Некромант из Псковской губернии-2. Барин
Аннотация
Что нужно, чтобы выстоять против орды мёртвых? Стены покрепче, порох посуше и люди посмелее.
Что есть у меня? Пятьдесят душ, которые видели оружие только издалека, полуразвалившийся селитряный заводик и Дар, за который церковники отправят меня на костёр.
Меня зовут Александр Дубравин. Помещик поневоле, некромант по проклятию и единственный шанс Малого Днища пережить наступление мертвецов.
Орда уже идёт, и с каждым днём земля стонет всё громче. Нужно успеть всё: научить крестьян сражаться, наладить производство пороха, укрепить стены… и не выдать себя.
Если мы выстоим — у нас будет будущее.
Если нет… у орды станет на пятьдесят душ больше.
Добро пожаловать в осаду.
Авторы: Юрий Уленгов, Алекс Хай
Цикл: Некромант из Псковской губернии
Предыдущая книга этой серии:
Некромант из Псковской губернии
Что есть у меня? Пятьдесят душ, которые видели оружие только издалека, полуразвалившийся селитряный заводик и Дар, за который церковники отправят меня на костёр.
Меня зовут Александр Дубравин. Помещик поневоле, некромант по проклятию и единственный шанс Малого Днища пережить наступление мертвецов.
Орда уже идёт, и с каждым днём земля стонет всё громче. Нужно успеть всё: научить крестьян сражаться, наладить производство пороха, укрепить стены… и не выдать себя.
Если мы выстоим — у нас будет будущее.
Если нет… у орды станет на пятьдесят душ больше.
Добро пожаловать в осаду.
Авторы: Юрий Уленгов, Алекс Хай
Цикл: Некромант из Псковской губернии
Предыдущая книга этой серии:
Некромант из Псковской губернии
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Спал я в ту ночь мало, плохо и урывками.
Ерофеич у меня, конечно, мужчина опытный, но в одночасье разместить тридцать душ — это не бык поссал. Постоянно возникали какие-то вопросы, и самым простым способом их решить было рявкнуть. Если с Ерофеичем мужики ещё спорили, то меня побаивались, потому моменты вроде «не дам подушек, пущай на соломе спят» или «я в своей избе одна живу, одна и помру, и нечего тут шастать» с моим вмешательством решались гораздо проще.
Однако на этом проблемы не кончались. Народу было много, а места — мало. Своих-то мужиков уплотнили кого куда, но на тридцать человек лишних в деревне из пятидесяти душ места не нашлось бы, даже если бы каждая изба была дворцом, а не покосившейся хибарой, в которую и хозяева-то влезали с трудом.
К тому времени, как рассвело, я успел трижды обойти деревню, лично заселить четыре семьи в избы, которые считались заброшенными, но ещё стояли на своих венцах, переругаться с Ерофеичем по поводу колодца, выслушать причитания двух баб, одна из которых жаловалась, что ей подселили чужую старуху, а вторая — что старуху подселили не к ней, и под конец, совершенно одуревший от бессонницы, принять единственное решение, которое пришло мне в голову.
Я пустил беженцев в барский дом.
Не то чтобы это далось мне легко. Дом, который я с таким тщанием обживал последние недели, в котором разбирал дедовскую библиотеку и протирал портреты предков, в одночасье превратился в общежитие для баб с детьми. Но деваться было некуда: гостевые комнаты первого этажа стояли пустые, комнаты для прислуги — тоже, а люди сидели во дворе, кутаясь в тряпьё, и лишь от меня зависело, будут они сегодня спать под крышей или под телегой.
Ерофеич, узнав о моём решении, крякнул, пожевал бороду и выдал:
— Дык это… барин…, а как же оно… дом-то барский всё ж…
— Ерофеич, — сказал я. — У нас тридцать человек на улице. Дети, бабы… Мертвяки шастают, как тараканы по трактиру… Ты что, предлагаешь их на улице оставить? Дом большой, я один. Арифметика простая.
— Дык оно, конечно… — Ерофеич вздохнул, почесал затылок и, видимо, не найдя больше возражений, засеменил распоряжаться.
