Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света
Аннотация
Меня зовут Денис, и я нашел идеальную подработку. График свободный, дресс-кода нет, платят столько, что депутаты бы обзавидовались. Нюанс всего один: рабочее место находится по ту сторону здравого смысла. И МКАДа тоже.
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбаные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбаные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Глава 2. ОНО смотрит на нас
Терминал светился этой своей строчкой, напоминая мне школьную доску с двойкой… которую выставили за «хорошее» поведение.
[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]
Рука Шамхат лежала у меня на плече, тяжелая и теплая, будто на плечо посадили довольного удава. За стеклом стояла девчонка. Спиной к двери, лицом к синей мгле, руки в карманах мокрой куртки. Лица ее я не видел.
Так стоят на остановке, когда автобус все равно не придет.
Котя прижался к порогу и молчал. Молчащий Котя хуже орущего. Орущий хотя бы верит, что его услышат.
И вот тут во мне что-то щелкнуло. Не совесть, не надо. Совесть у кассира при зарплате в тридцать пять тысяч оклада отключена по регламенту. Щелкнул… точнее, квакнул тот самый жабо-бухгалтер.
Накануне Директор писал мне в Телегу, ныл длинным голосовым, что на дневную смену никто не идет, временщики тупые, а ему нужен второй сотрудник, хоть тушкой, хоть чучелом.
Хоть чучелом. Он сам так сказал.
Правило номер три я знал наизусть, я его читал раз двадцать.
«Если услуга „Ночной Приют“ будет предоставлена Гостю с двумя черными шишками надо лбом… СМЕРТЬ».
Слово «Гость» с большой буквы. Слово «Услуга» с большой буквы. Правила Магазина написаны языком юристов, а юристы бьют только туда, куда написано.
Стажеру услуги не оказывают. Его ставят на баланс.
Я стряхнул руку Шамхат, схватил со стойки сканер, зачем-то, наверно чтоб руки были заняты, и рванул к Терминалу так, что чуть не снес коробку Коти.
— Котенок, ты чего засуетился? — лениво спросила из-за спины Шамхат. — Похоронный марш заказывать рано, еще не начали.
— Не мешайте, я оформляю кадры.
Экран Терминала висел на своем кронштейне, зеленый и невозмутимый. Я пролистал меню мимо «Продажи», мимо «Каталога улучшений», мимо «Штрафов и удержаний».
Тэ-э-э-экс… Вкладка «Персонал». Я в нее заходил ровно один раз, посмотреть, сколько мне должны. Внутри болталась одна строка: «Кротов Д. А. Стажер. Ночь.»
И кнопка ниже. «Оформить стажера».
Я нажал.
Экран дернулся, будто монитор хлопнул по нему ладонью изнутри. Курсор замер. Потом побежала строка:
[ВНИМАНИЕ. В РАДИУСЕ ОБСЛУЖИВАНИЯ ОБНАРУЖЕНЫ КЛИЕНТЫ. ОФОРМЛЕНИЕ ПЕРСОНАЛА ВРЕМЕННО…]
— А что, клиенты не могут стать соискателями? — сказал я вслух и ткнул «Продолжить». — Читай трудовой кодекс, железяка.
За окном загудело. Не сверху, а как-то везде сразу, будто весь Веретейский тупик кто-то накрыл ведром и постучал по нему кулаком. Пол дрогнул под кроссовками, с полки напротив сорвалась банка тушенки, покатилась и глухо стукнулась о ножку прилавка.
Я обернулся к окошку и заорал в бронестекло:
— Эй! Ты! Паспорт с собой?! СНИЛС есть?! Ну хоть студенческий?
Она вздрогнула и повернулась. Мокрые волосы облепили лоб, шишки надо лбом блестели, как два черных камушка. Девчонка растерянно похлопала себя по карманам куртки, потом по джинсам, потом развела руками.
Ничего. Ни паспорта, ни СНИЛС, ни хотя бы студенческого.
— Замечательно, — сказал я. — Прекрасный кандидат. Ни документов, ни голоса. Директор будет в восторге.
Экран мерцал. Зеленые буквы поплыли красным, будто в монитор капнули крови, и кулер за корпусом завыл так, что я почти услышал, как взлетает Боинг.
