Проклятый Магазин 4: Душа в Рассрочку
Аннотация
Меня зовут Денис, и я нашел идеальную подработку. График свободный, дресс-кода нет, платят столько, что депутаты бы обзавидовались. Нюанс всего один: рабочее место находится по ту сторону здравого смысла. И МКАДа тоже.
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбанные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбанные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Пуговки надо заслужить
Денис
Гематоген с орешками у меня есть. Три плитки, срок годности до следующего лета. Лежат в Нижнем Ящике между Аномальной жвачкой и Аномальными же презервативами, потому что так поставил Директор, а я не спорю с расстановкой.
Терминал ожил сам, без сканера. По зелёному экрану поехали строки, и я скосил глаз, не отворачиваясь от стекла.
[КЛИЕНТ #09-RED / «ПУГОВКА»]
[Кассиру надлежит проявить чуткость к потребностям ребёнка]
— Чуткость, — сказал я вполголоса. — Либо Смерть.
— Денис, — Лера почти не разжимала губ. — Правило. Тень.
Точно. Правило висело на стене в полуметре от моего носа, а я стоял и пересчитывал гематоген. Профессионал, фигли.
Я наклонился к бронестеклу и посмотрел вниз, на асфальт под козырьком. Фонарь над вывеской работал от «Урала», света хватало.
Тень девочки лежала у её сандалий аккуратным пятном, маленькая, ровная, точно по росту. Такую тень рисуют в учебнике по природоведению, чтобы объяснить первоклашкам, откуда она берётся.
С медведем вышло хуже.
Тень от плюшевой подушки в её руках выглядела… странно. На асфальте горбилось что-то длинное, сутулое, с лапами до колен и загнутыми когтями. А над головой у этого чего-то торчали рога. Или что-то на них очень похожее. Ветвистые, широкие, как у оленя на старом гербе, причём эти «рога» ещё и едва заметно шевелились. Как щупальца у анемона.
Я прищурился. Тень не дёргалась и не притворялась. Просто лежала на асфальте с полной уверенностью в собственных правах.
— Скажи, пожалуйста, — начал я самым вежливым кассирским тоном, каким обычно отказываю в продаже пива после двадцати трёх, — а Мишка у тебя какого роста? На самом деле.
Пуговицы, заменяющие детские глаза, едва заметно заблестели.
— Когда спит, вот такого. — Она приподняла медведя на уровень груди. — А когда проснётся, он большой. Выше вон того дома.
Она мотнула головой куда-то в туман, где стояла девятиэтажка.
— Выше девятиэтажки, — повторил я.
— Ага. Только вы его не будите, дядя кассир, чтобы проверить. Мама говорила, что проверять нельзя.
Лера положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были ледяные даже сквозь жилетку.
— Я про неё слышала, — сказала она тихо, не глядя на девочку. — Давно, в другом месте. Она не врёт, Денис. Мишка больше, чем кажется. Насколько, никто толком не знает, потому что те, кто видел его в полный рост, ничего потом не рассказывали.
— Совсем ничего?
— Угу.
Я вернулся к листку на стене. «Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста».
Гостя. Не спутника Гостя, не багажа Гостя, не мягкой игрушки, у которой внутри что-то хлюпает.
Медведь под это определение не попадал. Формально он числился при девочке как сумка или зонт. Очень тяжёлый зонт, который дышит и от которого дрожит козырёк.
— Терминал, — сказал я и без особой надежды набрал на клавиатуре: «Спутник Гостя. Считается Гостем?»
Экран подумал и неожиданно ответил.
[Спутник не является Гостем]
[Спутник является [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]]
[Обслужить. Не медлить]
— Ну спасибо, — сказал я экрану. — Развёрнуто.
Тянуть лоток на себя я не стал голыми руками. Взял с крючка половую тряпку, ту, плотную, серую, которой Фина подтирает следы за особо грязными клиентами, сложил вчетверо и подцепил ручку. Даже сквозь четыре слоя ладонь почувствовала жар, будто я взялся за противень.
Монетки лежали столбиком и шипели. От них ползли струйки пара, и лоток под ними покрылся тёмными пятнами, как сковородка, на которой пригорело.
Тряпкой я сгрёб столбик в ладонь и высыпал в кассу. Копейки звякнули, рубль с колосьями лёг сверху.
Касса среагировала. Ящик дёрнулся сам, задвинулся, и из-под прилавка пошло довольное урчание, низкое, на одной ноте, каким урчит холодильник, когда в него наконец положили еду. Из щели чекового принтера потянулась струйка сизого пара, и в зале запахло жжёным сахаром, как от подгоревшего варенья.
— Магазин доволен? — уточнила Лера.
— Магазин любит советские рубли, — сказал я. — Я ему на прошлой неделе пятак семьдесят второго года по ошибке пробил, он мне потом полчаса чеки печатал со словом «спасибо».
Я вбил в терминал «НОЧНОЙ ПРИЮТ», выбрал «Гость: один. Спутник: один», и Терминал потребовал имя для отчётности. Нормальная система, сначала имя, потом крыша.
— Как тебя записать? — спросил я в лоток. — Мне для отчёта.
Пуговицы задумчиво качнулись.
— Имени не помню, дядя кассир. Мама сказала, имя забирают, когда пришивают пуговки. Чтобы оно в темноте не потерялось.
