Без страха и упрёка - 6
Аннотация
Война закончена но мира нет и не будет. Алекей Штурмин, пока ещё из-за спины старших товарищей помогает стране избежать ловушек известной ему истории.
Автор: Андрей Земляной
Цикл: Без страха и упрёка.
Предыдущие книги этой серии:
Без страха и упрёка - 5
Без страха и упрёка - 4
Без страха и упрёка - 3
Без страха и упрёка - 2
Без страха и упрёка
Автор: Андрей Земляной
Цикл: Без страха и упрёка.
Предыдущие книги этой серии:
Без страха и упрёка - 5
Без страха и упрёка - 4
Без страха и упрёка - 3
Без страха и упрёка - 2
Без страха и упрёка
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Совершенно секретно.
Из донесения резидентуры УСС в Японии директору Управления стратегических служб Уильяму Дж. Доновану.
«Настроения в офицерском корпусе Императорской армии и флота следует признать крайне неблагоприятными для любых попыток использовать его против советского присутствия. Наибольшее влияние оказал широко известный инцидент с генерал-майором Штурминым, который при большом числе свидетелей, имея при себе только нож, лично убил пятерых напавших на него боевиков Триады. Скрыть происшествие не удалось, да японская сторона к этому и не стремилась: рассказ быстро разошёлся по гарнизонам, штабам и кораблям.
Для японского офицерства значение имеет не само число убитых. Штурмин принял бой один, не отступил и победил противников холодным оружием. После этого в разговорах всё чаще повторяется выражение, что за “северными варварами” приходится признать право на честь, воинское достоинство и самурайский дух. В результате советские войска воспринимаются значительной частью армии и флота уже не как обычная оккупационная сила. Распространяется мнение, что русские сохранили Императора, армию и саму Японию от американской оккупации и неизбежного национального унижения.
При существующем положении склонить японских офицеров к организованному выступлению против русских практически невозможно. Любая такая попытка с высокой вероятностью будет воспринята ими не как продолжение войны, а как нарушение слова, данного Императором, и удар в спину людям, которых они уже признали достойным противником».
28 Июня 1944 года.
В результате войны, всё послевоенное устройство мира, да и сам мир замер в подвешенном состоянии. Боевые действия прекратились, крупные германские соединения разбиты или капитулировали, но это вовсе не означало, что везде воцарился мир. На Балканах, в Польше, в западных областях бывшей Украины, в Венгрии, Чехии, Словакии и даже севернее, там, где до войны границы казались устойчивыми, сотни группировок одновременно пытались решить старые вопросы, которые годами откладывались из-за общего врага. Немцы уходили, а вслед за ними наружу вылезали национальные вопросы, довоенные претензии, кровная месть, бандитские армии, эмигрантские правительства и вооружённые партии, каждая из которых считала себя единственной законной силой.
Хуже всего дела складывались на Балканах. Советские войска оттуда ушли, и Москва не собиралась их возвращать, крупные немецкие подразделения либо уже сложили оружие, либо стремились уйти к Австрийской границе, сдаться англичанам или американцам, но по горам и лесам ещё бродили сотни мелких групп: тыловики, эсэсовцы, охранные подразделения, люди без связи с командованием, которым оставалось только искать дорогу на юг или на запад. Однако очень скоро стало понятно, что сами немцы уже не главная проблема. Там, где вчера сербы, хорваты, боснийцы, словенцы и македонцы хотя бы формально имели общего противника, теперь каждый вспоминал про собственные интересы и чужие обиды, накопившиеся за многие столетия.
Югославия разваливалась на отдельные очаги - Титовцы занимали города, железнодорожные станции и склады, стараясь как можно быстрее поставить под контроль хотя бы основные районы страны, четники не желали разоружаться только потому, что в Белграде кто-то объявил новую власть, усташи, не успевшие уйти вместе с немцами, пробивались в Австрию, Швейцарию или растворялись среди беженцев. В Боснии старые счёты перемешивались с политикой настолько плотно, что уже невозможно было понять, где заканчивается борьба с коллаборационистами и начинается очередная традиционная резня соседей. В Косово добавлялся албанский вопрос, в Македонии – болгарский, а оружия после нескольких лет войны осталось столько, что любой местный спор легко превращался в бой, перераставший в бойню.