— Хрен с тобой! — снова заорал я через стекло. — Документы позже занесешь! Побудешь пока инвентарем! Принимаю!
Пальцы уже бежали по клавиатуре. Поля формы выскакивали одно за другим. «Должность». Я вбил: стажер дневной смены. «Тип учета». Выбор из двух: «Персонал» и «Материальная ценность». Я поставил галочку на обоих. Пусть Система сама выбирает, кто она, лишь бы не Гость.
Пол снова тряхнуло. Стальная дверь за моей спиной звякнула засовом. Стекло в окошке пошло мелкой рябью, как поверхность лужи под шагами великана.
«ФИО».
— Имя?! — рявкнул я в стекло. — Как тебя зовут?!
Она моргнула. Один раз. Второй. Открыла рот, закрыла. Пожала плечами так виновато, будто извинялась, что забыла дома ключи.
Ну естественно. Кто бы сомневался.
Я оглянулся. Взгляд зацепился за первое, что стояло рядом. У стены, прислоненная к холодильнику с пивом, торчала моя швабра. Деревянная, с занозами, боевая.
Я второпях вбил в поле «ФИО» первое, что пришло в голову: Швабра.
И надавил на Enter.
Клавиша не пошла. Честное слово, механическая клавиатура, которой лет двадцать, вдруг встала под пальцем колом, как будто под ней залили бетон. Я надавил еще. Кулер заорал уже совсем как турбина. Из щели чекового принтера полезла лента, но не белая, а черная, обугленная, свернутая в трубочку, будто кто-то внутри принтера пробивал чек через костер. По залу пошел запах горелой резины и паленой проводки.
— Денчик! — булькнул сзади Толик. — У тебя касса горит, братуха!
— Не горит, а сопротивляется!
Я налег на клавишу всем весом, встал на нее ладонью, сверху второй ладонью, как в реанимации в сериалах. Экран полыхал красным. Дверь за спиной выгибалась внутрь, я видел ее краем глаза, стальной лист дышал, как грудная клетка.
Клавиша провалилась.
Хруст. Не в клавиатуре, где-то в самом Терминале, глубоко, будто там в корпусе разжали чью-то челюсть.
Экран погас. Секунду висела чернота. Потом медленно, буква за буквой, зеленым:
[СОТРУДНИК «ШВАБРА» ПРИНЯТ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК: 3 МЕСЯЦА.]
[ДОБАВЛЕНА В РЕЕСТР МАТЕРИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ. ИНВ. № 0002.]
[ПРИМЕЧАНИЕ: ЭТО НЕЗАКОННО.]
[ПРИМЕЧАНИЕ 2: НО ФОРМАЛЬНО ДОПУСТИМО.]
Я выдохнул, отлепил ладони от клавиатуры и бросился к двери. Засов ушел вбок, дверь распахнулась наружу, в мокрую синюю мглу, и меня тут же окатило запахом хлеба, «Шаумы» и обычного летнего дождя. Так странно пахло, будто сюда, в декабрьский ларек, кто-то занес кусок июля.
— Заходи! — я схватил ее за рукав куртки. — Поздравляю, Швабра, ты на балансе! Ноги вытри два раза, не больше, и не смотри в тот угол, там Водолаз!
Вытерев ноги, она перешагнула порог. Просто перешагнула. Мокрая, растерянная, живая. Я захлопнул дверь, вогнал засов на место и только тогда понял, что стою и дышу, как после трех этажей с холодильником на спине.
За спиной раздались хлопки. Медленные, ленивые, ладонь о ладонь.
Шамхат снова сидела на своем троне из коньячных ящиков, закинув одну бесконечную ногу на другую, и аплодировала. Фиолетовые глаза в мелкую золотую крапинку смотрели насмешливо, и зрачки в них дергались в такт моему пульсу.
— Браво, котенок. Тысячи лет живу, всякое видала. Но чтоб от Пастуха отбиться штатным расписанием… Ты где такому научился?
— На логистике. Третий курс. Мы там изучаем, как правильно оформлять бумажки, чтоб тебя за них не убили.
— Прекрасный факультет. Надо бы записать сестренок.
