Двадцать два несчастья — 16
Аннотация
Финал первого сезона! Теперь серьезно! Мы не шутим!
В общем, «сказочке конец, а читатель — молодец». Дубль 2.
Чтобы окончательно расставить все точки над «ё», Сереге нужно закрыть несколько важных вопросов: разобраться с санаторием, выяснить, зачем в его жизни появилась бедолага Алиса, что за силы заинтересованы в его научных проектах, — а главное — понять, чего же от него хочет Система.
Ну и остальное, по мелочи: наказать врагов, помочь друзьям, провести время с красивой женщиной.
Но что-то в этот раз Система явно чудит…
Авторы: Данияр Сугралинов, Фонд А.
Цикл: Двадцать два несчастья
Предыдущие книги этой серии:
Двадцать два несчастья — 15
Двадцать два несчастья – 14
Двадцать два несчастья – 13
Двадцать два несчастья – 12
В общем, «сказочке конец, а читатель — молодец». Дубль 2.
Чтобы окончательно расставить все точки над «ё», Сереге нужно закрыть несколько важных вопросов: разобраться с санаторием, выяснить, зачем в его жизни появилась бедолага Алиса, что за силы заинтересованы в его научных проектах, — а главное — понять, чего же от него хочет Система.
Ну и остальное, по мелочи: наказать врагов, помочь друзьям, провести время с красивой женщиной.
Но что-то в этот раз Система явно чудит…
Авторы: Данияр Сугралинов, Фонд А.
Цикл: Двадцать два несчастья
Предыдущие книги этой серии:
Двадцать два несчастья — 15
Двадцать два несчастья – 14
Двадцать два несчастья – 13
Двадцать два несчастья – 12
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Ровно в девять утра я подъехал к дому Кирилла Захаровича и Антонины Тимофеевны, родителей покойной Серегиной жены Наташи.
Первым вышел Кирилл Захарович с сумкой. Поздоровавшись и забросив ее в багажник, он уселся рядом со мной. Антонина Тимофеевна, которая семенила сзади, бережно несла пакет. Я хотел выскочить и забрать, но присмотрелся: пакет был легкий, в нем лежали желтые цветы на могилку. Умостившись на заднем сиденье, она аккуратно поставила пакет рядом и беззлобно проворчала:
— Ты хоть позавтракал?
— Ага, успел, — ответил я, выруливая со двора.
— Ой, знаю я тебя, все ты врешь, — недоверчиво фыркнула она, достала завернутый в пакетик бутерброд с куриной отбивной, развернула и протянула мне: — На вот, держи.
Честно говоря, у меня от этого жеста аж комок в горле встал: вчера она считала меня мерзавцем, практически убийцей ее дочери, а сегодня уже отбивными от души кормит. Простила, значит, Серегу…
От этой мысли настроение поднялось, и я еле сдержался, чтобы не улыбнуться.
Пока мы ехали, Кирилл Захарович вспоминал, как настоящий Серега буквально разваливался после смерти Наташи.
— Эх, как же было тяжело смотреть, — вздохнул он. — Ты же бухал, играл, избегал нас.
Антонина Тимофеевна с застарелой обидой добавила:
— Мы же думали, тебе плевать на нас.
— Нет, — сказал я. — Как раз наоборот.
Дальше я ехал, смотрел на заснеженную дорогу, серую по обочинам, на поток равнодушных машин и думал: а что, если казанский Серега вовсе и не был слабым человеком? Если он просто не сумел пережить смерть Наташи? Она ведь тогда пожалела измученного после смены мужа и не стала его будить, когда ей было плохо. А Серега потом годами жил с этой чудовищной мыслью: а вот если бы он тогда проснулся, Наташа с ребенком остались бы живы. И впервые за все время я испытал к тому казанскому Сереге, в чье тело попал, не привычное снисходительное раздражение, а жалость, почти до слез.
Наконец мы приехали на кладбище. Высокие клены печально качали голыми ветками, откуда-то со стороны реки дул назойливый ветер, и вокруг было пустынно. Мы остановились около бокового входа: родители Наташи сказали, что отсюда ближе. Снега за эти дни выпало столько, что дорожку замело выше колен, и я со вздохом открыл багажник и вытащил лопату. Хорошо, что она у меня всегда с собой. Жизнь в Моркинском районе приучила.