Она сказала это ровно, как объясняют правило дорожного движения. Смотреть налево, потом направо, имя забирают, когда пришивают пуговки.
— А так все зовут Пуговка. Вот эта, — она тронула пальчиком белую, костяную, — от папиного зимнего пальто. А эта, зелёная, от маминого платья. Красивая, правда?
— Красивая, — сказал я, потому что чуткость. — Записываю: Пуговка.
Она улыбнулась, и лампа над окошком блеснула у неё во рту.
Зубы у неё не просто торчали острыми треугольниками. Металл шёл аж сплошной полосой, как полотно фрезы, а на каждом зубчике я разглядел тонкие борозды, ровные, параллельные, какие оставляет резец на станке.
Словно кто-то мастеровитый приложил к этому руку. Кто-то стоял у станка и точил.
Я отвернулся к засовам. Лучше про станок не думать.
— Фина, — сказал я. — Я открываю. Швабру опусти, пожалуйста. Гость у нас неприкосновенный, физический контакт запрещён. И если ты попытаешься вынести медведя в туман, я подозреваю, что туман нас не пустит.
Фина стояла у стеллажа с лапшой, сжимая треснувший черенок. Она посмотрела на меня, потом на девочку за стеклом, потом на тень медведя на асфальте. Голову склонила набок, как зависший компьютер.
Потом медленно кивнула и опустила швабру к ноге. Не отпустила, просто опустила.
— Хорошая, — сказал я. — Лера, отойди к кассе. Толик, не отсвечивай.
— Я и не отсвечиваю, — глухо забулькало из банки, из-под укропа. — Я в рассоле, я декор, у меня перерыв.
Три засова пошли один за другим. Дверь я потянул на себя, и в зал вместе с холодом вкатился запах. Лакрица, горячий утюг, старая мокрая вата и что-то сладкое, приторное, будто на кухне забыли сироп на плите. Красный туман попытался вползти следом, но остановился у порога, как собака, которой сказали «нельзя».
Пуговка шагнула через порог сама. Сандалик с оторванным ремешком шлёпнул по линолеуму.
— Спасибо, дядя кассир. Мы тихие.
Медведь у неё на руках выдохнул. Стеклянные дверцы холодильников напротив входа дружно дзинькнули, и бутылки с пивом внутри качнулись, как от проехавшего трамвая.
Я закрыл дверь и задвинул засовы. Все три, не торопясь, чтобы Магазин видел, что кассир соблюдает.
— Куда нам можно, дядя кассир?
Я показал на ящик из-под водки у батареи. Деревянный, крепкий, я на нём иногда сам сижу, когда ноги отваливаются.
— Вон туда. Батарея тёплая. Гематоген сейчас принесу.
Она прошла через зал мимо Фины, мимо стеллажа, мимо Леры, которая вжалась в прилавок так, что кулон стукнул о пластик. Села на ящик, устроила медведя на коленях мордой к залу и принялась похлопывать его ладошкой по боку. Ровно, не спеша, как укачивают младенца.
Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Медведь дышал. Каждые пять секунд холодильники отзывались дребезгом.
Я взял с полки гематоген, отогнул уголок обёртки, чтобы ей не возиться, и положил плитку на ящик рядом с ней. Пальцы убрал сразу.
— Спасибо. — Она перестала хлопать и потянулась к плитке.
Внутри медведя что-то шевельнулось. Из плюша пошло ворчание, низкое, глухое, как из подвала, где кто-то очень большой переворачивается на другой бок.
Пуговка мгновенно вернула руку на бок медведя. Хлоп, хлоп, хлоп.
— Тихо, тихо, Мишка. Я тут. Никто не ушёл.
Ворчание стихло. Лера выдохнула. Я, оказывается, тоже задержал дыхание, потому что в груди неприятно тянуло.
— Он всегда так? — спросил я. — Если ты перестаёшь?
— Ага. — Она свободной рукой взяла гематоген, придерживая медведя коленками, и продолжала хлопать другой. Ловко, как человек, который делал это тысячу раз. — Ему нельзя просыпаться, дядя кассир. Совсем нельзя. Он спит уже больше тридцати лет.
— Долго.
— Долго. А когда долго спишь, то потом очень хочется кушать. — Она объясняла серьёзно, слегка наклонив голову, чтобы белая пуговица смотрела прямо на меня. — И когда Мишка голодный, он не понимает, где магазин, а где детская площадка. Он просто открывает рот. И всё проваливается внутрь.
Хлоп. Хлоп.
— Всё, — повторил я.
— Всё-всё. Он не злой. Он просто голодный. Как вы утром.
Я вспомнил себя утром. Я утром тоже не различаю магазин и детскую площадку, но обычно мне хватает дошика.
— Поэтому я его кормлю, — закончила Пуговка. — Мама сказала: кормить и не будить. А маму надо слушаться.
Она разломила плитку пополам. Одну половину сунула в рот.
Звук был такой, будто кто-то режет ножницами по металлу жесть от консервной банки. Сухой, скрежещущий, с длинным металлическим визгом на конце.
Лера дёрнулась. От Фины долетел такой звук, будто треснул черенок ещё раз, теперь уже с щепками.
— М-м-м. — Пуговка прожевала с видимым удовольствием. — Железо. Как кровь из разбитой коленки. Вкусно.