Я хотел ответить что-нибудь про конкурс аттестатов, но не успел. Туман за окошком сгустился так, что бронестекло перестало быть стеклом и стало просто синим квадратом. И потом что-то хрустнуло. Тонко, по-настоящему, прямо в стекле, от края к середине побежала трещина, толщиной с волос.
Армированное стекло со стальной сеткой внутри треснуло от одного давления воздуха.
Шаги.
Я не сразу понял, что это шаги. Первый удар пришелся словно откуда-то из-под земли, из-под коллектора, с той глубины, куда уходит наш грузовой подъемник. Пол ушел вниз на сантиметр и вернулся. С полок посыпалось: тушенка, горошек, банки с кукурузой, все покатилось по кафелю, звонко, как в кегельбане.
Второй шаг. Ближе. Бутылки в холодильнике зазвенели все разом, будто кто-то провел палочкой по ксилофону.
Третий.
И тишина. Оно остановилось. Прямо снаружи, перед нашей стальной дверью с окошком сорок на тридцать. Я это чувствовал не ушами, а поясницей, она зудела так, будто под кожу засунули пачку иголок.
— Все в подсобку, — прохрипел я, но никто не сдвинулся. Водолаз стоял в своем углу, как памятник, по шлему стекала черная вода. Стеклянная женщина замерла посреди зала, и в ее осколках отражалась моя перекошенная рожа. Старуха вцепилась в свой пакет с семенами. Швабра стояла у двери и смотрела в пол.
…Свет пришел откуда-то с высоты девятого этажа, сквозь туман, сквозь рольставни, сквозь перфорацию в стали, и лег на кафель широким желтым пятном. Потом донеслись звуки. Я не знаю, как их описать. Будто кто-то очень большой опускается на корточки, и при этом у него скрипят суставы размером с трамвай.
Два световых пятна поехали вниз. Медленно. Вдоль стены дома, вдоль козырька, к нашему окошку.
Заглянуть. Оно наклонилось, чтобы заглянуть внутрь.
Свет ударил в зал так, что я перестал видеть. Не темнота, наоборот, все стало белым, как передержанная фотография. Я закрыл глаза ладонью, и это не помогло, свет шел через ладонь, через веки, через череп. Стены раскалились желтым. Я успел увидеть, как на пачке чипсов рядом с прилавком выцветает этикетка, красная паприка становится розовой, потом серой, потом никакой, будто пачка пролежала на солнце десять лет за три секунды.
И тени. Моя тень легла на стену за прилавком, огромная, растянутая, и от нее пошел дым. От тени. Тонкий сизый дымок, как от сигареты, поднимался от контура моей головы на голубой краске.
Терминал пискнул и вырубился. Просто ушел в черноту, даже без прощальной строчки.
Звук пришел последним. Низкий гул, глубже басов в холодильнике, глубже генератора за стеной. Он не бил по ушам, он бил внутрь.
Я почувствовал, как в правом глазу что-то лопнуло, обдав глазное яблоко жаром, и мир по краю поплыл красным. Бутылки в холодильнике не звенели, они тряслись мелко и непрерывно, как в стакане на столе, когда мимо идет поезд.
Котя выл. Толик в банке хрипел и булькал. Швабра стояла на коленях у двери, закрыв лицо руками.
Смотрела только Шамхат.
Я видел ее сквозь пальцы, сквозь белое марево. Она сидела на ящиках ровно так же, как сидела минуту назад, нога на ногу, и смотрела прямо в свет. Не жмурилась, не отворачивалась. Фиолетовые глаза с золотой крапинкой глядели в два желтых солнца за окошком, как глядят на подгулявшего соседа через глазок.
Она подняла руку и неторопливо поправила шелковый платок на лице.
— Ищешь отбившуюся овцу, Великий? — голос у нее не дрожал и даже не повысился. — Плохо считал. Эта уже с инвентарным номером. Ноль ноль ноль два, если тебе интересно.
Гул качнулся. Не стих, но качнулся, как лодка, в которую сел еще один человек.
— Возвращайся на свои поля, — продолжила Шамхат и слегка склонила голову набок. — Пока тебе здесь недостачу не выписали. У них тут мальчик строгий. Он и тебя на баланс поставит, если задержишься.