Греция двигалась примерно туда же, но по собственной траектории. Партизаны, в основном коммунисты, выходили из подполья опытными, обстрелянными и отлично вооружёнными бойцами, с собственной системой командования и контролем над некоторыми территориями, монархисты и правые опирались на старую администрацию и поддержку англичан, а Лондон не собирался отдавать Грецию левым, слишком хорошо понимая значение страны для Восточного Средиземноморья, и поэтому вмешательство началось почти сразу. Формально речь шла о восстановлении законной власти, на деле же всем было ясно, что новая гражданская война уже началась, просто пока ещё не получила официального названия.
В Болгарии и Румынии было спокойнее лишь потому, что ни одна сторона пока не решалась первой перевести политическую борьбу в открытую войну. Без Красной армии местные коммунисты не могли просто взять власть, зато старые офицеры, чиновники, монархисты и националисты сохраняли свои структуры. В Болгарии левое движение было сильным, но армия и часть старой бюрократии ещё существовали, и представляли значительную силу. В Румынии к этому добавлялись король, бывшие легионеры, крестьяне, требовавшие землю, офицеры, пытавшиеся сохранить армию, и целый слой людей, которые за несколько месяцев успели поменять политические убеждения дважды. Там уже задорно перестреливались, но пока ещё старались делать вид, что это отдельные инциденты.
Венгрия оказалась ближе всех к полному распаду государственного управления. «Скрещённые стрелы» частью ушли в подполье, частью разбежались, старый режим кончился, армия после развала фронта существовала отдельными частями и гарнизонами, а новые политические силы ещё не успели собрать из этого нормальную власть. Будапешт жил погромами, митингами, арестами, поисками бывших фашистов и бесконечными спорами о земле, собственности и составе будущего правительства. Англичане и американцы только начинали осматриваться в стране и пока поддерживали тех, кто казался им наиболее пригодным противовесом коммунистам.
Австрия устроилась куда удачнее. Там почти сразу вспомнили, что до 1938 года они были суверенным государством, и чем дальше уходил в прошлое Рейх, тем увереннее местные политики рассказывали, что Австрия сама стала первой жертвой нацизма. Восторженные толпы времён аншлюса в эту версию вписывались плохо, но про это все предпочли сразу забыть. В Вене торопливо восстанавливали собственную администрацию, земельные органы и отдельное правительство, а англичане и американцы охотно этому помогали: им требовалась спокойная, управляемая территория между Германией, Италией и Балканами.
Денацификацию в Австрии проводили, однако значительно мягче, чем в занятой русскими Германии. Слишком много чиновников, судей, полицейских и инженеров за годы аншлюса успели пройти через немецкую партийную систему, и если выгнать всех сразу, страна просто осталась бы без управления. Наиболее заметных нацистов арестовывали, эсэсовцев проверяли, по лагерным преступлениям заводили отдельные дела, но для огромной массы бывших партийцев довольно быстро нашлась удобная формула, что они лишь служили государству, но лично ни в чём серьёзном не участвовали. В Германии такая формула не спасала, поэтому поток людей, пытавшихся перебраться через австрийскую границу, постепенно рос.
Чехословакия тоже переходила к миру непросто. В Прагу вернулось правительство Бенеша, местные вооружённые формирования занимали немецкие учреждения, разоружали гарнизоны и ловили людей, тесно связанных с оккупационной властью. При этом почти сразу вспыхнул судетский вопрос. После Мюнхена, оккупации и нескольких лет немецкого господства мало кто в Чехии собирался обсуждать совместное будущее с прежним немецким населением приграничья, но в Судетах стояла Советская армия, и ipso facto, они стали частью новой Германии.