Недолго думая, я принялся расчищать дорожку. Кирилл Захарович за спиной что-то покрякал, предлагая помощь, но звучало это крайне неубедительно, и я молча продолжал чистить. Я опасался их реакции на то, что не знаю, где могила Наташи, но Антонина Тимофеевна сама скомандовала:
— А теперь налево и вон туда, до той березы.
Я послушно начал пробивать дорогу налево, и вскоре мы стояли возле засыпанного плотным снегом сиротливого холмика, из которого у изголовья торчал крест с обветренным блеклым веночком. Маленькая покосившаяся оградка кое-где выглядывала из-под заносов. Я осмотрел ее, тронул — она сразу же зашаталась. Кирилл Захарович, переживая, спросил:
— Как ты думаешь, поменять можно?
— Весной поменяем, — твердо ответил я.
Антонина Тимофеевна шумно, с облегчением вздохнула и переглянулась с мужем. Дальше мы некоторое время просто стояли. Я даже не знал, что сейчас надо говорить, так что молчал, склонив голову.
Антонина Тимофеевна поплакала, попричитала, поменяла цветы на могилке. Кирилл Захарович кусал губы, крепился, хотя глаза были на мокром месте. Затем они привязали к кресту новый венок и отошли к соседней могиле, где был похоронен какой-то их дядя.
Я остался один.
Нелепая ситуация: передо мной была могила женщины, которую я никогда не знал. Я стоял и ждал, что хоть тело Сергея как-то среагирует, сердце екнет, но ничего этого не было. Выходило что-то совершенно страшное, экзистенциальное: я, Сергей Епиходов, стою у могилы собственной невесты, почти жены, которая никогда моей невестой не была.
И я задумался о своей смерти, о том, как очутился в этом теле, и уже не в первый раз спросил себя: а почему со мной это случилось?
Почему именно Епиходов?
Слишком уж сложной и неслучайной становилась эта случайность. Вот почему врач оказался в теле врача? И почему Сергей Епиходов — в теле Сергея Епиходова? Почему меня занесло именно в тело человека с разрушенной жизнью? Почему рядом теперь постоянно возникают люди, которым нужен второй шанс, и дать его могу только я? Танюха, Брыжжак, Райка, Смирнова, Борька, Лапин, Елисей и даже Алиса. Да и не только люди, те же Валера, Пивасик… Ведь в первой моей жизни такого никогда не было!
Я тихо задал этот вопрос в никуда, но ветер, который периодически швырял в лицо горсти мелких колючих снежинок, ничего мне, конечно же, не ответил. И тут я обратил внимание, что на кресте Наташи есть эпитафия: «Пока мы помним, ты жива». Машинально коснувшись букв, я внезапно увидел строчку Системы. Это была не награда, не новый талант и не задание. Просто на секунду перед глазами возникло странное сообщение:
Обнаружен объект с высокой причинно-следственной связью с биологическим носителем.
Я замер. Такого раньше никогда не было!
Торопливо коснулся надписи еще раз. Ничего. Ну ладно, я человек настойчивый. Коснулся снова. Опять ничего. Какая-то странная дичь получается. Выходит, Система считает Наташу связанной со мной, хотя я, попаданец, академик Сергей Епиходов, эту Наташу никогда даже не встречал. Значит, речь идет либо только о теле, об этом казанском Сереге, либо о чем-то значительно большем.
Только вот о чем?
И как раз в этот момент вернулись Наташины родители. Они молча встали поодаль, видимо решив, что я мысленно разговариваю со своей умершей женой. Точнее, с женой того бедолаги, Сереги.
Следом к нам сбоку подошла какая-то женщина.
— К Наташеньке пришли? А я вот к Паше.
Я видел ее впервые и запросил у Системы профиль.
Мельник Софья Леонидовна, 58 лет
5-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Враждебность.
Сокрытое: Вина.
Биологический возраст: 65 лет.
Соня Мельник, мать Пашки. С враждебностью все было ясно, меня еще дядя Веня предупреждал, что в гибели сына она винит Серегу. А вот что за вину она прячет?