Кажется, единственной, кто не утратил присутствия духа во всём происходящем, была Марфа. Она приняла новость о великом переселении с невозмутимостью, достойной гвардейского полковника, молча кивнула, повязала платок потуже и пошла организовывать баб готовить кашу на тридцать ртов. Я мысленно отметил, что в следующей жизни хотел бы обладать хотя бы десятой долей Марфиной практичности.
Хотя в это тоже не помешало бы…
Спал я в итоге мало, погано, постоянно просыпаясь то от утопцев во сне, то от шума в доме, и окончательно проснулся от грохота где-то внизу, от которого, казалось, даже кровать подпрыгнула.
Да что они там, шкаф, что ли, уронили, ну в самом-то деле!
Следом раздался такой оглушительный детский рёв, что на секунду мне почудилось — мертвяки проломили частокол и хлынули в деревню. Потом рёв перешёл в захлёбывающийся плач, и чей-то женский голос зашипел торопливо и сердито: «Тише ты, ирод, тише! Барина разбудишь!»
Поздно.
Я лежал на кровати, уставившись в потолок и пытаясь сообразить, который час и как так вышло, что ещё несколько недель назад главной моей заботой было что надеть на очередной приём, а теперь я отвечаю за восемьдесят человек, к деревне предположительно движется орда в полтысячи мертвяков, и в моём собственном доме чужие дети роняют мебель. Жизнь, определённо, имела склонность к иронии. В Петербурге бы оценили.
За окном было серо и пасмурно. Судя по свету, часов восемь. Выходило, что я проспал часа четыре, и это, пожалуй, было очень даже неплохо для последних суток.
Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул сапоги и сюртук и спустился.
В сенях стоял тот особенный дух, какой появляется в помещении, где ночевало много людей. Запах Марфиной каши перебивал его лишь отчасти. Из гостевой доносились голоса, приглушённые, осторожные — бабы разговаривали шёпотом, стараясь не шуметь.
Едва я вышел в коридор первого этажа, мимо меня пронеслись двое мальчишек лет шести, босые, в рубашонках до колен, и исчезли за углом с топотом, от которого задрожал подсвечник на стене. За ними с выражением вселенской усталости на лице шла женщина — худая, с запавшими глазами и платком, повязанным до самых бровей.
— Доброго здоровьица, барин, — она остановилась, прижала руки к груди и поклонилась так низко, что я испугался, не упадёт ли. — Простите Христа ради, за деток-то… Говорю им — не бегайте, а они…
— Да ладно, ничего, — сказал я и понял, что это почти правда. — Дети есть дети. Скажи, как устроились, всего ли вам хватает?
— Ох, барин, вовек доброты вашей не забыть! — женщина аж вскинулась. — Да всего нам хватит, а чего вдруг нет — то мы сами решим! Благодарность вам наша сердечная. Ежели б не вы, точно на улице ночевали бы…
Я движением руки остановил этот поток благодарностей, который, не прерви я его, мог бы длиться бесконечно.
— Полно вам. Скажи-ка вот что лучше: мужик с вами пришёл, вчера ночью. Невысокий, круглолицый, в шляпе такой смешной. Это он вас привёл, так? За старшего у вас, правильно понимаю?
Лицо женщины просветлело.
— Батюшки, так это Петри! Егерь барина нашего, царствие небесное. Он нас и вывел, дай бог ему здоровья, если б не он — и нас бы пожрали, как остальных… — она торопливо перекрестилась, и глаза её блеснули.
— Петри, стало быть, — повторил я. — Где найти его?
— Так знамо где — с утра вашим мужикам помогает, я его из окна видала. Там, за церквушкой, избы-то ладят.
Я кивнул, поблагодарил и двинулся к выходу. Вслед мне продолжало нестись тихое, но искреннее бормотание:
— Храни вас Бог, барин. Спасибо, что приютили…
Я на ходу кивнул, не оборачиваясь, и вышел на крыльцо.
***
Утро выдалось хмурое, с низким серым небом, обещавшим к полудню либо дождь, либо ещё большую серость. Малое Днище, впрочем, не обращало на погоду ни малейшего внимания.
