Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света
Аннотация
Меня зовут Денис, и я нашел идеальную подработку. График свободный, дресс-кода нет, платят столько, что депутаты бы обзавидовались. Нюанс всего один: рабочее место находится по ту сторону здравого смысла. И МКАДа тоже.
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбаные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбаные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Вы хороший сотрудник
Я молча смотрел на Девочку. Острые зубы, как у пираньи... пуговицы вместо глаз... какой-то новый тренд пришёл на смену квадроберам?
Я ждал, что у меня внутри что-нибудь дёрнется, но внутренний сотрудник уже снял трубку.
— Здравствуйте. Слушаю вас, — сказал я любезно.
— Здрасьте, дядя кассир, — сказала девочка вежливо, слегка прищелкнув зубами. Звук вышел даже отчасти мелодичным. — Мне гематоген, пожалуйста. Один. Если есть с орешками, то с орешками, а если нет, то и так хорошо.
С орешками в Нижнем Ящике был один. Я положил его в лоток и выдвинул.
Она достала из кармашка платья монетки и положила в лоток аккуратно, столбиком. Советские копейки. Когда лоток вернулся ко мне, я взял их и чуть не отдёрнул руку: монеты были тёплые. Не тёплые от кармана, а горячие, как будто их вынули из-под утюга.
Терминал проглотил их с таким урчанием, что у меня под ногами дрогнул пол.
— Спасибо, дядя, — сказала девочка и сунула гематоген мишке под лапу, будто он тоже собирался есть.
Мишка дышал.
Я понял это не сразу, потому что дышал он очень медленно и глубоко, а понял по стеклу. На бронестекле напротив плюшевой морды расплывалось пятно пара. Оно росло, сжималось и снова росло, и в такт ему по решётке шла мелкая дрожь.
Плюшевая игрушка размером с подушку дышала так, что потело стекло толщиной в два пальца.
— Вы светлый, — сказала девочка, разглядывая меня пуговицами. — Давно таких не видела. Это хорошо, дядя. Вы не бука.
— Стараюсь, — сказал я.
Она собралась уходить, потом остановилась и обернулась.
— Дядя кассир. Вы там аккуратнее сегодня. В тумане кто-то гуляет. Очень злой. — Она прижала мишку к себе, и он выдохнул на стекло ещё одно пятно, больше прежнего. — Мишка его боится.
Она сказала это тем же тоном, каким дети сообщают, что во дворе выключили фонарь. Просто чтобы взрослый знал.
И пошла в туман.
Очередь за её спиной начала медленно смыкаться. Кто-то из дождевиков выглянул из-за гаража, убедился, что она ушла, и снова встал на своё место, как ни в чём не бывало.
Я стоял и смотрел на пятно пара, которое таяло на стекле. В голове у меня очень чётко, как строка на терминале, сложилась мысль: если существо, из-за которого потусторонняя очередь прячется за гаражи, само боится того, кто гуляет в тумане… то мне нужно завещание.
Хотя завещать мне нечего, кроме кота. И даже кот в этом плане уже трудоустроен.
Я посмотрел на дедовские часы. Без десяти три. Стрелки шли ровно, как будто ничего не происходило.
Экран за спиной мигнул зелёным.
[БАЛАНС ОБНОВЛЁН. ГОСТЕЙ В ЗАЛЕ: 5(?идет перерасчет?). ГОСТЕЙ В ОЧЕРЕДИ: ПОДСЧЁТ НЕВОЗМОЖЕН.]
— В смысле невозможен? — спросил я. — Ты же машина.
Синева за стеклом сгустилась ещё на тон. Из тумана к козырьку шагнул кто-то новый, и я не сразу разглядел, что у него на голове.
Птичье гнездо. У мужика было птичье гнездо на голове вместо шляпы. Из веток и травы, и в нём возилось что-то чёрное и блестящее… я не стал вглядываться.
Он купил две пачки «Явы», расплатился нормальными деньгами и ушёл.
Я вернулся к прилавку и обнаружил, что за моей спиной завязался светский разговор.
— Мадам, — булькнуло из банки. — А вашей маме зять без прописки и туловища не нужен? Зато жилплощадь своя, стеклотара, три литра. Вид на укроп.