Пауза. Долгая, как ожидание чека на медленном терминале.
Потом свет начал гаснуть. Не резко. Желтые пятна поползли вверх по стеклу, по козырьку, по стене дома, все выше, будто нечто разгибалось, распрямлялось, вставало во весь свой рост над Чернопрудово. Гул утончился, ушел в землю. Скрипнули суставы размером с трамвай.
Шаг. Дальше. Еще шаг. Банки на полу дрогнули и покатились обратно.
Третий шаг пришел уже откуда-то из-за промзоны, за гаражами, из-за МКАДа, из-за края карты.
Тишина. Только Котя тонко подвывал у порога и холодильник гудел, как ни в чем не бывало.
ОНО ушло.
Я опустил руку. В глазах плавали желтые круги, правый видел мир сквозь розовый фильтр. Терминал за спиной щелкнул и начал загружаться, экран моргнул зеленым.
— Ушел, — сказал я, сам не веря.
— Ушел, — согласилась Шамхат и разгладила подол винного платья. — Он редко спорит с бумагами. Он очень старый и очень честный, в этом его слабость. Все, что записано, для него правда.
— А что он вообще… кто он?
Она посмотрела на меня долго, и зрачки у нее замедлились вместе с моим пульсом.
— Тот, кто считает, котенок. Всех нас, до последней головы. И когда счет не сходится, он приходит проверять. — Помолчала. — Ты сегодня подсунул ему лишнюю строчку в ведомость. Он это запомнит. Не знаю, хорошо это или плохо. Скорее всего, просто надолго.
Прекрасно. Меня запомнил бухгалтер размером с девятиэтажку. Именно так я представлял себе карьерный рост.
Терминал догрузился. На экране висело:
[ВНЕШНЯЯ ПРОВЕРКА ЗАВЕРШЕНА. НЕДОСТАЧ НЕ ВЫЯВЛЕНО.]
[СОТРУДНИК «ШВАБРА»: НА МЕСТЕ.]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЗАМЕНИТЬ СТЕКЛО ОКОШКА. ВЫЧЕТ ИЗ ЗАРПЛАТЫ: 4 200 ₽.]
— Да ладно, — сказал я экрану. — Оно от него треснуло, а платить мне?
Экран не ответил. Экран никогда не спорит, даже когда я прав.
И тут за спиной зашуршало.
Я обернулся. Зал ожил. Водолаз оторвался от своего угла и шагнул к двери, с каждым шагом оставляя на кафеле черные лужи. Стеклянная женщина плыла за ним, звеня на каждом шаге, и в ее осколках множилась мокрая девчонка у порога. Старуха ковыляла сзади, заглядывая через плечо Водолаза с тем выражением, с каким бабки у метро смотрят на клубнику в конце мая. Человека с идеальным овалом вместо лица я не видел, но, возможно, что он был ближе чем казалось.
Все трое собирались вокруг Швабры. Медленно, полукругом, как воронье вокруг булки.
Она поднялась с колен, вжалась спиной в стальную дверь. Голубые глаза смотрели испуганно.
Водолаз наклонил шлем к ее лицу, и из-под медного края капнула вода ей на плечо. Старуха вытянула шею и потянула носом, шумно, с присвистом, прямо у мокрых волос.
— Хлеб, — прошамкала она. — Хлебом пахнет. И дождем. Летним. Я такой дождь с сорок седьмого не нюхала.
Стеклянная женщина зазвенела высоко, как хрустальный бокал под ногтем:
— От нее пахнет старым страхом. Совсем свежим старым страхом. — Пауза, звон. — Можно мне этот осколок? Маленький. Никто не заметит.
Швабра посмотрела на меня. Просто посмотрела, поверх плеча Водолаза, глазами, в которых ничего не было, кроме вопроса «это правда происходит?».
И тут во мне включился Старший Смены.
Швабра, деревянная, стояла у холодильника. Я взял ее за черенок и с размаху опустил на прилавок. Пластиковый кант треснул, звук вышел как выстрел.
— А ну отошли от стажера!