— Гематоген содержит железо, — сказал я, потому что надо было сказать что-нибудь. — Это правда. На упаковке написано.
— Я знаю. Мама говорила, что мне надо для крови. Только… — она на миг задумалась. — Только теперь наоборот.
Выдав это, Пуговка коротко хихикнула, словно сказала что-то смешное.
Она не объяснила, что «наоборот». Я не переспросил. Неведение по ставке триста пятьдесят, помним.
Вторую половину плитки она поднесла к морде медведя. К тому месту, где под сотней швов должна была быть пасть, если бы у медведя вообще была она.
Плюш разошёлся сам. Не порвался, нитки остались целыми, просто ткань между двух чёрных стежков раздвинулась, как раздвигаются губы. За ней в тусклом свете лампы блеснул ряд зубов. Человеческих, ровных, чуть желтоватых, как у курильщика. За первым рядом стоял второй. За вторым, кажется, третий, но туда я уже не смотрел.
Гематоген исчез в щели. Раздалось влажное, сытое «хлюп-чавк», плюш сомкнулся, и медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули. Стекло у окошка запотело изнутри.
Из-за моей спины донёсся тихий звон стекла о полку.
Толик забулькал. Я слышал, как он лицом прижался к стенке банки, чтобы посмотреть.
— Денчик, — просипело сдавленно. — Она чё, ему в рот еду суёт? Он же плюшевый.
— Он плюшевый снаружи, Толик.
— А внутри?
— А внутри кто-то спит.
Пауза. Бульк.
— Не, я обратно, — сообщил Толик и с плеском закатил глаза. — Скажешь, когда они уйдут.
Пуговка повернула пуговицы к банке.
— А это кто, дядя кассир?
— Голосовой помощник. Не обращай внимания, он на перерыве.
— Он мёртвый, — сказала она без всякого осуждения, просто уточнила. — У него имя есть?
— Толик.
— Значит, ему пуговки не пришивали. — Она вернулась к медведю. Хлоп, хлоп. — Не повезло дяде.
Лера медленно, очень медленно опустилась на табурет за прилавком. Кольцо на большом пальце она крутила так, будто хотела отвинтить сам палец.
— Пуговка, — сказала она осторожно, и я удивился, что у неё вообще вышел голос. — Ты сказала, там, в тумане, происходит что-то плохое. Что именно?
Хлоп, хлоп, хлоп.
— Раньше там дядя Пастух ходил, тётя с камушком. Собирал что-то. Или кого-то. А сейчас даже не знаю, — она пожала плечами. — Мишка что-то нехорошее чует в воздухе. А что именно, не говорит. Стесняется, наверное.
Фина у стеллажа выпустила швабру. Черенок стукнул о линолеум и начал сползать на пол. Она даже не посмотрела ему вслед, стояла с руками, вытянутыми вдоль тела, и таращилась на дверь, в дырки рольставни, за которыми лежал туман.
— Ты чего? — спросил я. — Фина.
Она не шевельнулась.
— Тётя с рожками боится дядю Пастуха, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Правильно боится. Он таких, как она, в загон забирает. Мишку тоже хочет. Поэтому в Чёрную Пятницу мы ушли.
— Собирает, — повторила Лера. — Кого?
— Кто не спрятался.
Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.
Я подошёл к Фине, встал так, чтобы загородить ей дырки в рольставне, и щёлкнул пальцами у её лица. Она моргнула. Голубые глаза сфокусировались на моём бейджике, потом на мне.
— Швабру подними, солнце, — сказал я. — И иди к подсобке. Там Котя и Стас, их надо охранять, они инвентарь и зам по безопасности. Понимаешь? Не дверь охранять, а их.
Фине всегда нужно было дело, иначе она словно зависала.
Фина медленно кивнула, подобрала черенок и пошла к стальной двери подсобки, из-за которой, кстати, больше не бубнил подкаст. Тишина снаружи, похоже, залезла и туда. Про медведей бородатому сегодня дорассказать не судьба.
Я вернулся к прилавку. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё было то, чего я раньше не видел. Ей было страшно, честно и без маски. Она не спорила и не анализировала, просто сидела на табурете и крутила кольцо.
— Ты норм? — спросил я.
— Нет, — ответила она честно. — Но я замерла и наблюдаю. Это лучшее, что я умею.
— Достойно.
Пуговка тихо напевала медведю. Слов я не разобрал, только мотив, что-то из старых пластинок, где поют про зверят и улыбку.
Хлоп. Хлоп. Медведь дышал, и от его дыхания в зале становилось теплее и слаще, как в кондитерской, где что-то подгорело.
— Дядя кассир, — позвала она, не прерывая песенку. — А у вас гематогена до утра хватит?
Я посмотрел на полку. Две плитки.
— А сколько ему надо?
— Одну в час. Если спит спокойно. Если ворочается, две.
Часы на моей руке, дедушкины, показывали без четверти час. До рассвета оставалось шесть часов. А ведь поддон приедет только в шесть.
— Хватит, — сказал я. — Если что, склад поворошу, должно быть. Если Мишка не решит, что он голодный.
Хлоп. Хлоп.
Медведь выдохнул, и мне показалось, что на этот раз он выдохнул чуть глубже, чем раньше. Холодильники дзинькнули громче, и одна бутылка внутри упала на бок.