Лица у родителей Наташи мгновенно напряглись. Кирилл Захарович побагровел.
Женщина непонимающе смотрела на них. Тогда Кирилл Захарович, человек, как я понял, довольно резкий, выкрикнул прямо, не подбирая слов:
— Соня, мы знаем, что это все Пашка сделал! Мы видели время в протоколе вскрытия, там между поступлением Наташи и операцией прошло сорок пять минут, и это сделал твой Пашка! Мы копию протокола видели!
У женщины буквально подкосились ноги, и она без сил опустилась прямо в снег. Обхватила себя за плечи, и ее начало мелко-мелко трясти. Раскачиваясь, она тоненько, на одной ноте, завыла.
Я понял, что сейчас две семьи, похоронившие детей, начнут уничтожать друг друга прямо у Наташиной могилы.
— Перестаньте, — резко сказал я. — Мы можем еще двадцать или тридцать лет выяснять, кто виноват больше, только ни Наташе, ни Паше от этого лучше уже не станет.
Женщина поднялась, отряхнулась от снега и посмотрела на меня, прищурившись:
— А тебе?
— Мне тоже.
Где-то на дереве громко каркнула ворона.
Мы все вздрогнули.
Через несколько минут, когда женщина чуть пришла в себя, а Наташины родители перестали закидывать ее обвинениями, Антонина Тимофеевна достала из сумки термос, налила чаю в крышку и сунула ее Соне в руки. Вскоре мы вчетвером плечом к плечу стояли возле небольшого деревянного столика между могил, пили горячий чай и тихо разговаривали.
Соня вся буквально тряслась. Она жадно, большими глотками пила горячущий чай и даже не замечала, что обжигается.
— Понимаете, — поминутно срываясь на плач, причитала она, — ведь да, я что-то такое всегда чувствовала. Он однажды пришел ко мне совершенно пьяный, Пашка мой, и постоянно повторял: «Я ее убил, и Серегу тоже я убил». А я, дура старая, решила, что это он про твою разрушенную жизнь.
Она кивнула на меня.
— Но потом он сказал: «Если можно было бы вернуть ему жизнь, я бы свою отдал». Я думала, что это пьяная истерика.
Она зарыдала.
— Не плачь, Сонечка. — Антонина Тимофеевна, мать жертвы, обнимала и успокаивала мать убийцы своей дочери.
— Ладно, пойду я, — глухо сказала та, немножко придя в себя и сунула пустую крышку от термоса в руки Наташиной матери.
Я смотрел, как она шаркающей походкой медленно уходит вдаль по кладбищу, за эти несколько минут постарев лет на десять, и чувствовал, как же мне жаль эту бедолагу.
И в этот момент перед моими глазами развернулась Система:
Выявлена незавершенная социальная связь.
Условия доступа не выполнены.
Сообщение исчезло мгновенно, а я напрягся: второе непонятное окно за одно утро. Похоже, Система чего-то от меня хотела, только я так и не понял, чего именно. Больше сообщение не появлялось, что бы я ни делал.
Я отвез родителей Наташи домой, еле-еле отбился от настойчивого приглашения на обед и, попрощавшись, отправился прямиком в больницу проведать Алису Олеговну. Время поджимало, скоро надо было ехать к Наилю на подпись документов, но часа два у меня еще точно было. А ведь мне еще и к Серегиным родителям обязательно нужно заглянуть.
В больнице я узнал, что Юмашеву уже перевели из реанимации в обычную палату — конечно, платную, одноместную. Договорившись, чтобы меня пропустили, я вошел и увидел, что она полулежит на кровати и смотрит в потолок. На запястьях у нее были повязки, под глазами — синяки.
Развернулась Система.
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 36,8 °C, ЧСС 94, АД 100/65, ЧДД 18.
Обнаружены аномалии:
— Постгеморрагическая анемия (гемоглобин 89 г/л при норме от 120).
— Резаные раны обоих запястий, ушиты; заживают без признаков инфекции.
— Астения. Нарушение сна.
Я понял, что физически ей значительно лучше: раны заживали, а от кровопотери остались анемия и слабость.