Все три головы, медная, стеклянная и в платке, повернулись ко мне.
— Дистанция полтора метра! Это персонал, а не буфет! Она на балансе Магазина, инвентарный номер два, кто тронет, пробью как порчу имущества по тройному тарифу и выставлю счет в годах памяти! У меня Терминал только загрузился, злой, все запишет!
Водолаз медленно выпрямился. Из шлема донеслось бульканье, обиженное и глубокое, будто в аквариуме кто-то вздохнул.
Стеклянная женщина отступила на полшага, но звенеть не перестала.
— Если это инвентарь, — сказала она, и в каждом ее осколке я увидел собственную швабру, — я хочу его купить. Даю триста лет памяти. За вот эту шишечку. Левую. Она красивее.
— Товар не продается!
— Пятьсот.
— Витринный образец! — черенок снова врезался в прилавок, и от канта отлетел кусок пластика. — Не продается, не сдается в аренду, не нюхается! Кто еще раз потянется к шишкам, будет платить за ремонт стекла вместо меня! Четыре двести, я не шучу!
Старуха первой развернулась и заковыляла к стеллажу с крупами, бормоча что-то про «раньше и не такое ели». Водолаз потоптался, уронил на кафель еще одну черную лужу, посмотрел на Шамхат и после ее едва заметного кивка ушел в свой угол, как ушел бы от прилавка человек, которому не отпустили в долг.
Стеклянная женщина отступала дольше всех. Останавливалась, оборачивалась, звенела, снова делала шаг. У самого стеллажа с водкой она все-таки не удержалась:
— Шестьсот.
— Иди, — сказал я.
И она пошла.
Из банки за спиной раздалось одобрительное бульканье. Толик прижался мордой к стеклу, глаза навыкате, воротник от олимпийки съехал набок.
— Во дает! — просипел он на весь зал. — Чисто завскладом Михалыч с четвертого цеха! Тот тоже, когда пацаны к электродам подбирались, шваброй по столу лупил! Уважаю, Денчик. Красава. Только это… у тебя глаз красный. Ты в драку попал, пока я моргал?
— Толик, ты не моргал. Ты притворялся мертвым огурцом.
— Так это ж тактика.
Я оперся на швабру и посмотрел на стажёра Швабру. Она все еще стояла у двери, мокрая, с руками в карманах, и в глазах у нее что-то менялось. Не до улыбки, нет. Но вопрос «это правда происходит?» слегка подвинулся, освободив место для вопроса «и что дальше?».
— Рабочий день у дневной смены с восьми, — сказал я ей. — Жилетка на складе, синяя, размер один на всех. Бейджик сделаем утром. Кот тебя позже проконсультирует, он у нас зам по безопасности, но сейчас в отпуске по нервам.
Котя, услышав про себя, слез с порога и, пошатываясь, прошел мимо ее ног. Остановился. Понюхал мокрую штанину и потерся щекой.
Ну все. Кадровое решение утверждено высшим руководством.
Шамхат за моей спиной тихо рассмеялась в платок.
— Инвентарный номер два, — протянула она. — А номер один у нас, стало быть, ты, котенок?
Я посмотрел на экран. В реестре материальных ценностей действительно висело две строки. Первая: «Кротов Д. А.». Вторая: «Швабра».
— Формально допустимо, — сказал я и пошел собирать тушенку с пола. — Директор что-то говорил на тему, что если выпью квас, то перейду в категорию материальных ценностей. Какого черта, я же честно оплатил тот квас и пробил чек… С завтрашнего дня пишу жалобу… хрен знает куда, но пишу.
Клиенты не возвращались.
Обычно после закрытия окошка у ларька кто-нибудь мнется, топчется, дышит в стекло. Сегодня Веретейский тупик стоял пустой и тихий, как холодильник после инвентаризации. Пастух прошелся по району, и вся очередь потусторонних покупателей растворилась в тумане так, будто их выключили из розетки.
Хорошо для нервов. Плохо для процента с продаж.
Я собрал тушенку с пола, выставил банки в ряд на полку и только тогда заметил, что в зале стало непривычно тихо. Даже Толик не бухтел. Все смотрели в одну точку.
Точкой был Котя.