Шамхат сидела на ящиках, перекинув ногу на ногу, и смотрела на Толика так, как смотрят на собачку, которая вдруг научилась говорить «мама».
— Ты очень настойчивый юноша, — сказала она.
— Я целеустремлённый. Это разное. Спросите у Денчика, он меня два раза в унитаз обещал спустить, а я до сих пор на полке.
Я вздохнул. Ни разу я Толяну не грозил унитазом. Толян, Толян…
— В моём родном городе, — Шамхат чуть повернула стаканчик, и золото поймало свет лампы, — таких разговорчивых юношей подавали на серебряных блюдах. Целиком. Фаршированных инжиром.
Толик замолчал.
— Но твой маринад, — добавила она задумчиво, — тоже интригует.
В банке что-то булькнуло, потом ещё раз, потом наступила тишина, которая у Толика бывает только в двух случаях: когда он спит или когда его мозг перегружен и перезагружается.
— Денчик, — сказал он наконец, шёпотом, который слышно на улице. — Это она мне щас чё сказала?
— Что ты закуска.
— Так это ж комплимент!
— Смотря с какой стороны стола сидеть.
Шамхат рассмеялась под платком, и я снова на секунду забыл, сколько у меня в кассе.
Смех внезапно оборвался.
Она смотрела в окно. Не в дверь, а в узкую щель рольставни, через которую было видно кусок улицы. Синева за дырками густела на глазах, и в ней уже было не различить ни гаражей, ни рельсов.
— Синий туман, — сказала Шамхат, и голос у неё стал другим. Без томности. — Надо же.
— А что с ним не так? — спросил я. — Кроме того, что он синий.
— Я не видела его с падения Ниневии.
— Это когда?
— Когда твоим домом было Небытие, котёнок. — Она поставила стаканчик на ящик, очень ровно, и я вдруг понял, что она никогда раньше не выпускала его из руки. — Неужели Пастух опять…
Фразу она не закончила. Просто сидела и смотрела в дырки.
— Какой Пастух?
Она махнула перчаткой, будто отгоняя муху, и я понял, что объяснений не будет. Стеклянная женщина у стеллажа с чипсами перестала звенеть. Водолаз в углу перестал капать.
В магазине стало тихо так, как бывает в поезде за секунду до того, как он въезжает в тоннель.
Я вздрогнул, когда в дверь ударили.
Не постучали. Ударили ладонью, плашмя, несколько раз подряд, с отчаянием, с каким колотят в дверь соседа, когда у тебя за спиной горит квартира.
Я подошёл к окошку.
За решёткой стояла девушка.
Обычная. Вот это было самое дикое. За всю смену через это стекло на меня смотрели шлемы, клетки, пуговицы и туман вместо лица. А тут стояла девчонка лет двадцати в джинсах и растянутом кардигане, насквозь мокрая, со светло-русыми волосами, прилипшими к щекам. Глаза голубые, обычные. Кроссовки в красной воде до шнурков.
Она открывала рот, переводя дыхание, и ничего не говорила. Совсем ничего. Лишь широко распахнутые глаза смотрели на меня испуганно.
Очередь замолчала. Все они разом. Шорохи, звяканья, бульканье, всё пропало, и остался только шёпот красного дождя по козырьку.
А потом они начали двигаться. Медленно, по шагу, смыкаясь вокруг девушки полукругом. Дождевики. Человек в пальто с лицом, размытым, как плохая фотография. Тот, у кого из рукавов торчали ветки. Ещё кто-то, кого я не успел разглядеть.
Они дышали. Тяжело, с присвистом, слюняво. У одного из-под капюшона тянулась ниточка слюны, и там, где она падала на асфальт, асфальт шипел и проседал, как сахар в кипятке.
На покупателей они больше не походили. Скорее на собак у мясного прилавка.
Через щели в двери в магазин просочился запах. Я ждал гнили, тины, палёной шерсти, всего того, чем пахнет Изнанка, когда подходит близко.
Пахло дождём. Обычным, летним, хотя за окном декабрь. Дешёвым шампунем, кажется «Шаума», зелёный такой флакон. И свежим хлебом, будто она только что вышла из булочной.
