Морпех 2: Севастополь
Аннотация
Одесса оставлена, войска ушли в Севастополь.
Город-крепость, город-порт, город, которому предстоит держаться под бомбами, снарядами и ударами немецких дивизий. В скалах, балках, штольнях и разбитых кварталах снова придется учиться выживать, командовать и бить первым.
Он уже знает, что Одесса была только началом. Знает, какой ценой достанется каждый день обороны. Знает, что впереди — голод, кровь, огонь, отступления и атаки, после которых не считают патроны, потому что считать некому.
Но знание будущего не делает человека бессмертным, а Севастополь не прощает тех, кто решил, будто уже понял войну.
Автор: Смолин Павел
Цикл: Морпех
Предыдущая книга этой серии:
Морпех 1: Сухой Лиман
Город-крепость, город-порт, город, которому предстоит держаться под бомбами, снарядами и ударами немецких дивизий. В скалах, балках, штольнях и разбитых кварталах снова придется учиться выживать, командовать и бить первым.
Он уже знает, что Одесса была только началом. Знает, какой ценой достанется каждый день обороны. Знает, что впереди — голод, кровь, огонь, отступления и атаки, после которых не считают патроны, потому что считать некому.
Но знание будущего не делает человека бессмертным, а Севастополь не прощает тех, кто решил, будто уже понял войну.
Автор: Смолин Павел
Цикл: Морпех
Предыдущая книга этой серии:
Морпех 1: Сухой Лиман
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Немцы перли волнами с самого утра. Эта – шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале – нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет – один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки – вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.
Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:
- Идут, - заметил он. – Опять по центру.
Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо - после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.
Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это – настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход - тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.
Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь - я знал, что не возьмут. В этот раз - не возьмут. Знал и молчал, как всегда.
- Взвод! - крикнул я. - Без команды не стрелять! Подпускаем!
По цепочке передали - влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.
Мой взвод.
Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового - два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так - из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу - один, эмалевый, младший лейтенант.
А взвод я унаследовал у Кулика – третий. Родной.
Цепь подошла к двумстам метрам.
- Дёмин! - крикнул я вправо. - Твои по правому склону, по плану!
- Понял, - донесся привычно-спокойный ответ.
Дёмин – командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка-то кто-то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать - говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я - то есть Васька-реципиент - в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.
- Реваз! Левый!
- Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! - донеслось слева, бодро, с акцентом.
Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из-под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами - весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел - за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски - удобно, когда тебя считают простаком.
- Реваз, не болтай, работай!
- Уже работаю, командир!
Сто пятьдесят метров.
- Огонь! - заорал я.
Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта - один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне – просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня – новенький ППШ, Калюжный где-то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал - немцы тут же ответили.
Цепь залегла. Часть - за камнями, часть - просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением - я слышал его солидный бас:
- Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!
Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:
- Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь - старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан-лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.
- А ты щас попробуй, - посоветовал тогда я. – Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.
Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты – это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру - сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.
Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.
- Пулемет, длинными! – скомандовал я, глядя в бинокль.
Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.
- Реваз! Слева обходят, по лощине! - крикнул Калюжный, заметив движение.
- Вижу, дорогой! - и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. - Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!
Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.
Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.
- Прекратить огонь! - скомандовал я. - Доложить о потерях!
По цепочке пошли доклады. Первое отделение - все целы. Второе - один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье - целы.
Легкий накат, и мы легко отделались.
- Калюжный.
- Я.
- Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.
- Сделаю, командир.
К полудню стало тихо – немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.
Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка – дров мало, приходится жечь по щепочке. Владимир чистил винтовку. Колька сидел рядом, тянул к огню озябшие руки. Хасанов точил нож, и это вселяло уверенность во всех нас – раз точит, значит все хорошо. Гонтаренко возился с пулемётом.
- Командир, - кивнул Владимир.
- Как люди?
- Целы. Мёрзнут. Дров бы.
- Дров бы, - согласился я, ничего не обещая.
Все три отделения мерзнут, и как бы не хотелось попытаться пробить одному особое положение, делать так нельзя.
- Колька, как ты?
- Нормально, командир, - буркнул Колька.
Дуется. Хер с ним.
- Хорошо отработали, бойцы, - выдал я им похвалу на всех.
Не согреет, но приятно.
- Фрицы, иху мать, - сплюнул Гонтаренко. – Румыны-то похлипче были.
- Были, - согласился я. – Нам выпала редкая историческая удача – сразиться с элитой вермахта, одиннадцатой немецкой армией. Элита вермахта, одно из лучших подразделений нашего врага. Севастополь – главный ключ к Крыму, а тот, в свою очередь, ключ к Черному морю. Цель фашистов – бакинская нефть. Чем дольше мы стоим, тем больше времени выигрываем Родине на сбор сил перед неизбежным контрударом в сердце врага. Командует нашими фашистами немец с подозрительной фамилией Манштейн.
Отделение грохнуло, я продолжил:
- Его называют гением оперативного воинского искусства. Цените, бойцы.
- Да вертел я этого Манштейна, - фыркнул Владимир. – То же мне «гений» - вон, уже с пару сотен только за утро положили.