При этом Чехословакия достаточно много значила как промышленная страна, чтобы оставить её без внимания. Заводы «Шкоды», оружейные предприятия, машиностроение, точная механика и металлургия сразу привлекли внимание американцев и англичан. Местные коммунисты требовали широкой национализации, социалисты соглашались с частью этих требований, промышленники пытались сохранить в собственности хотя бы то, что не работало непосредственно на немцев, а в самой стране пока сохранялось коалиционное правительство, но все понимали, что спор о собственности ещё впереди.
Самая тяжёлая ситуация складывалась в Польше. Её новые границы мало напоминала те, с которыми страна вошла в войну. Балтийского побережья больше не было. Прежний Польский, или Данцигский, коридор исчез, Гданьск и Гдыня остались вне польских границ, а Восточная Пруссия и северные немецкие земли оказались частью территории, контролируемой Советским Союзом вместе с остальной Германией. Зато на востоке к ней отошли Львов, Галиция, Волынь и значительная часть Западной Украины. В результате Варшава получила территории, которые на карте выглядели приобретением, а на деле почти сразу превратились в новую войну.
Для поляков, Волынская резня являлась не только болью, но и поводом для ненависти. Люди возвращались в сожжённые деревни, находили родственников в списках погибших, узнавали фамилии тех, кто участвовал в расправах. Вооружённые польские формирования, включая солдат и офицеров Армии Крайовой и Армии Людовой, не собирались прощать ОУН и УПА массовые убийства польского населения. Украинские националисты, в свою очередь, не признавали польскую власть и считали новые границы очередной оккупацией.
И сразу начались столкновения отрядов, нападения на полицию, убийства чиновников и проводников. Потом начались ответные операции, облавы и выселения деревень. Там, где находили схроны УПА, польские части редко ограничивались арестом нескольких человек и чем дальше, тем чаще наказание распространялось на населённый пункт целиком, особенно если в соседних деревнях недавно находили убитых поляков. В ответ украинское подполье устраивало засады, убивало представителей администрации, жгло польские хозяйства и терроризировало собственных земляков, соглашавшихся сотрудничать с новой властью. Через несколько месяцев это уже мало походило на борьбу полиции с подпольем и всё больше напоминало настоящую польско-украинскую войну, просто без объявления и лини боевого соприкосновения.
Особенно тяжело было во Львове и вокруг него. Польское правительство собиралось удержать город любой ценой. Возвращались довоенные чиновники, открывались польские учреждения и школы, создавалась полиция и одновременно шли аресты людей, связанных с украинским подпольем. Для Варшавы Львов был польским городом, который наконец вернулся домой, а для украинских националистов его потеря означала поражение, с которым они не собирались мириться. Поэтому убийства, взрывы и ответные зачистки стали частью повседневности ещё до того, как закончилась первая послевоенная зима.
Москва не вмешивалась. Советских войск в Польше не было, Кремль официально выражал беспокойство, предлагал помощь в борьбе с остатками немецких формирований и требовал не допускать массовых расправ, но при этом, советские спецслужбы внимательно наблюдали за происходящим и не спешили мешать полякам уничтожать структуру, на борьбу с которой в другом случае пришлось бы тратить собственные ресурсы. И чем сильнее УПА увязала в войне с польской армией и полицией, тем меньше проблем оставалось у СССР на новой границе.
Экономическое положение тоже было далеко от устойчивого. Коммунисты без присутствия Красной армии не могли просто взять власть, политики лондонского правительства возвращались домой и требовали признать их законными руководителями страны, националисты опирались на армию и подполье, социалисты рассчитывали на рабочих, крестьянские партии – на деревню. В итоге государство постепенно собиралось вокруг широкой коалиции, где сильнее всего были военные и национально ориентированные политики, а главным лозунгом оказался не социализм и не возвращение довоенной республики, а восстановление порядка.