Деревне было не до погоды. Она гудела, как потревоженный улей. Такого количества народу на улице я не видел с самого приезда — да и тогда, признаться, зрелище было другим. Тогда мужики стояли и глядели на нового барина с тоскливым недоумением. Сейчас — работали.
Стук топоров разносился от самого частокола до барского холма. У заброшенных изб на дальнем конце улицы суетились люди, и среди своих, привычных, мелькали чужие — валуйковские, — отличавшиеся разве что одеждой побогаче, да лицами, на которых ещё не улеглось выражение страха.
Степан с двумя мужиками правили покосившуюся крышу одной из изб, которые мы определили, как обветшавшую, но к жилью ещё пригодную. Сруб клали на совесть, а крышу подновить — это дело наживное. Чем сейчас мужики и занимались — без команды барина, что было особенно приятно.
Среди работавших я без труда нашёл того, кого искал.
Петри сбросил куртку и остался в одной вышитой рубахе, засучил рукава до локтей и орудовал вместе с чужими ему мужиками так, будто всю жизнь тут прожил. Невысокий, коренастый, с круглым обветренным лицом и соломенными волосами, выбивавшимися из-под неизменной шляпы, он даже командовал — задорно, азартно, и, что характерно, его слушались!
— Раз-два — навались! — кричал Петри, упираясь плечом в бревно, и трое мужиков рядом наваливались. — Ещё маленько! Пошло, пошло!
Бревно с треском легло на место. Петри утёр лоб тыльной стороной ладони и что-то весело сказал стоявшему рядом мужику — тот ухмыльнулся.
Я постоял, наблюдая, как он командовал моими мужиками, и подошёл ближе.
Петри обернулся, заметил меня, стянул шляпу и коротко поклонился.
— Доброго утречка, ваше благородие. А мы тут вашим мужикам взялись пособить. Всё одно сидеть без дела совесть не позволяет, а руки-то есть, слава богу. Пока хоть чем-то…
— Это вы правильно, — сказал я. — Это вы хорошо. Пойдём, Петри, побеседуем.
Он кивнул, набросил куртку на плечо и зашагал рядом. По пути я перехватил Ерофеича, который нёсся куда-то с озабоченным лицом и охапкой каких-то тряпок.
— Ерофеич, бросай своё рукоделие. Пойдём к тебе, разговор есть. Тебе тоже послушать будет полезно.
— Дык, барин, я тут как раз…
— Ерофеич!
— Иду, иду, — он торопливо сунул тряпки ближайшей бабе, буркнул ей что-то на ухо и засеменил следом. — А только Марфу бы кликнуть, она бы и чайку…
— Марфу как раз кликать не надо, — сказал я. — Нам сейчас лишние уши ни к чему.
Ерофеич бросил на меня удивлённый взгляд, но переспрашивать не стал, молча кивнул и заторопился следом. Скоро мы уже расположились у него в избе.
Тут было тепло, уютно и пахло вчерашними щами. Ерофеич суетливо собрал со стола какие-то крынки, смахнул крошки рукавом и принялся возиться с чаем — собственноручно, с той особой значительностью, которую он придавал всем действиям, совершаемым в присутствии барина.
Петри сел на лавку у стола, положив шляпу рядом с собой, и с интересом осмотрелся. Я сел напротив, помолчал секунду. Спрашивать хотелось о многом, но начал я не с орды.
— Имя у тебя чудное — Петри. Вроде и по-нашему, а вроде и нет. Ты откуда будешь?
Петри чуть улыбнулся — привычно, как человек, которому на этот вопрос отвечать не впервой.
— Да сам-то я, барин, из-за лесу. С Печорской стороны. Давнёхонько уж, почитай, годов двадцать, как ушёл.
Ерофеич, ставя на стол глиняный чайник, глянул на него и бросил через плечо — негромко, но отчётливо:
— Чудь, что ли? Полуверец?
Петри повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Быстро, остро — и тут же отвёл глаза. Ему явно не понравилось, как его назвали, но одёргивать хозяина дома в его собственной избе он не стал.