Мой зам по безопасности, который на Водолаза шипел, от босого душителя расплющивался по полу, а на Стеклянную женщину смотрел с брезгливостью санитарного инспектора, сейчас крутился вокруг стажёра Швабры.
Хвост трубой, уши торчком. И он мурчал. Не тем вежливым урчанием, которым он выпрашивает у меня сосиску, а всерьез, всем телом, как трактор на холостом ходу.
Девчонка присела на корточки. С куртки и волос на линолеум потекла вода, розоватая, красный дождь еще не сошел с нее. Она протянула руку, и я успел подумать «ну сейчас цапнет», потому что Котя чужих рук не терпит.
Не цапнул. Она провела пальцами от переносицы к затылку, потом за уши, потом под подбородок, ровно в той последовательности, которую я выучил за месяц методом проб и ошибок.
Котя лег. Перевернулся на спину и подставил пузо.
Пузо, Карл.
Мне он пузо доверяет по большим праздникам и только после влажного корма. А тут первой встречной, без документов и с шишками на лбу, за просто так.
— Предатель, — сказал я иронично. — Ты за что зарплату получаешь?
Котя даже глаз не открыл. Он лежал, раскинув лапы, и мурлыкал так, что дрожала пачка чипсов на ближней полке. Девчонка чесала ему живот и смотрела на него сверху так, будто нашла на дне сумки давно потерянную вещь.
— Они знакомы, — сказала Шамхат со своих ящиков.
— Похоже на то.
— Спроси у него, откуда.
— Он не скажет. У меня с руководством пока не настолько доверительные отношения, чтобы Котя со мной разговаривал. Но я работаю над этим.
Она рассмеялась в платок, и фиолетовые глаза сузились.
— Ну так спроси у нее. Или боишься, что она в ответ спросит, за что ее назвали Шваброй?
— Экстренная ситуация была. Терминал горел, дверь гнулась, Пастух за окном. В голову пришло первое, что рядом стояло. Могло быть хуже.
— Что, например?
— Рядом еще было ведро. С хлоркой.
Шамхат хмыкнула, но глаз с девчонки не сводила.
Я подошел, присел рядом, на расстоянии, чтоб не пугать. Котя приоткрыл один глаз, глянул на меня как на курьера, который принес не тот заказ, и снова закрыл.
— Слышишь меня?
Она подняла на меня глаза и кивнула. Сразу, без задержки.
— Хорошо. Как тебя зовут? По-настоящему. Шанс, что человека реально зовут Швабра, скажем так, не нулевой, но крайне маловероятный.
Она открыла рот, и я даже наклонился, чтоб расслышать. Но звука не вышло. Губы шевельнулись впустую, как у рыбы на прилавке. Лоб наморщился, брови сдвинулись, она смотрела в точку между моими кроссовками и явно тянула изнутри что-то тяжелое, что не шло.
Потом опустила плечи и медленно покачала головой.
— Не помнишь?
Кивок.
— Совсем? Ни имени, ни откуда, ни как сюда попала?
Три кивка. Потом она снова открыла рот, попробовала, зажмурилась. И опять ничего. Только выдох.
— Она и как говорить забыла, — сказал я вслух, и от собственной фразы стало как-то холодно между лопаток. — Не немая. Просто забыла, как это делается.
— Ну и че? — булькнул Толик из-за прилавка. — У меня Витек с промзоны после запоя неделю только мычал. Потом отпустило, заговорил. Правда, по-украински, но заговорил же!
— Толик, у нее не запой.
— А ты нюхал? Нюхай, я тебе говорю, у них у всех после третьего дня один запах.
Я не стал нюхать. Я и так знал, чем она пахнет. Хлебом, «Шаумой» и дождем, которого в декабре не бывает.
…Совет держали всем залом, потому что делать было все равно нечего. Супербюрократ Пастух распугал всех клиентов.
Старуха-дачница предложила «вон посадить ее в горшок и подождать до весны, там само все прорастет».
Водолаз от волнения забулькал что-то длинное и неразборчивое. Шамхат перевела: он считает, что память возвращается, если человека утопить и вытащить обратно, в его группе в Кронштадте всех так лечили.