Но потеря выхода к морю делала этот порядок довольно хрупким. Без Гданьска и Гдыни Польша оказалась практически запертой внутри континента. Значительная часть внешней торговли теперь должна была идти через германские порты, железные дороги Чехословакии или дальше на юг. Варшаве это не нравилось, но изменить географию было невозможно, и потому отношения с Москвой приходилось поддерживать хотя бы на рабочем уровне. Советский Союз мог не давить на Польшу политически вообще; достаточно время от времени напоминать, от кого зависит транзит через немецкую территорию.
Финляндия сохранилась как отдельное государство, но вышла из войны ещё слабее и меньше, чем входила в неё. Поэтому финская политика очень быстро стала предельно осторожной. Армию сокращали, людей, связанных с Германией, выводили из командования, а правительство старательно доказывало Москве, что новая война с финской территории начаться не может. Никто при этом не требовал превращать Финляндию в советскую республику или устанавливать там коммунистическое правительство. Кремлю было куда выгоднее иметь рядом спокойного, зависимого от торговли и прекрасно понимающего своё положение соседа.
Гораздо заметнее изменилась сама Скандинавия. Север Скандинавского полуострова после войны оказался отрезан советскими войсками и стремительно превращался в ещё одну опору в Арктике, и даже промысел, а точнее бесконтрольное браконьерство, морского зверя норвежцами там стал невозможен.
Дания и Норвегия быстро восстанавливались с помощью западных союзников. В Дании государственная система сохранилась лучше, и переход к мирной жизни шёл быстрее. Коллаборационистов судили, местное сопротивление постепенно разоружалось, старые партии возвращались к нормальной работе. В Норвегии положение осложнялось и немецким присутствием последних лет, и потерей севера, но даже там никто уже не ожидал новой войны. Для Скандинавии основным вопросом становилась не революция, а то, как жить рядом с Советским Союзом, который после победы оказался значительно ближе, чем прежде.
И только одна граница на всей этой огромной территории выглядела совершенно спокойной – та, за которой начиналась Германия.
В Германии война закончилась иначе, чем почти во всей остальной Европе. Здесь не сошлись клинья армий нескольких государств, спорящих между собой за зоны влияния, не было временных правительств, пытавшихся опереться то на англичан, то на американцев, и не было вооружённых партий, готовых делить страну по собственному усмотрению. Германия целиком находилась под советским контролем, от Восточной Пруссии до Рейна, и потому порядок там установили быстрее и жёстче.
Красная армия мгновенно заняла всю страну, создав сеть военных комендатур и довольно быстро начали восстанавливать национальную администрацию, полицию, транспорт и коммунальные службы. Советское руководство понимало простую вещь, что оккупация страны с десятками миллионов жителей превращается в катастрофу, если победитель сам вынужден кормить её население и поддерживать каждый сегмент инфраструктурного механизма. Поэтому главной задачей стал перезапуск всего хозяйства.
Война закончилась быстрее и раньше, чем могла закончиться в прежнем варианте истории, и это многое меняло. Германия была серьёзно повреждена, но не раскатана в руины массированными бомбардировками. Заводы сохранили оборудование и специалистов, работали шахты, уцелели электростанции, производственные цепочки в машиностроении, химии, электротехнике и точной механике.
Первоначальный план разобрать как можно больше немецких заводов и вывезти оборудование в Советский Союз, быстро пересмотрели. Тащить на восток всё подряд оказалось бессмысленно, так как сложное производство держалось не только на станках, но и на тысячах нитей, связывавших предприятия. Вырванный из этой системы завод легко превращался в груду дорогого металла, которую ещё предстояло где-то собрать, обеспечить сырьём и заново заставить работать, что проще сказать, чем сделать. Поэтому вывозить начали прежде всего то, что действительно давало технологический выигрыш, но не влияло на общую производственную структуру.
Под демонтаж в первую очередь пошло оборудование опытных производств, линии производства реактивных двигателей, установки для выпуска систем управления, гироскопов и турбонасосов, специальные станки и лабораторные стенды. Вместе с ними забирали техническую документацию, образцы, архивы и вывезли часть специалистов, подписав с ними долговременные контракты. Частично вывозили то, что относилось к новым сплавам, оптическому стеклу, точной механике, химии, синтетическому топливу и каучуку. Здесь имело смысл частично вывезти оборудование, на разработку которого в СССР пришлось бы потратить годы, но при этом не разрушать производственные цепочки в Германии.