Меня этот запах ударил сильнее, чем любая вонь. Нормальность в этом месте бьёт под дых.
Она снова заколотила в дверь. Губы у неё были разбиты, в уголке рта запеклась тёмная корка.
Я потянулся к засову… И увидел.
Над её лбом, там, где волосы расходились на пробор, сидели два нароста. Чёрные, гладкие, идеально круглые, размером с крупную вишню, расположенные ровно, будто их ставили по линейке. Мокрые волосы облепили их, и от этого они блестели, как две отполированные бусины.
Две чёрные шишки над лбом.
Правило три. Я помнил его наизусть, потому что оно было единственным, где вместо суммы штрафа стояло одно слово, крупными буквами.
СМЕРТЬ.
Рука с засова не ушла. Она просто остановилась.
Сзади что-то мягко ударилось об пол. Котя выпрыгнул из коробки, пересёк зал за три прыжка, и я решил, что сейчас он выгнется дугой и зашипит, как положено по должности.
Он встал на задние лапы у самой двери, упёрся передними в металл и заорал.
Не мяукнул. Заорал, громко, жалобно, с надрывом, каким коты орут у закрытой двери в комнату, где остался хозяин. Когти заскребли по стали. Он тянулся к окошку, будто мог допрыгнуть до стекла, и снова орал.
Он хотел, чтобы я её впустил.
— Котя, — сказал я. — Ты зам по безопасности или профсоюз?
Он не слушал. Кот скрёб дверь, словно увидел кого-то знакомого.
За плечом у меня запахло инжиром. Шамхат поднялась с ящиков и подошла к окошку, встав так близко, что я почувствовал, как от неё идёт тепло, тяжёлое, как от печки в бане. Её глаза, сегодня фиолетовые, расширились, и зрачки в них качнулись в такт моему пульсу.
— Какая милашка, — протянула она. — Денис, мальчик мой, не будь эгоистом. Если ты её не пустишь, я выйду и заберу её себе.
Отлично. Просто отлично. Пустить, и меня нет. Не пустить, и её либо сожрёт очередь, либо заберёт Шамхат, и я не знаю, какой вариант хуже.
Снаружи человек в пальто сделал шаг. Первый, кто решился. Его рука вышла из рукава раньше, чем следовало, слишком длинная, и потянулась к плечу девушки.
Стук.
Костяная ручка зонта ударила в кафель у моих ног. Один раз. Звук был негромкий, но он вышел из магазина через все щели, прокатился по тупику и заглушил дождь. Я почувствовал его подошвами.
Рука в пальто застыла в воздухе.
— Неужели вы не чувствуете, дурашки? — сказала Шамхат в решётку. Она даже не повысила голос. — Она отмечена Пастухом. Хотите поспорить с Ним?
Очередь отшатнулась. Вся, разом, как стая от брошенного камня. Пальто попятилось так быстро, что споткнулось о дождевик, слюна под капюшоном с хлюпаньем втянулась назад, кто-то юркнул за угол гаража и не вернулся.
Девушка обернулась. Посмотрела на пустое место, где только что стояли твари, потом снова на меня. На лице у неё было написано полное непонимание. Она не знала, почему они отступили. Она вообще не понимала, что происходит.
Она думала, что её просто не пускают в магазин.
Губы у неё снова шевельнулись. Медленно, отчётливо, как для глухого.
Одно слово. Я его прочитал.
Влад.
Пачка мятых чеков, которые я нашел месяц назад в подполе. Я видел их так ясно, будто они лежала передо мной на прилавке.
«Если в окно постучит девушка с мокрыми волосами и назовёт тебя моим именем, пусти её в Магазин. Даже если это будет против всех Правил».
Против всех Правил.
Она назвала меня Владом. Она не знала, что Влада тут больше нет. Она стучала в это окно и ждала за стеклом человека, который написал эту строчку и потом исчез, не забрав расчёт.
Директор говорил, что Влад наркоман и шизофреник.
Терминал говорил: СМЕРТЬ.
Котя орал у двери.