Что творится у нее в голове, диагностика не показывала, и я запустил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Юмашева Алиса Олеговна, 44 года.
Доминирующие состояния:
— Стыд токсический (81%).
— Утрата смысла жизни (72%).
— Отчаяние (64%).
Дополнительные маркеры:
— Взгляд неподвижный, мимика бедная.
— Дыхание поверхностное, редкое.
— Мышечный тонус снижен.
Стыд, пустота и отчаяние. А вот привычной Алисиной злости в этом списке не было, и это мне не понравилось.
Увидев меня, она враждебно сказала:
— Что, Сергей, пришел посмотреть, до чего я докатилась? Порадоваться?
— Нет, — покачал головой я.
— Злорадствовать будешь?
— Ну что ты, Алиса, для этого мне достаточно посмотреть на твою фотографию, — ехидно ответил я.
Она аж вспыхнула. Я намеренно провоцировал ее на злость: пока человек злится, с ним можно разговаривать, а с пустотой, которую показал модуль, говорить было не о чем.
Алиса посмотрела на меня ненавидящими глазами и прошипела:
— Уходи! Вон отсюда!
— Хорошо, — сказал я и посмотрел на часы. — Я уйду через десять минут.
— Я сейчас охрану вызову! — демонстративно потянулась к кнопке Алиса.
— Ну, значит, через пять, — пожал плечами с самым что ни на есть равнодушным видом я.
— Ладно, говори, — процедила она. — Уж на несколько минут я возьму себя в руки, попытаюсь тебя выдержать.
— Вот и отлично, — сказал я, пододвигая табуретку поближе к ее кровати.
Видимо, она ожидала, что я сейчас начну ее уговаривать: мол, ты прекрасная женщина, все наладится, все еще впереди, он тебя недостоин. Или, еще хуже, что он к тебе вернется. Но я решил разрубить шаблон и спросил:
— Мать, ну какого хрена ты творишь?
Алиса вскинула на меня нечитаемый взгляд и промолчала. Я сидел и ждал, пока она что-нибудь скажет. Наконец она, не выдержав, буркнула:
— Какая теперь разница?
— Огромная, — объяснил я. — Если ты хотела умереть, я сейчас позову врача и уйду, пусть он сам тобой занимается. Если же хотела, чтобы ушла боль, тогда с тобой еще можно работать.
Алиса только гневно и возмущенно фыркнула. Но по модулю я видел, как на слове «боль» у нее подскочило отчаяние, и такого ответа мне пока хватило, а остальное — дело ее врачей.
Шаблоны я решил ломать и дальше. Поэтому, вместо того чтобы обсуждать ее глупый танец на грабельках, просто спросил:
— Скажи, Алиса, а зачем ты свою галерею создавала? Помнишь, ты еще этого дурика Леонарда Парового приглашала? Ради чего тебе вот это все надо было?
— Да какая теперь разница! — огрызнулась она. — Нет у меня больше галереи! Ничего больше нет!
— Разница есть, и нам обоим сейчас важно ее понять.
Постепенно я ее разговорил, и Алиса нехотя призналась, что лелеяла очень амбициозный проект. По ее задумке, это должна была быть не просто обычная галерея, где выставляют поделки местных художников, а некое культурное пространство, где она будет демонстрировать культурный код города и людей, которые в нем живут.
— Ну так в чем дело? — спросил я.
— А в том, что я галерею про… — Она хотела матюгнуться, но уши у нее покраснели, и она сказала: — Эм… профукала…
— Понятно, — кивнул я. — Тогда давай знаешь как сделаем? Ты не отказывайся от этого проекта с культурным кодом, просто давай немного изменим масштаб.
— Как это? — изумленно посмотрела на меня Алиса.
— А так. У меня в санатории огромный холл. Да ты же сама его видела. Все равно все эти холлы надо оформлять. Тайра Терентьевна там какие-то коврики пытается вязать, но, сама понимаешь, это несерьезно. Так почему бы тебе не начать оформлять его картинами художников, через которых ты хотела показать код города? Вот и покажешь. Стены есть, люди будут постоянно туда-сюда приезжать, смотреть, можно даже устраивать там временные экспозиции, приглашать каких-то художников, даже аукцион можно устроить. А если прям так сильно захочешь — можно самого Леонарда Парового позвать.