Пуговка перестала петь.
— Дядя кассир, — сказала она тем же вежливым голосом, каким просила гематоген. — А в других магазинах он у вас тоже есть? Мама говорила, если в одном кончится, надо идти в следующий. Она только не сказала, что делать, если следующего нет.
На это я не знал, что ей ответить.
[ВНИМАНИЕ!
При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.
Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.
Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.
Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.
Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]
Звуки вернулись минут через двадцать. Сначала капель с козырька, ровно с того места, где оборвалась, потом собаки за гаражами, потом гул ТЭЦ, от которого я вздрогнул сильнее, чем от тишины. Из подсобки снова забубнил бородатый про медведей на рынке.
— Воздух посвежел, — сообщила Пуговка с ящика, не поднимая головы. — Что-то произошло.
— Нехорошее? — уточнил я.
— Не знаю. Но сейчас можно выдохнуть.
Ясно…
Хлоп. Хлоп. Медведь выдохнул, холодильники дзинькнули.
Фина без разрешения вернулась в зал и принялась домывать. Восьмёрками, как я показывал, ровно, без единого пропуска. Недомытый кусок линолеума у батареи явно беспокоил её больше, чем что угодно в тумане.
Тряпка подъехала к ящику. Пуговка поджала ножки в рваных сандаликах, аккуратно, чтобы не мешать, и сама чуть подвинулась к батарее вместе с медведем.
— Спасибо, тётя. Чисто, как в морге.
Фина остановилась. Пуговицы наклонились и уставились ей в лоб, туда, где под русыми волосами торчали две чёрные шишки.
— Ой. А у тебя тоже рожки режутся?
Фина не шевельнулась.
— У меня в группе у мальчика такие же росли. — Пуговка говорила буднично, как про ветрянку. — Когда его в подвале забывали. Ему потом папа спилил, чтобы шапка налезала. А он плакал, потому что там внутри живое было.
Тряпка замерла на середине восьмёрки. Фина подняла свободную руку и потрогала шишку пальцем, осторожно, будто проверяла, на месте ли. Потом посмотрела на девочку.
В голубых глазах что-то шевельнулось и потянулось наружу, как рука из-под воды.
Пуговка ждала. Медведь дышал.
Потом рука ушла обратно под воду, и Фина моргнула. Голова склонилась набок, зависла на секунду, и тряпка поехала дальше. Восьмёрка, восьмёрка.
— Не вспомнила, — сказала Пуговка сочувственно. — Ничего. Оно само придёт. Всегда приходит, когда не ждёшь.
— Спасибо, — сказал я. — Обнадёжила.
Стук в стекло. Я развернулся к окошку с облегчением, потому что клиент за бронестеклом обычно понятнее клиента на ящике.
За стеклом стоял мужик в куртке с капюшоном и баба в пуховике. Оба мокрые, оба с тем видом, с каким люди в третьем часу ночи ищут хоть какую-нибудь дверь.
— Слышь, земляк, — начал мужик, и я, не дослушав, сунул в лоток коробок спичек и вытолкнул наружу.
Он посмотрел на спички, на меня, на спички. Взял левой.
— Обычный клиент, — сказал я Лере через плечо. — Пока.
— Чего ты мне спички суёшь? — он покрутил их перед лицом. — Мне бы это… переждать. Говорят, приют у вас.
Тени я проверил, пока он говорил. Обе короче роста, обе лежат ровно, в суставах никто не путался, витрины не касаются.
— Приют работает. Туалет за отдельную проверку, на товар не садиться.
— Пусти уже, — сказала баба.
Я отодвинул засовы. Они переступили порог, и Терминал за моей спиной весело дзинькнул.
[НОЧНОЙ ПРИЮТ: ГОСТЬ ЗАСЧИТАН. ГОСТЬ ЗАСЧИТАН]
[Начисление кассиру: по факту пребывания]
Мужик сделал два шага в зал и остановился. Взгляд у него дошёл до ящика у батареи.
Пуговка подняла голову и вежливо кивнула.
— Здравствуйте, дяденька. Здравствуйте, тётенька.
Медведь выдохнул. Холодильники дзинькнули.
Баба развернулась первой, молча, одним движением, как разворачиваются на льду. Мужик постоял ещё секунду, глядя на пуговицы, потом сказал «мы, наверное, у гаражей постоим» и пошёл за ней.
— Приют засчитан, — сказал я им в спину. — Можете хотя бы посидеть.
Дверь за ними я закрыл на три засова. Красный туман принял их без вопросов.
— Они меня испугались? — спросила Пуговка. Без обиды, просто уточняя.
— Они тумана испугались, — сказал я. — Пошли проверять, где страшнее. Люди любят сравнивать.
— А-а. — Хлоп. Хлоп. — Мама тоже так говорила. Что люди бегут туда, где хуже, потому что там привычнее.
Лера у стены издала звук, который у другого человека сошёл бы за смешок. Я записал в уме: гости ушли через сорок секунд, но Приют засчитан. Идеальная модель бизнеса. Ещё пятерых таких, и, считай, смена удалась.
Пуговка тем временем встала с ящика.
— Дядя кассир, можно посмотреть? Я ничего не трогаю. Я только смотрю.
— Смотреть можно. Трогать нельзя. Мишку не отпускать.
— Я никогда не отпускаю.