Вся тяжёлая промышленность осталась в стране. Металлургические комбинаты, электротехнические заводы, локомотивные и машиностроительные предприятия постепенно запускали, и они начинали отрабатывать огромный военный долг Германии, продукцией. Конечно часть выпуска оставалась германскому хозяйству, но остальное шло в счёт репараций. Советскому Союзу в большом количестве требовались новые локомотивы, станки, генераторы, кабель, насосы, шахтное и энергетическое оборудование, и получать всё это готовым и регулярно было выгоднее, чем разобрать завод, погрузить его на тысячи платформ, а потом несколько лет пытаться восстановить производство уже у себя.
Немцы довольно быстро поняли, что оккупационные власти заинтересованы не только в наказании, но и в производстве, а вот денацификация шла значительно жёстче.
Советская власть не пыталась посадить каждого человека, когда-то получившего партийный билет. Это было бы просто невозможно. Но к руководителям НСДАП, СС, гестапо, лагерной администрации, карательных подразделений и политической полиции относились совсем иначе. Их дела рассматривали подробно и не ограничивались вопросом о партийной должности и особое внимание уделялось использованию рабского труда.
Следователи поднимали заводские ведомости, больничные журналы, списки рабочих, распоряжения по пайкам и отчёты охраны. Для директора предприятия опасным становился не сам факт производства вооружения, а конкретная подпись под документом, после которого сотни вывезенных из СССР, Польши или других стран людей получили уменьшенный паёк, двенадцатичасовую смену или были отправлены к станку больными. Если на заводе массово умирали рабочие, выясняли не только сколько умерло, но и кто именно принимал решения, приведшие к этим смертям.
Для многих представителей германской промышленной верхушки это оказалось неожиданным. Они готовились оправдываться за сотрудничество с режимом, а вместо этого им предъявляли фамилии погибших, даты и приказы.
Тех, чья вина подтверждалась, судили и отправляли отбывать сроки в Советский Союз. Рядовой охранник мог оказаться в обычном лагере, но инженера, химика, конструктора или технолога государство предпочитало использовать по специальности. Такие люди оставались заключёнными, жили под охраной, но не выбирали место работы и не получали зарплату свободного специалиста, работая на заводах, в лабораториях и технических подразделениях, где их знания приносили пользу.
С нужными специалистами, не замешанными в преступлениях, поступали иначе. Им предлагали контрактную работу в СССР, жильё, паёк, деньги и возможность перевезти семью. Сначала желающих было немного, потом отношение стало меняться. Для инженера из разрушенного города несколько лет гарантированной работы уже не выглядели ссылкой, а наоборот, спасением.
Внутри самой Германии советская администрация, получив строгие указания из Комитета Обороны, действовала намного осторожнее, чем можно было ожидать. Небольшие частные предприятия, мастерские, магазины и фермы сохранялись, крупные концерны, связанные с военным производством и нацистским режимом, переходили под государственный контроль, а в некоторых случаях дробились или лишались прежних владельцев, становясь народными предприятиями, которых и в гитлеровской германии существовало предостаточно.
Для рабочих изменения становились даже лучше. Восстанавливались профсоюзы, нормированный рабочий день, страхование, пенсионные выплаты, охрана труда. После последних военных лет, бесконечных чрезвычайных норм и мобилизаций это воспринималось куда благосклоннее, чем политические лозунги, и штурмовщина.
Политическую систему собирали медленно. Москва не собиралась включать Германию в состав СССР, но и возвращать прежнее государство не намеревалась. Разрешались политические партии, если они признавали итоги войны и отказывались от реваншизма, создавалась единая Германия — демилитаризованная, прочно привязанная к Москве, но формально самостоятельная. Полноценную армию ей пока не разрешали, оставив полицию, пограничные части, железнодорожную охрану и несколько вооружённых формирований внутренней службы, однако тяжёлое вооружение лежало на складах и площадках хранения под охраной советских солдат.
