала ковшики с водой, дети ревели, бабы обнимались, и всё это гудело, как пчелиный улей, в который ткнули палкой.
Особняком держалась группа мужчин в дорожной полувоенной одежде и с оружием. От неё отделился здоровяк с пшеничными усами и направился в мою сторону.
Сабуров. Жив, курилка!
— Ну и горазд ты, Дубравин, мертвечину бить, — хмыкнул он, подойдя, и привалился плечом к перевёрнутой телеге. — Ещё и везунчик. Твои как сказали, что ты в лес ушёл, я уж думал — всё, не увижу больше. Помянем, думаю, хорошего человека добрым словом…
— Ты чего тут делаешь? — я был искренне рад видеть Сабурова живым, на ногах, и, судя по голосу, в его обычном расположении духа.
— Да ехал мимо, — Сабуров ухмыльнулся, и усы его встопорщились. — Дай, думаю, к соседу дорогому заеду. Подъезжаю — а тут веселье, салют, иллюминация. Празднует, видать, что-то. А какой же без Сабурова праздник, верно? — он вдруг стал серьёзнее и обвёл руками валяющихся на земле мертвяков. — Это как понимать, Дубравин? Я уж думал, сожрут и меня, и ватагу мою с потрохами в этом твоём Малом Днище, а мертвяки вдруг замерли, заметались, а потом все как один — на землю. Жив я, Дубравин, только чудом. И что-то мне подсказывает, что совершил это чудо ты.
— Сам не знаю, если честно, как так вышло, — пожал плечами я. — В лесу я добрался до той твари, что управляла ордой. До водителя. Порешил его, спалил к чертям свинячьим вместе с телегой, в которой его мертвяки притащили. Думал, остальные просто дурнее станут, без координации-то. А оно вон как получилось…
В целом, я, кажется, понимал, в чём было дело. Предсмертная агония твари была настолько сильна, что она её слила по своим нитям этим прямо в управляемых мертвяков. Их дохлые мозги такого не выдержали, вот мертвяки окончательно и передохли. По крайней мере, другого объяснения я не находил. Но показывать Сабурову, что я смыслю в мертвяцких делах дальше отсечения их бошек, я не собирался. Себе дороже выйдет.
— Чудеса в решете, — Сабуров покачал головой. — Хотел бы я на это посмотреть, да, кажется, уже не доведётся.
Я посмотрел на него внимательнее. Только сейчас заметил то, что не увидел сразу, — Сабуров был бледен. Не просто бледен — сер, с каким-то землистым оттенком, какой бывает у людей, потерявших много крови. И пошатывался, хотя старался этого не показать. И на телегу он не просто так, видать, облокотился.
— Ты это, Дубравин, — сказал Сабуров, и голос его стал тише, а привычная бравада куда-то исчезла. — Кобуры-то, поди, не изготовил ещё на мою ватагу?
Я хмыкнул, не ожидая такого вопроса. По крайней мере — не сейчас и не посреди разрушенной деревни.
— Да как-то, знаешь, пока не до этого было, — развёл руками я.
— Ну, хорошо. Ты, как будешь скорняку заказ давать, на один комплект меньше заказывай. Мне оно уже ни к чему, кажется.
— Да о чём ты говоришь? — я начал злиться. Где-то в глубине души я, кажется, начинал догадываться, о чём он толкует, но мне очень не хотелось, чтоб эти догадки подтвердились.
Сабуров молча поднял правую руку и закатил рукав мундира. Предплечье было перетянуто потемневшим от крови бинтом. Сабуров сдвинул его, и стало видно рваную рану, по краям которой уже расползалось характерное потемнение. Мертвяцкий укус. Свежий и глубокий.
Проклятье. Этого только ещё не хватало!
— В общем, окажи милость, Дубравин, — сказал Сабуров, и улыбка его стала такой, что у меня перехватило горло. — Ты человек достойный, и от твоей руки пасть не стыдно будет. Не хочу перекинуться и тварью голодной по полям бродить. Не по-людски это, не по-христиански. Доставай свой терцероль, да пойдём за угол, чтоб бабы с детьми не видели. Единственное, — он помедлил, — не осталось ли у тебя козодоевского крымского? Хоть немного… Пить хочется — спасу нет. Хотелось бы напоследок глоточек славного вина сделать…
Я стоял и смотрел на отставного офицера, командира ватаги, который примчался мне на помощь, потому что просто не мог поступить по-другому. Который врубился в мертвяцкую массу с полутора десятками бойцов и дал мне те судьбоносные десять минут, без которых я бы не добрался до водителя. И который стоял сейчас передо мной, пошатываясь, и просил пулю, как иной путник просит чарку, — буднично, спокойно, без страха.
— Крымское… — буркнул я. — Будет тебе крымское, Дмитрий Александрович. Да только рановато ты себя хоронишь. Выпьем мы его с тобой ещё, да не одну бутылку. Обязательно выпьем. Но потом. А сейчас — живо за мной, пока поздно не стало, — я шагнул вперёд, схватил его за здоровую руку и потянул за собой. — Живо!
— Ты чего задумал, Дубравин? — Сабуров покосился на меня с выражением, в котором недоумение мешалось с надеждой, и надежду эту он давил, потому что боялся надеяться зря. — Не понял меня, что ли?
— Понял, как не понять. И, кажется, знаю, как твоей беде помочь. Только, Сабуров, — я огляделся по сторонам и понизил голос, — чтоб ни одной живой душе! Понял?
— Понял, как не понять, — хмыкнул Сабуров. — Я — могила. В любом случае, — и засмеялся, коротко и хрипло.
— А это мы ещё посмотрим, — процедил я и потащил его за собой в сторону домика травницы.

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 25-05-2026, 22:05