Медведя она держала одной рукой, второй хлопала его по боку и двигалась через зал маленькими шагами, как ходят дети в незнакомой квартире. Постояла у стеллажа с лапшой, наклонила пуговицы к ценнику, ничего не сказала. Подошла к прилавку.
Прилавок ей был по макушку, но она встала на носочки и заглянула за него. На стеллаж, где стояла банка.
Толик, разумеется, выбрал именно этот момент, чтобы приоткрыть глаз и посмотреть, ушли ли клиенты.
Они встретились глазами. Точнее, глаза с пуговицами.
— Дядя, — сказала Пуговка с интересом. — А вы консерва?
Толик открыл рот. Оттуда вышел пузырь.
— Мой дедушка тоже в банке стоял. На комоде. Только в сухой, жестяной, с картинкой. Мама говорила, он там спит. А потом оттуда пыль посыпалась.
Толик захлопнул веки так резко, что укроп закрутился воронкой. Со дна пошли пузыри, частые, паникующие, и из-под укропа донеслось сдавленное бульканье:
— Денчик… убери её. Убери, братуха, я тебя прошу. Она на меня пуговицами смотрит, а у меня внутри рассола чё-то сворачивается.
— У тебя нет внутри ничего, кроме рассола, Толик.
— Вот оно и сворачивается!
Пуговка отступила на шаг и развернула медведя мордой к банке, будто показывала ему.
— Он живой, дядя кассир. Просто напуганный. А дедушка не был. Я разницу знаю.
— Отлично, — сказал я. — Пойдём отсюда, консерва нервничает.
Она послушно пошла вдоль прилавка и остановилась напротив Леры.
Лера сидела на табурете у стены и смотрела прямо перед собой. Кулон у неё на груди уже не просто побелел, Обсидиан оброс коркой инея. Корка была колючая, седая, как на морозилке, которую год не размораживали. Цепочка на шее хрустела при каждом вдохе, звенья тёрлись друг о друга, и я всерьёз ждал, что она порвётся.
Пуговка помахала ей ладошкой.
— У вас красивый камушек, тётя. Только он плачет.
Лера медленно перевела глаза на неё.
— Не надо его сжимать. А то лопнет. Как глазик.
Пальцы у Леры разжались сами. Кулон качнулся на цепочке, с него отвалился кусок наледи и звякнул о линолеум.
— Спасибо, — сказала Лера очень ровно. — Учту.
— Пожалуйста. — Хлоп. Хлоп. — А что там бубнит, дядя кассир?
Из-за приоткрытой двери коридора действительно бубнило. Бородатый в подсобке объяснял Стасу, что медведи всегда возвращаются.
— Голосовой помощник номер два. Тоже на перерыве.
— Можно посмотреть? Мишке интересно, что там про медведей и куда они возвращаются.
Я глянул на Леру. Лера глянула на меня. В её глазах читалось: ты хозяин, ты и решай, а я вообще-то не подписывалась на детский сад с бомбой. Потом она встала.
— Я с ней схожу, — сказала она. — Буду рядом.
Они ушли в коридор. Пуговка впереди, мелкими шажками, с медведем и похлопыванием, Лера за ней на расстоянии двух метров, как учит правило, с кулоном, от которого во все стороны сыпался иней.
Я остался у кассы и слушал.
Дверь подсобки скрипнула. Подкаст стал громче. Потом заговорил Стас, радостно:
— О, здорово, мелкая! Чё за косплей? Прикольные пуговицы. Медведь продаётся?
Пауза. Хлоп. Хлоп.
Котя, судя по всему, спал. Ни шипения, ни мяуканья, только подкаст и дыхание медведя, от которого зазвенела вешалка в коридоре. Заместитель по безопасности скоерй всего лежал на замотанном инвентаре и не считал нужным просыпаться. Либо девочка для него безопасна, либо вообще не проходит по его ведомству.
Шажки вернулись. Пуговка встала перед прилавком и посмотрела на меня снизу вверх, с искренним, детским любопытством.
— Дядя кассир, а вы этого дядю на зиму замариновали?
— Он на ответственном хранении.
— Мишка таких любит. — Она погладила медведя по спине. — В плёночке они дольше сочные остаются.
Из подсобки донёсся хохот. Стас ржал так, что скрипела раскладушка, потом закашлялся, потом снова заржал. Ему это, кажется, показалось лучшей шуткой за вечер.
— Он не понимает, — сказала Пуговка, оглянувшись на коридор. — Ему страх вынули. Я такое видела. Он теперь как Мишка, только не спит.
Лера вышла из коридора и без слов прошла обратно к своему табурету. Села, сцепила руки на коленях и уставилась в стену.
В два часа Пуговка съела и скормила ещё плитку. Осталась одна. Я переложил её с полки в карман жилетки, поближе к телу, как кладут последнюю сигарету. Медведь выдохнул, и на этот раз упало две бутылки.
Без десяти три в дверь постучали кулаком.
Кулаком, размашисто, три раза, так стучат в дверь к соседу, у которого ты уверен, что тот дома. Следом по стеклу проехало что-то, оставив мутную дорожку.
Я подошёл к окошку.