В результате возникла довольно забавная картина. Германия, ещё недавно развязавшая крупнейшую войну в Европе, уже через несколько месяцев после капитуляции стала едва ли не самым спокойным местом между Рейном и советской границей. В Польше продолжалась резня, на Балканах старые противники снова взялись за оружие, в Венгрии и Румынии делили власть, а в Германии работали комендатуры, суды, шахты, железные дороги и заводы. Поезда ходили, полиция патрулировала улицы, чиновники сидели в своих учреждениях, а любые желающие снова поиграть в обострение ситуации тут же знакомились с людьми из НКГБ.
Немцы могли относиться к русским как угодно, но довольно быстро усвоили главное: власть снова стала понятной, предсказуемой и весьма человеческой. Известно, кто отвечает за порядок, куда обращаться по хозяйственным вопросам, что разрешено, что запрещено и чем закончится попытка проверить новые правила на прочность. И после Рейха уже одно это воспринималось почти как возвращение нормальной жизни.
К западу от Германии, американские и английские части находились во Франции, Бельгии, Нидерландах и Италии, но формально оставались союзными войсками на территории освобождённых государств. Правительства возвращались из эмиграции, чиновники доставали довоенные печати, полиция меняла начальство, однако за внешним восстановлением прежнего порядка довольно быстро обнаружилось, что самой прежней Европы уже нет. Слишком много людей прошло через подполье и партизанские отряды, слишком многие старые политики скомпрометировали себя сотрудничеством с немцами или бессилием, а рабочие и солдаты после нескольких лет войны совершенно не собирались без разговоров возвращаться к довоенному порядку.
Сильнее всего это чувствовалось во Франции. Париж снова стал столицей, де Голль собирал государство, возвращались министры, офицеры и дипломаты, но одновременно из подполья выходили сотни тысяч вооружённых участников Сопротивления. Среди них коммунисты составляли одну из самых организованных сил и имели достаточно авторитета и силы, чтобы просто приказать им разойтись по домам. Они действительно воевали, теряли людей, создавали собственные структуры в промышленных районах, и потому попытка сразу вытолкнуть их из политики могла закончиться гражданской войной и французское правительство было вынуждено встраивать коммунистов в систему власти, одновременно постепенно разоружая отряды Сопротивления и возвращая силовые органы под контроль государства.
На этом фоне шла расправа с коллаборационистами. Сотрудников гестапо, доносчиков, руководителей Виши и людей, участвовавших в депортациях, арестовывали и судили, но рядом с официальным правосудием быстро возникло другое. В небольших городах достаточно было нескольких свидетелей, чтобы человека объявили пособником немцев. Кого-то били, кого-то вешали до появления полиции, а женщин, живших с германскими солдатами, публично унижали. Правительство старалось как можно быстрее прекратить самосуды, потому что очень скоро под видом очищения страны начали сводить совсем иные счёты.
Италия представляла для американцев куда более серьёзную проблему. Там война против немцев и режима Муссолини уже успела превратиться в гражданскую, а к моменту окончательного краха рейха север страны был насыщен вооружёнными партизанскими формированиями до предела. Коммунисты, социалисты и католики имели свои отряды, действовали монархисты и республиканцы, причём многие из них совсем недавно вместе воевали против немцев и теперь одинаково искренне считали, что именно им принадлежит право определять будущее страны.
Вашингтон вопреки обыкновению действовал вполне корректно. Массовая реставрация прежнего порядка была слишком опасна, поэтому часть требований левых принималась. Профсоюзы получали реальные права, начинались земельные реформы, государство сохраняло контроль над значительной частью промышленности, созданной или расширенной при фашистском режиме. Одновременно американцы всеми доступными средствами поддерживали христианских демократов, умеренных социалистов и тех республиканцев, которые соглашались работать по их правилам. Католическая церковь быстро стала одним из главных противовесов коммунистам, особенно в провинции, где влияние священника часто значило больше любой газеты.