— И так, бывало, называли, — сказал он ровно.
Я взял чашку, отхлебнул. Чай у Ерофеича был жидковат и отдавал веником, но горячий, и после бессонной ночи — то, что нужно.
— Стало быть, ты егерем у вашего барина служил?
— Так и есть, ваше благородие, — Петри кивнул. — Барин Илья Семёныч, царствие небесное, подобрал меня, почитай, мальчишкой ещё. Жизнь мне спас… Я ему тогда поклялся служить верно, покуда жив буду, — голос Петри чуть дрогнул, и он замолчал на секунду, глядя в стол. — Да вот не уберёг.
Помолчали. Ерофеич тихо присел на лавку в углу, сложив руки на коленях.
— Расскажи, как было, — сказал я. — Не торопись. Что случилось в Валуйках?
Петри вздохнул, обхватил чашку обеими руками и заговорил — негромко, ровно, глядя в стол.
— Да как случилось-то… Кто б знал, как оно случилось, барин… Пришли они ночью, стало быть. Орда здоровенная, голов пятьсот, может, и боле — кто ж их считал. Мы-то знали, что неспокойно вокруг: доходили слухи, что хутора южнее разоряют, что народ бежит. Да только слухи — они и есть слухи, сами понимаете. Надо было озаботиться, кабы загодя, да хорошо думать, что делать надобно. Плохо только то, что сделать уже ничего не сделаешь.
Он отхлебнул чаю. Руки у него были спокойные, крепкие, с широкими ладонями и короткими, обломанными ногтями — руки человека, привыкшего к работе и к оружию.
— Главное — не заметил никто, — продолжил Петри. — Дозорные ли уснули, лукавый ли попутал — а только вот так всё закончилось. И не со стороны ворот они пришли, барин! Из лесу вывалили. Проломили забор и в деревню хлынули, а там уж… — он махнул рукой. — Мало того что набралось их — не продохнуть, так ведь и непростые были. Огромные попадались, барин, с трёх мужиков ростом, и рыком таким, что ноги отнимаются. Быстрые — на четырёх лапах шли, что твои собаки, а в холке иному мужику по грудь будут. Таких я раньше и не видал…
Пальцы на чашке дрогнули. Ещё увидев мельника, я понял, что у нас проблемы, встреча с борзыми и чудищем на острове это только подтвердили. И вот. «Откормленные» и «быстрые» — среди орды, сожравшей Валуйки. Дела…
— Барин наш, Андрей Семёныч, — Петри говорил теперь тише, и Ерофеич в своём углу подался вперёд, чтобы слышать, — он ведь не из робких был. Шашку наголо — да в бой, как привык. Егеря за ним, дворня, кто с ружьём, кто с вилами. Да куда ж там, ваше благородие… Их пятьсот, а нас три десятка от силы. Барина первого и… — Петри сглотнул и уставился в чашку. — Первого и пожрали. А как барина не стало, егеря побежали. И остальные за ними…
Ерофеич тихо перекрестился.
— Я смекнул, что в бою нам не сдюжить, — продолжил Петри после паузы. — Кинулся людей собирать. Баб, детишек, стариков — кого нашёл, кого дозвался. Через огороды вывел, задами, пока мертвяки в деревне… — он не договорил, и я не стал просить. — Кого смог, того вывел. Отбивались с мужиками по дороге, десятка два непокойцев, стало быть, положили и вырвались. Остальных пожрали, барин, как и не было их. Такие дела…
Он замолчал. Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Полторы сотни душ — и за одну ночь от деревни осталось тридцать баб и детишек, часть которых сейчас ютились у меня на первом этаже. А Валуйки были побольше нашего, и барин при них был, и егеря, и частокол не хуже…
— Как же так вышло, что не заметили орду? — спросил я, хотя ответ, в общем-то, уже знал. — Пятьсот мертвяков — это не трое доходяг из канавы. Шум, запах…
Петри покачал головой.