За бронестеклом маячило ядовито-зелёное. Дождевик, расстегнутый на две верхние пуговицы, светился в тумане, как реклама на трассе. А под ним угадывался кожаный фартук до колен, забрызганный всем, чем можно забрызгать фартук: синим, фиолетовым, чем-то бурым, чем-то с блёстками. За поясом торчала пластиковая рукоять с наклейкой дракона. На носу сидели солнечные очки, в третьем часу ночи.
Тень я проверил на автомате. Тень лежала ровно, короче роста, и была единственным нормальным элементом в этой композиции.
— Привет, Серёг. Ладони, — сказал я в лоток.
Он поднял обе руки. На правой четыре пальца, на левой пять, в бабушкиных кружевных перчатках. С кончиков перчатки на асфальт капало что-то склизкое.
— Стажёр, ты меня проверяешь? — Голос пришёл с той стороны раздвоенный, второй слой отстал на четверть секунды, как эхо в плохом переходе. — Молодец. Уважаю.
Я почуял запах дешёвого вишнёвого энергетика. Дохнуло также клубным дымом и формалином, густо, будто открыли банку с заспиртованным.
Сергунька тем временем помахал рукой через окно всем, кто был в зале.
— Йоу, ночная смена! Ну чё вы тут, не скисли?
Он снял очки, обвёл зал разноцветными глазами. Зелёный задержался на Фине, которая замерла со шваброй и смотрела на него без выражения. Голубой съехал на ящик у батареи.
— О, Пуговка. Здорово, мелкая. Спит?
— Спит, дядя Серёжа, — вежливо ответила девочка. — Вы опять грязный.
Я приподнял бровь. Судя по всему Сергунька и Пуговка знакомы. По крайней мере говорят так, будто хорошо друг друга знают.
— Работа такая. — Сергунька вытер руку о фартук, что было бессмысленно, и повернулся ко мне. — А где упакованный мажор? Вкратце, чё там с ним? Заберу и уйду, у меня там гражданин остывает.
Из банки за моей спиной всплыл Толик.
— Серёга! Братуха! Наконец нормальный человек зашёл!
— Толян! — Сергунька просиял. — Рассол ещё стоит?
— А то, братух! Для тебя поляна всегда накрыта! Толянухи?
— Я сегодня без Толянухи, тороплюсь, но в следующий раз обязательно.
Сергей посмотрел на меня, и лицо у него расплылось в кривой, довольной ухмылке, какой улыбаются завсегдатаи, когда принесли свежую сплетню.
— А, кстати! Слушай сюда, это интересно. Я ж пока в кишках у гражданина ковырялся, кое-что там наковырял. Не поверишь. Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…
В голове сами собой вспыхнули Временные Правила:
Если Гость обращается к тебе по имени и начинает фразу со слов: «Денис, я наконец-то выяснил, куда на самом деле пропал твой…» (или «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…»), НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕБЕЙ ЕГО.
Громко урони на пол связку ключей. Захлопни кассу. Начни орать рекламу чипсов по акции. Сделай всё, чтобы не услышать конец предложения.
Иначе: СМЕРТЬ.
Связка ключей лежала на прилавке в полуметре от моей руки.
Полметра. Очень много.
Воздух вокруг Сергуньки погустел, поплыл, и над его плечом закрутилась воронка, прозрачная, как вода в сливе. По асфальту от его ботинок пошла трещина, тонкая, сухая, и я слышал, как она трещит, растёт и ползёт ко мне.
Сам он ничего не замечал. Ухмылялся и открывал рот дальше.
Руки у меня стали ватными. Ноги тоже. В голове крутилась одна мысль, крупная, круглая, как рубль с колосьями: а интересно ведь, почему именно меня.
Правило. Ключи. Ключи!
Я сгрёб связку с прилавка и швырнул об пол со всей дури, какая осталась в ватной руке. Звон разлетелся по всему залу.
Сергунька моргнул.
— …твой предшественник Влад, его же не просто так…
Не сработало. Эхо било в оба уха, воронка над его плечом раскрутилась шире и уже задевала колокольчик над дверью. Тот дребезжал сам по себе, без ветра.
Касса.
Я развернулся и вцепился двумя руками в стальной лоток кассового ящика и вогнал его в корпус с размаху, всем весом. Грохнуло, как из ружья в закрытом гараже. Из чекового принтера вылетел кусок ленты, Толик взвыл «Ё!», банка звякнула о стеллаж.
Сергунька запнулся.
— …он… потому что…
Последнее слово. Вот сейчас, я это чувствовал затылком, как чувствуешь, что за спиной открыли дверь.
Я набрал воздуха и заорал ему прямо в лицо через стекло, срывая горло на первом же слоге:
— АКЦИЯ! ЛЕЙС С КРАБОМ, ДВЕ ПО ЦЕНЕ ОДНОЙ! ПАКЕТ БРАТЬ БУДЕТЕ?! ТОВАРИЩ МЯСНИК, ВЫПЕЙТЕ КВАСА, ВЫГОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ ДЕРЖАТЕЛЕЙ КАРТЫ ЛОЯЛЬНОСТИ! БОНУСЫ СГОРАЮТ В ПОЛНОЧЬ! ПАКЕТ ЗА СЕМЬ РУБЛЕЙ БРАТЬ БУДЕТЕ, Я СПРАШИВАЮ?!
Голос ушёл в ультразвук, потом сорвался в хрип, потом кончился совсем. Я дышал, как после погрузки трёх «Газелей».