Монархия при этом висела на волоске. Связь королевского дома с Муссолини была слишком очевидной, и даже консервативные политики понимали, что защищать короля неразумно. Куда проще было позволить итальянцам самим решить вопрос через референдум или парламент, сохранив армию, администрацию и главное — внешнеполитическую ориентацию страны. Для американцев форма государства имела второстепенное значение. Им требовалась Италия, контролирующая центральное Средиземноморье и не утекла бы в советскую сферу влияния.
Швейцария вышла из войны целой и богатой, что само по себе делало её объектом весьма пристального внимания. Начались разговоры о германском золоте, банковских счетах, собственности погибших евреев, активах немецких промышленников и средствах, которые в последние месяцы рейха успели пересечь границу. Швейцарские банкиры ссылались на банковскую тайну и законы нейтрального государства, американцы отвечали перечнями счетов и происхождением слитков. Никто не собирался воевать со Швейцарией, зато заставить часть средств сменить место хранения считалось вполне законным.
Бенефициаром войны выглядели Соединённые Штаты, хотя они не получили ни метра немецкой территории. Пока Европа горестно считала разрушенные мосты и заводы, американская промышленность работала на полной мощности, флот связывал океаны, доллар становился единственной валютой, за которую можно было быстро купить почти всё необходимое. Европейские правительства могли сколько угодно рассуждать о самостоятельности, но восстанавливать разрушенное хозяйство приходилось на американских станках, американской пшенице, американском топливе и американских деньгах. Вашингтону при этом не требовалось никому выкручивать руки открыто. Министру финансов достаточно было дать понять, какое решение упростит получение очередного займа, а после какого в Конгрессе вдруг появятся вопросы к условиям кредита или поставок.
Британия чувствовала эту удавку особенно остро. Формально она оставалась среди главных победителей, сохраняла огромный флот, армию, колонии и влияние от Европы до Азии, но война не только вычерпала казну, но и фатально подкосила кадровое основание. Тем временем население требовало жилья, нормальной медицины, пенсий и возвращения к мирной жизни, предприятиям нужны были гражданские заказы, государственный долг продолжал расти, а содержание империи становилось всё дороже. Лондон по-прежнему вёл себя, как великая держава, только теперь почти каждое крупное решение приходилось сверять с тем, сколько денег и ресурсов готовы дать американцы.
На Тихом океане победа принесла Вашингтону на порядок меньше политических дивидендов, чем рассчитывали американские политики. Формально Соединённые Штаты выходили из войны с огромным флотом, системой островных баз, мощнейшей промышленностью и практически нетронутой собственной территорией. Но на деле главный приз – Япония, уплыл к русским. На японских островах стояли советские войска, в портах советские корабли, а прежняя военная верхушка постепенно отстранялась от власти, и государственный аппарат продолжал работать уже под контролем победителей. Москва не уничтожала японскую государственность, но условия дальнейшего существования страны теперь определялись прежде всего ею.
Для японцев первые месяцы после войны проходили под знаком демобилизации и возвращения. Квантунская армия уходила из Китая и Маньчжурии домой, оставляя территории, которые удерживала много лет. Возвращавшиеся части разоружались, рядовой состав проходил регистрацию, но офицеров проверяли отдельно. Большинство после этого отпускали по домам, однако командиры и сотрудники специальных подразделений, связанные с массовыми убийствами, лагерями, обращением с пленными и опытами над людьми, попадали под следствие. Суды шли не только над несколькими известными генералами, но и разбирались дела конкретных гарнизонов, жандармерии и оккупационных администраций, поднимались архивы, опрашивались китайские и корейские свидетели.
Император сохранил власть, так как для Кремля это было полезнее республики, возникшей на развалинах старого государства. Двор обеспечивал преемственность и позволял проводить изменения без необходимости оккупировать каждую деревню. Японское правительство исполняло распоряжения само, полиция оставалась японской, муниципалитеты занимались снабжением и восстановлением, а советским войскам не приходилось подменять собой всё государство. Страна становилась зависимой, демилитаризованной и вынужденной учитывать Москву в любой внешнеполитической комбинации, оставаясь при этом Японией.