— Умные они, барин. Вот что я скажу — умные. Точнее, сами-то они тупые, как пробка, да только будто вёл их кто. По дороге не шли — из чащобы выломились. Не мычали, не стонали, как обычно — тихо шли. Дозорных пожрали, на забор в одном месте навалились — и сразу к господскому дому. Будто управлял ими кто-то, говорил, что делать надобно, — он поднял на меня глаза, и в них было не суеверие, а усталая, спокойная убеждённость человека, который видел то, что видел, и не собирался от этого отказываться. — Я охотник, ваше благородие. Зверя по следу читаю, как поп по книге. А мертвяки — они ж что звери твои. Неразумные, и не хитрые даже. Но не эти, барин, не эти. Эти… Эти сообща действовали, и что им делать, стало быть, знали.
Повисла тишина, в которой было слышно, как Марфа гремела вёдрами у колодца и как где-то вдалеке стучали топоры.
Я отхлебнул чаю. И правда — дела.
Самое скверное было даже не количество мертвяков. К количеству можно приспособиться — рвы, рогатки, огонь, ещё чего придумать… А вот то, что описал Петри… Обычные мертвяки — тупая скотина, которая прёт напролом и лезет на частокол, пока не застрянет. А эти, получается, обходили препятствия. Выбирали, где ударить. Если у нежити завёлся свой полководец — это уже не мор. Это война.
А воевать мне было, положа руку на сердце, почти нечем.
— Барин, — подал голос Ерофеич, и голос у него был тихий и без обычной суетливости. — А чего делать-то будем? Ежели к нам та орда придёт, что тогда?
Я посмотрел на него. Потом на Петри, который сидел молча, крутя шляпу в руках. Потом снова на Ерофеича.
— Не боись, Ерофеич, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Прорвёмся.
Ерофеич шумно выдохнул. Кажется, он мне до конца так и не поверил.
— Значит, так, — я поставил чашку на стол. — Ерофеич, отправляй мужиков в лес, всех, кто свободен. Дерева нам понадобится много. Частокол усилить, рогаток наделать, да мало ли что ещё. И пусть по сторонам смотрят в оба. Ежели завидят что, пусть всё бросают и бегом назад. Люди нам нужнее любого бревна.
Ерофеич закивал, загибая пальцы.
— Второе: гостей наших пока на постой определим. Пускай отдышатся, в себя придут, а там уж сами решат, как дальше быть. Передай своим, — я повернулся к Петри, — стойте, сколько удобно будет. Как решите, что делать дальше, так и уйдёте.
Петри молча наклонил голову, и в этом жесте прослеживалась искренняя благодарность.
— Всё, совет окончен. Давай, Ерофеич, действуй. Петри, ежели ваши мужики помогут чем смогут, благодарен буду.
Тот снова кивнул. Ерофеич поднялся, одёрнул рубаху и засеменил к двери с привычной расторопностью. У порога обернулся: — А вы, барин?
— А я думать пойду, — сказал я.
Ерофеич кивнул и исчез за дверью. Петри поднялся следом, надел шляпу и посмотрел на меня — выжидающе, спокойно.
— Иди пока, помогай мужикам, — сказал я. — Если что ещё вспомнишь, найди меня. Я тут, в деревне, буду.
— Как скажете, ваше благородие, — он коротко поклонился и вышел.
Я остался сидеть за Ерофеичевым столом. Чай давно остыл, и допивать его не хотелось. За печкой Марфа, допущенная обратно в собственное хозяйство, гремела ухватами. На улице стучали топоры. Где-то далеко, за частоколом, за полями, за лесом, на юге от нас, шла орда — пятьсот голов, может, больше, — и шла она сюда.
Отставив кружку, я поднялся и вышел на улицу.
Работы было много, а времени — мало. Настолько, что даже жаловаться некогда было. Да и некому. Да и без толку. Не время жаловаться, время думать, как дальше быть.
Заводик, мельница, посевы — всё на второй план уходило. Сейчас бы отбиться…
А чтобы отбиться, нужно сначала понять, с чем всё-таки мы имели дело. И, кажется, я понимал, как это разузнать.
Оглядев суетящуюся свою деревню, я почесал в затылке и задумчиво пошёл к барскому дому.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.