Сергунька отшатнулся и затряс головой, как собака после купания. Кажется, я орал так, что его проняло даже через стекло.
— Ты чё, головой долбанулся, Денчик?! Какой пакет?! Ты чё орёшь, как резаный?!
Воронки над его плечом не было. Трещина тоже исчезла, будто её стёрли ластиком. В ушах гудело, но это уже был обычный гул человека, который только что перекричал свою кассу.
Терминал за спиной коротко, победно пискнул.
[ВЫ УСПЕШНО ИЗБЕЖАЛИ СМЕРТЕЛЬНОГО ЗНАНИЯ]
[Начислено: 350 ₽ за неведение]
— Вау..., — просипел я. — Это было сложнее, чем я думал.
И тут медведь открыл глаз.
Один. Слева на плюшевой морде, между двух чёрных стежков, ткань разошлась, и показалась пуговица. Чёрная, стеклянная, мутная, с бельмом посередине, как глаз у рыбы, которую сутки продержали на прилавке. Она повернулась, поймала свет лампы и уставилась на меня.
Из глубины плюша пошёл звук. Низкий, ниже любого голоса, скорее давление, чем звук. Он давил на грудь, на пломбы, на стекло холодильников, которые перестали дзинькать и просто мелко, непрерывно тряслись. Банка с Толиком поехала по полке, и я придержал её локтем, не глядя.
Зал замер. Фина со шваброй. Лера у стены с рукой, застывшей на полпути к кулону. Даже бородатый подкастер, вещавший про медведей, и тот заткнулся.
Сергунька замолчал так резко, будто ему выдернули провод. Рука сама легла на пластиковую рукоять за поясом, очки съехали на кончик носа.
Всей клубной спеси как не бывало. Остался человек, который очень хорошо знает, на что смотрит.
Пуговка гладила медведя. Быстро-быстро, обеими ладошками по швам, и приговаривала:
— Тише, Мишенька, тише, спи. Дядя просто дурачок, дядя чипсы продаёт. Баю-бай, зубки спрятали, глазки закрыли, а кто не спрятался, тот сам виноват…
Чёрный глаз медленно поворачивался, как прожектор, осматривая зал. Задержался на Сергуньке. Задержался на мне.
— …спи, Мишенька, спи. Утро будет, если ты поспишь. А не поспишь, так и не будет…
Плюш сомкнулся, стежок за стежком, и глаз пропал. Медведь выдохнул, длинно, сыто, и холодильники вернулись к своему обычному дзиньканью раз в пять секунд.
Все выдохнули вместе с ним.
— Ну ты и жопа, стажёр, — сказал Сергунька тихо, сдвоенным голосом. — Ты хоть понял, что чуть не сделал?
— Я понял, что ты чуть не сделал. — Я показал на листок у кассы. — Читай. Временное правило. Вслух не надо.
Он подошёл, поправил очки, прочёл. Потом перечёл. Потом присвистнул, и свист тоже вышел двойным.
— «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя». — Он поднял глаза. — Слово в слово. Я прямо по бумажке тебя убивал.
— Разница в одном слове, которое ты не договорил.
— А если бы договорил?
— Написано «Смерть». Зациклюсь в твоей истории и не доживу до зарплаты.
Сергунька почесал катану за поясом, что, по-моему, было жестом задумчивости.
— Так. Ладно. Но инфа-то реальная. Я её из гражданина трое суток выковыривал, мне жалко её обратно проглатывать. Что делать будем?
— Слушать запрещено мне. — Я кивнул на стену. — Про других не написано.
Мы посмотрели на Леру.
Она сидела на табурете, бледная, с кулоном, который перестал сыпать инеем и просто мокро блестел. Помолчала. Крутнула кольцо на большом пальце.
— Хорошо, — сказала она. — Я выслушаю.
— Момент, — вставил Сергунька и поднял четырёхпалую ладонь. — Ты подумай. Если правило работает по смыслу, а не по букве, то она тоже не сможет тебе это сказать. Никогда. Ни завтра, ни через год, ни на смертном одре. Иначе смерть. У таких Правил нет срока годности, стажёр, они не йогурт.
Я махнул рукой.
— Потом разберёмся. Главное сохранить информацию, а как её достать, придумаем. Я по учёбе как раз логист, у меня вся специальность про то, как переместить груз из точки А в точку Б, не открывая.
— Тебе бы на футболке это написать.
— Так что делаем? — спросила Лера.
— Пусть Сергунька через стекло говорит, так звук приглушенный. Я к кассе, уши затыкаю. Фина, если увидишь, что я подслушиваю, сядь на меня.
Фина серьёзно кивнула.
Я развернулся к Терминалу спиной ко всему залу, воткнул пальцы в уши так, что стало больно, и принялся считать ценники на сигаретной полке. «Винстон» синий, «Винстон» серый, «Кэмел» жёлтый. За спиной бубнило, но пальцы держали, до меня доходил только гул, как под водой в подсобке.
«Кэмел» синий. «Парламент». Ещё «Парламент», другой.
Я досчитал до конца полки, начал заново. Потом не выдержал и посмотрел в бликующий монитор. В зелёном стекле отражалась входная дверь. Сергунька стоял, наклонившись к бронестеклу, а Лера прижала ухо. Рейвер шевелил губами быстро и без остановки.