- И еще положим! – пообещал я. – Это – война на истощение, мужики. Суть – проста: чем больше фашистов убиваем, тем быстрее они кончатся. По-настоящему сильным воином можно стать только в бою с сильным врагом. Нам повезло - никого сильнее у Гитлера для нас сейчас нет, поэтому стараемся на совесть и растем над собой, мужики.
* * *
У второго отделения было шумно. Реваз умудрился даже тут, в каменной щели, под немецким обстрелом, организовать что-то вроде стола - положил на плоский камень хлеб, кусок сала, открыл банку тушёнки. Бойцы его сидели вокруг, жевали и слушали - Реваз что-то рассказывал, размахивая руками.
- ...и вот, дорогой, мой дед, он говорит: «Реваз, вино - это не питьё. Вино - это душа земли. Кто пьёт вино как воду, тот свинья, а кто понимает - тот человек!». А эти, - Реваз кивнул куда-то в сторону немцев. - Эти шнапс свой глушат как воду. Значит, кто они?
- Свиньи! – ответил боец слева.
- Свиньи! – кивнул Реваз. – А свиней мы режем!
Бойцы засмеялись.
- Командир! - Реваз увидел меня, расплылся. - Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб – черствый, зато от всего грузинского сердца!
- Спасибо, - улыбнулся я. – В другой раз. Доклад.
Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.
- Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов - на два-три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.
- Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, - я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.
- А как же, дорогой! – он снова расплылся. - Я ж не первый день! Виноградник стеречь опаснее, чем осаду держать. Там кабан придёт - всё съест. Кабана надо ждать там, откуда не ждёшь.
Посмеялись.
- Севастополь, мужики, - посерьезнел я. – До нас Севастополь оборонял сам великий русский писатель Лев Толстой. Читали?
Взгляд отвела всего пара человек, остальные покивали. Работает советское образование.
- Кто не читал, дорогой? – риторически спросил Реваз и развел руками. – Портрет видел – уважаемый человек, слушай, не зря осаду пережил.
***
Первое отделение - тишина и порядок. Демин сидел на камне, курил трубку, смотрел в сторону немцев. Бойцы вокруг тихо занимались своими делами – чистили винтовки, сапоги, курили, дремали. Дисциплина у Демина железная без всяких криков и наказаний – будто сами собой бойцы замирали и старались исправиться от одного только сержантского взгляда.
- Ну как? – спросил я Демина.
- Командир, - он вынул трубку, выпустил колечко дыма. - Целы все. Патронов в норме. Лёгкий накат был, не растратились.
- Хорошо, - улыбнулся я. – Знаете, кто Севастополь… - подбодрил отделение рассказом про Льва Толстого.
Когда я собирался уходить, из-за угла вышел Мальцев.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант, - козырнул первым.
- Здравия желаю, товарищ политрук, - отзеркалил я.
- Как настроение, бойцы? – спросил он, окинув отделение взглядом. – Готовы повторить подвиг великого русского писателя?
Отделение нестройно подтвердило, что готово, и мы с политруком пошли по ходу сообщения.
- Украду у тебя про Толстого, - улыбнулся Мальцев.
- Вы же коммунист, - укоризненно покачал головой я.
Улыбка сузилась, я добавил:
- Не «украду», а «обобществлю».
Политрук рассмеялся и свернул направо, махнув рукой.
К вечеру немцы выдохлись окончательно. Дневной штурм захлебнулся. Завтра попробуют снова - я знал, что будут пробовать до конца декабря, и что к концу декабря выдохнутся совсем, потому что наши высадят десант под Керчью и оттянут немцев туда. Но это будет потом. Сейчас - вечер семнадцатого декабря, и можно час-другой передохнуть.
Я оставил за себя Калюжного и пошёл в тыл - к старшине, выбивать дрова и гранаты. По дороге, за второй линией обороны, лощинка, а в ней – братские могилы. Земля каменистая, копать тяжело. Похороны раз в два дня. Холмики с фанерной звездой наверху и доской, на которой химическим карандашом написаны имена и фамилии.
В той, слева, во втором ряду, похоронили Сашку, Кулика и еще двенадцать человек – тяжело раненых, кто не доплыл до Севастополя. Трехкратный залп холостыми, жменя земли в могилу – последнее «прощай».
У холма стояла знакома, тощая, в великоватой шинели, фигура. Спиной ко мне, не двигался. Колька.
Я остановился за выступом скалы, чтобы не мешать.
Колька стоял перед могилой. Что-то говорил - тихо, я не слышал слов. Может, рассказывал Сашке про сегодняшний бой. Может, повторял слово - то самое, про лейтенанта. Может, просто дышал ртом, а я принял это за речь. Он простоял у могилы минут пять. Потом снял с головы шапку, постоял ещё с непокрытой головой на ледяном ветру. Надел обратно. Положил что-то на холм и пошёл назад, к позициям, так и не заметив меня.
Я подождал, пока он уйдёт и подошел к могиле сам.
На холмике, под фанерной звездой, лежал маленький плоский камешек. Белый, обкатанный морем. Я постоял. Снял шапку, как Колька. Ледяной ветер взъерошил волосы.
- Привет, Саш, - тихо поздоровался. – Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.
Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где-то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.