Ладонь у меня лежала на засове, и я чувствовал, как по нему через сталь передаются её удары. Слабые, уже не такие частые. Она уставала.
Я держал в голове две инструкции, и они не сходились ни в одной строке. Одну написал человек, который сгинул, но знал больше меня. Другую написала Система, которая до сих пор платила мне вовремя и ни разу не соврала в цифрах.
Штраф за отказ подходящему гостю: тридцать тысяч. Штраф за впуск неподходящего: смерть, без вычета.
Я умею считать. У меня хорошо с этим.
Я медленно, очень медленно, убрал руку с засова. Поднял голову и посмотрел ей в глаза через сетку в бронестекле. Лицо у меня было тем самым, которым я говорю пьяным в два ночи, что алкоголь после двадцати трёх не продаём.
Качнул головой.
— Магазин закрыт, — сказал я в решётку. — Технический перерыв.
Она перестала стучать.
Ладонь ещё секунду лежала на стекле, потом сползла вниз, оставив мокрый след. Красная вода с козырька текла по лицу, по щекам, из-под глаз, и выглядело это так, будто она плачет кровью, хотя она не плакала. Она просто стояла и смотрела.
Потом кивнула. Покорно, коротко, как кивают врачу, который сказал, что талонов сегодня нет.
Губы сложились в слово.
«Ладно…»
Она отвернулась от окошка. От света. Прижалась спиной к стальной двери, так что я видел через стекло только её затылок, мокрые волосы на металле и две чёрные шишки над лбом. Она смотрела в туман.
Котя перестал орать. Он сидел у двери и смотрел вверх, на окошко, и я никогда ещё не видел у кота такой испуганной мордочки.
В тумане зажглись два огня.
Далеко, за гаражами, если гаражи ещё были на месте. Два круглых пятна, жёлтых, как противотуманные фары, только высоко, выше девятиэтажки. Они горели ровно и не мигали.
Потом раздался звук.
Я не могу сказать, на что он был похож, потому что он был ни на что не похож. Низкий, длинный, он шёл снизу, через бетон, и на моих глазах по асфальту под козырьком побежала трещина, толстая, как палец, и разошлась в стороны. Бутылки на стеллаже за спиной звякнули все разом. Стеклянная женщина у чипсов пошла мелкой дрожью.
Очередь исчезла. Я даже не заметил, куда. Просто под вывеской больше никого не стояло, кроме девушки, прижавшейся спиной к моей двери.
Огни стали ближе.
Шамхат смеялась.
Тихо, потом громче, откинув голову, и платок на её лице дрожал от смеха. Она смотрела в перфорацию рольставни, как смотрят на фейерверк, и в её фиолетовых глазах отражались два жёлтых пятна.
— Да, — сказала она. — Это Пастух. Вот уж не думала, что увижу Его снова.
Экран за спиной коротко пиликнул. Я не хотел смотреть, но посмотрел.
[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]
Зелёные буквы. Ровные, как всегда.
Я сжал кулаки так, что ручка-мультитул впилась в ладонь. Внутри что-то поднималось, тяжёлое, тупое, не имевшее отношения ни к штрафам, ни к балансу, ни к правилу три. Оно говорило одно: так не должно быть. Не должно быть очереди, которая расступается, чтобы дать пройти. Не должно быть кота, который скребёт дверь. Не должно быть слова «хороший» на экране в тот момент, когда я сделал вот это.
Шамхат наклонилась к моему уху. Инжир и сандал накрыли меня, как одеяло.
— Не вини себя, ты поступил совершенно верно. Таков мир, котёнок, — прошептала она. — Каждый день кого-нибудь жрут. Ты просто редко это видишь, потому что обычно жрут не при тебе. Не высовывайся. Прими правила игры, как принял все остальные.
Огни в тумане стали ещё ближе, и трещина под козырьком расширилась ещё на палец.
— Иначе сам станешь блюдом. — Перчатка легла мне на плечо. — Это не жестоко, Денис. Это мудро.
За стеклом мокрая голова девушки не шевелилась. Она стояла спиной к свету и смотрела туда, откуда шёл звук.
Она полностью смирилась со своей участью.
Поделится в соц.сетях