Лера слушала.
Глаза у неё раскрылись сначала просто широко, потом так, что стрелки на веках, кажется, порвались. Рот приоткрылся. Она не сказала ни слова, только рука с кольцом медленно поехала вверх и прижалась к губам.
Сергунька закончил. Выпрямился. Хлопнул рукой по лотку с той стороны, оставив фиолетовую отметину на кожанке.
Лера повернулась.
И сделала шаг назад. От меня. Хотя я стоял в семи метрах с пальцами в ушах.
Я вытащил пальцы.
— Всё хорошо?
Она смотрела на меня так, как никогда не смотрела. Не сквозь, не свысока, не с подначкой. Со страхом. Так смотрят на человека, у которого за спиной что-то стоит, а он не в курсе.
Потом молча кивнула.
— Отлично, — сказал я. — Значит, разберёмся.
Сергунька рассмеялся, шумно и довольно, будто сбросил с плеч рюкзак.
— Всё, я чист. Давай мажора моего, и я побёг. Автоклав ждать не будет.
— Он на ответственном хранении. — Я потянулся к Терминалу. — Мне надо снять с баланса, иначе штраф на меня. Отсканирую, подпишешь передачу.
— Бюрократ.
— Бухгалтер.
Он опёрся четырехпалой рукой о дверь со своей стороны. И локоть при этом согнулся.
Не так.
Сгиб ушёл назад. Так, как гнётся лапка у кузнечика или у сломанной куклы. Рука опёрлась, локоть торчал в противоположную сторону, и Сергунька этого не заметил. Продолжал улыбаться и смотреть на нас.
Секунда. Он переставил руку, и локоть встал как надо.
«Они копируют одежду и лица, но путаются в суставах».
Я стоял со сканером в руке и не двигался. Тень я проверил. Ладони проверил. Спички не предложил, потому что он не сказал «земляк». Суставы не проверил, потому что он назвал меня стажёром, назвал Толика Толяном, узнал Пуговку. Знал всё, что положено знать Сергуньке.
В Правилах не запрещалось пускать «подражателей». То есть они вполне могли быть добропорядочными клиентами. Но…
«Некоторые Гости приходят не за товаром, а чтобы закрыть чужой гештальт».
А ведь он пришёл с ней. С той самой фразой, по бумажке. Которая меня чуть не убила. Но вроде как он не мог этого знать… И согласился передать ее тихо. Хотел бы мне Смерти, просто озвучил бы инфу громко.
А на кой-хрен ему под Сергуньку тогда маскироваться? Стоп, он… хочет перехватить Стаса до настоящего Сергуньки?
Чем так важен наш балбес бесстрашный Стас?
— Чё замер? — спросил тот, кто стоял за дверью. — Закрывай свою бухгалтерию, стажёр, у меня время. Надо в Клуб ещё успеть заскочить.
Я не знал, что делать. Надо признать, в этот момент я растерялся…
Щелчок под прилавком.
Лера. Она незаметно оказалась у моего края стойки, там, где я обычно стою сам, и положила руку на тумблер.
Прожектор «Заря» вспыхнул белым с фиолетовым, и я успел зажмуриться на полсекунды позже, чем надо.
Подражатель закричал. Не двойным голосом, а одним, высоким, вообще не похожим на Сергуньку. Потом взял ещё выше, звук ушёл туда, где слышат только собаки с кошками.
Фартук вспыхнул сразу, весь, кожа под ним пошла пузырями. И не человеческой кожей пахло, а горелой тряпкой и плёнкой.
Он согнулся, локти встали в обе стороны разом, потом колени, потом всё, что у него гнулось, согнулось не туда одновременно.
Три секунды. Лера отпустила тумблер ровно на счёт «три», лампы погасли, одна лопнула с сухим щелчком.
Я подошел к двери посмотрел вниз через стекло.
Перед входной дверью с той стороны осталась лежать лишь горка пепла. Серого, лёгкого. Даже катана не уцелела, она сгорела вместе со всем остальным.
— Серёга?! — заорал Толик из банки. — Серёга, ты чё, сгорел?! Денчик, вы нахрена кента моего сожгли!
— Тихо, — сказал я. Голоса у меня по-прежнему не было, вышел шёпот.
Фина подошла, посмотрела на горку, посмотрела на швабру. В её голубых глазах читалось: с той стороны теперь грязно.
Пуговка на ящике сморщила носик и прижала медведя плотнее.
— Не надо больше жечь, дядя кассир. Мишка этот запах помнит. Ему от него сны плохие.
Я повернулся к Лере. Альтушка убрала руку с тумблера и распрямилась. Пальцы у неё дрожали, но глаза были решительными
— Локоть, — сказала она. — Я видела ещё когда он мне шептал. Просто боялась, что ты не поверишь.
Стук в стекло.
Я обернулся к окошку.
За бронестеклом, в тумане, опять стояло ядовито-зелёное, как ни в чём не бывало. Дождевик, светящийся, как реклама. Тёмные очки. Белая кружевная перчатка, обтягивающая четырехпалую кисть, поднятая в приветствии.
Сдвоенный голос прошёл через стекло с ленивым любопытством:
— Вот как здесь к Сергунькам на самом деле относятся? Я, надеюсь, типа не следующий?
Поделится в соц.сетях