И именно это больше всего беспокоило американцев. Спорить с самим фактом советского присутствия было поздно, а начинать из-за Японии новую войну никто в Вашингтоне не собирался. Приходилось закреплять то, что уже находилось под американским контролем: Филиппины, острова центрального Тихого океана, военно-морские базы и маршруты к Австралии. Американский флот оставался колоссальной силой, однако география теперь работала на Советы. Доступ к китайскому побережью с востока проходил мимо Японии, а там находился уже не побеждённый японский флот, а советская зона военного присутствия.
Никто не закрывал международное судоходство, да и в этом и не было нужды. Транспортное судно с обычным коммерческим грузом могло пройти куда угодно, но построить через японские воды постоянную военную линию снабжения американского союзника в Китае - Чан Кайши, гонять большие конвои с оружием, горючим и техникой, используя японские порты как естественную опору, теперь стало невозможно без согласования с Москвой. Советский флот контролировал ключевые проливы и порты, наблюдал за перевозками и прекрасно понимал разницу между торговым пароходом и очередным эшелоном вооружения для китайской гражданской войны. Вашингтон мог возмущаться сколько угодно, однако удобного способа изменить положение у него не было.
Оставались южные маршруты. Грузы можно было протащить через Индийский океан, Бирму и южнокитайские порты, но это означало тысячи лишних миль, перегруженные коммуникации и в итоге слабая китайская транспортная сеть. Дороги через Бирму только восстанавливались, железные дороги местами были разрушены, автомобильный транспорт требовал огромного количества топлива и запасных частей. Американцы могли снабжать Чан Кайши, но каждую винтовку, машину или радиостанцию приходилось ещё доставить туда, где она требовалась, а Китай был слишком велик для того, чтобы несколько морских портов решили проблему.
Для Мао положение складывалось заметно лучше.
Китайские коммунисты к окончанию войны уже контролировали значительные территории имели организованные вооружённые части, подпольные структуры и пользовались поддержкой значительной части сельского населения на севере. Теперь рядом освобождалась Маньчжурия с её железными дорогами, заводами, складами и огромными запасами японского имущества. Квантунская армия уходила организованно, но забрать с собой всё не могла, а Москва вовсе не собиралась бережно сохранять каждый японский склад до приезда представителя Чан Кайши.
В Кремле прекрасно понимали, что Мао ещё доставит немало хлопот. Китайские коммунисты были прежде всего китайцами и после победы обязательно начнут проводить собственную политику. Однако выбрать между ними и Чан Кайши было нетрудно. Националистический Китай ориентировался на Соединённые Штаты и в случае окончательной победы почти неизбежно превратился бы в американского партнёра у советской границы. Мао был коммунистом, пользовался советской помощью и хотя бы на ближайшие годы нуждался в Москве гораздо больше, чем Москва в нём.
Корея выпадала из американской комбинации почти полностью. Советские войска вошли туда вместе с разгромом японской системы на материке, и никакого деления полуострова на две зоны не произошло. Японская администрация убыла, местные комитеты преобразовывались в органы власти, политические группы начинали борьбу за будущее устройство страны, но происходило это под советским контролем, а значит вполне цивилизованно и спокойно.
В результате послевоенная Азия разделилась совсем не там, где рассчитывали американцы. Соединённые Штаты прочно держали океанские коммуникации, Филиппины и южную часть Тихого океана, но приблизиться к материковому Китаю с востока теперь стало значительно труднее. Между американскими базами и северным Китаем лежала Япония под советским военным контролем, за ней находилась Корея, также ушедшая в советскую сферу, а дальше начиналась Маньчжурия, откуда Мао готовился начать победный марш по Китаю.
Для Чан Кайши это было очень плохое начало новой войны, но для Мао — пожалуй, лучшее из возможных.
Поделится в соц.сетях