Алиса посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:
— Ты это серьезно сейчас?
— Абсолютно.
— И это ты мне говоришь, после того как я чуть не продала твою долю Фариде? — горько усмехнулась Алиса.
— Мою ты не продавала, — пожал плечами я. — Ты свою продала.
— Ну да, и теперь вы судитесь, — тяжело вздохнула Алиса и опустила голову низко-низко.
— Судимся, — подтвердил я.
— И все равно даже после этого ты предлагаешь мне работу?
— Нет, Алиса, работу я тебе пока не предлагал. Я предлагаю тебе вернуться к проекту, а ресурсной базой для него станет мой санаторий. Но если ты действительно этого хочешь, то можешь помочь исправить то, что уже натворила, мать. И в первую очередь — передать Наилю все документы по сделке с Фаридой.
— Принято, — сосредоточенно нахмурившись, кивнула Алиса. — Я позвоню своему юристу. — Она покраснела. — Точнее, своему бывшему юристу, и он все отдаст.
— Достаточно дать его контакты. Я скажу Наилю, он сам поедет и заберет.
Алиса молча кивнула, не поднимая глаз.
— Дальше, — продолжил я, — честно рассказать, кто готовил продажу и при каких обстоятельствах. Над этим ты поработаешь с Наилем, я его завтра прямо сюда пришлю.
— Хорошо, сделаю, — сказала она и торопливо добавила: — Только до обеда врач посетителей не разрешает: у меня процедуры, плюс занятия с психотерапевтом, херня вот эта вся. А после обеда я свободна часа полтора, и так каждый день.
— Отлично, — сказал я. — Думаю, Наиль за день-два спокойно тебя обо всем расспросит. Дальше — не лгать в суде.
Алиса вспыхнула, но, взглянув на меня, кивнула.
— И плюс — помочь разобраться с Виталием и деньгами законными способами.
— Как это? — спросила Алиса, густо покраснев, когда я назвал имя альфонсика.
— Как именно, объяснит Наиль. От тебя требуется одно: никакой самодеятельности, все только через него. И еще я скажу ему, чтобы подготовил маленький договор между тобой и мной.
— Не доверяешь? — усмехнулась она.
— А ты себе сама доверяешь? — вопросом на вопрос ответил я. — Я тебе уже трижды поверил, и каждый раз ты меня подвела, Алиса.
Женщина еще пуще покраснела и опустила голову ниже.
— Так что, договорились? — Я протянул ей руку и удивился, насколько слабое было ответное пожатие.
Она кивнула.
— Ладно, — сказал я. — Тогда я пойду.
— Погоди, — сказала она и, загорячившись, чуть не соскочила с кровати.
— Лежи, — строго сказал я. — Тебе еще нельзя вставать.
— Подожди, Сережа! Послушай, а как ты представляешь в твоем колхозе сделать галерею?
— Я же сказал, что не галерея это, а выставочное пространство.
— Ну, у тебя же освещение ужасное, — всплеснула руками Алиса.
— Да, Фарида на днях тоже так сказала, — хохотнул я.
— Значит, хоть в чем-то она разбирается, — в ответ засмеялась Алиса.
— Вот видишь, — нравоучительно сказал я. — Ты уже почти выздоровела. Вон уже смеешься.
Алиса улыбнулась. А затем потянулась и обняла меня, потом посмотрела в глаза и сказала:
— Слушай, а если я действительно возьму и поеду в твою эту тьмутаракань?
— Тогда сначала ты должна выздороветь. А потом приедешь и объяснишь моему электрику, почему у меня стены неправильные и подсветка не такая, как надо. А если хочешь, я Еве скажу, пусть она тебе технические характеристики холла сбросит, все равно делать тебе здесь нехрен, вот и проектируй.
— Хорошо! — просияла Алиса. — Только не забудь. И, если можно, пусть прямо сегодня сбросит.
Распрощавшись, я вышел из здания больницы, решив заехать к родителям Сереги.
И тут мне позвонил Сашка.
Поделится в соц.сетях