Стеклянная женщина сказала, что помнить вообще вредно, она вот помнит Пражскую оперу и с тех пор не спит, и повторила про шестьсот лет за шишечку. Я снова показал ей швабру.
Шамхат же смотрела на девчонку так, как я смотрю на накладную, где сумма внизу вроде сходится, а строчки посередине не бьются. Взгляд шел от шишек на лбу к мокрым волосам, к рукам, к рукам особенно долго, к коленям в мокрых джинсах. И в какой-то момент фиолетовое в глазах остановилось, зрачки перестали дергаться.
Она что-то поняла!
А я в свою очередь понял, что она решила ничего не говорить.
— Ну? — не выдержал я.
— Что «ну», котенок? — в ее взгляде сверкнули озорные огоньки.
— Вы что-то поняли.
Она мило улыбнулась и подмигнула мне.
— Я много чего понимаю. Я тысячи лет тренируюсь. — Она поправила вуаль. — Например, я понимаю, что мокрый персонал портит линолеум. У тебя тут будет плесень к утру.
— Не уходите от темы.
— Ухожу? Я сижу. — Зубы блеснули под шелком. — Скажу так: девочка не потерялась. Её подложили. А кто подложил, тот объявится, рано или поздно. Так что не зря ты ее на баланс ставил, за балансовые вещи хоть кто-то отвечает.
— Это не ответ.
— Это лучшее, что ты получишь до утра. Утром у меня другие расценки.
Спорить с Шамхат бесполезно, у нее в декольте звезды и пальчики облобызаны всем Чернопрудово, как у дона Корлеоне. А у меня трещина в стекле на четыре двести. Разные весовые категории.
Я вернулся к девчонке.
— Ладно. Стажёр Швабра, карманы наголо. Все, что есть. Я понимаю, что там скорей всего ничего, но давай еще раз. Я в этом ларьке видел, как из пустых карманов достают ключи от несуществующих станций метро.
Она послушно встала, Котя недовольно мявкнул и скатился с колен.
Она начала хлопать ладонями по одежде. Куртка, внутренний карман, наружные, джинсы спереди, джинсы сзади. Ничего, ничего, ничего. Потом она добралась до маленького кармашка над правым в джинсах, того, куда никто ничего не кладет, потому что туда ничего не влезает.
Пальцы замерли. Она вытянула оттуда что-то маленькое, слипшееся в комок.
Бумажка. Мокрая насквозь, сложенная вчетверо и потом еще пополам, так что углы срослись. Я взял ее двумя пальцами, как использованный чек, и осторожно развернул на прилавке.
Бланк. Пустой типографский бланк без шапки, с розовым пятном там, где расплылась печать Магазина, я эту печать узнаю с любого расстояния, круглая, с двадцать четверкой посередине. Ни номера, ни даты, ни строчек. Только внизу, наискосок, кривым почерком было написано:
«Годна к работе».
Я этот почерк уже видел. На бумажке в подполе, той, что лежала под досками. «Если постучит девушка с мокрыми волосами и назовет моим именем…»
Влад писал. Мой пропавший предшественник.
— Влад, — сказал я, и она резко подняла голову.
Глаза стали другими. Не вспомнила, нет. Но имя ударило, как звонок в квартиру, где давно никто не живет, но провода еще целы.
Терминал за моей спиной пискнул.
Я повернулся. Экран зеленел строчкой:
[МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ № 0002 НЕ ИМЕЕТ СОПРОВОДИТЕЛЬНОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ. СРОК ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ: ДО 06:00. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ: СПИСАНИЕ.]
Списание. Как просроченный йогурт.
— Есть документация, — сказал я и поднес бланк к сканеру. Сканер моргнул красным лучом на мокрую бумагу.
Экран замер. Потом дернулся.
[ОШИБКА.]
Буквы пошли красным.
[НАРУШЕНИЕ ЛОГИКИ. ДОКУМЕНТ ВЫДАН СОТРУДНИКОМ, КОТОРЫЙ БОЛЕЕ НЕ РАБОТАЕТ В МАГАЗИНЕ.]
— И что? Он был сотрудником, когда выдавал. Подпись действительна. Печать ваша.
[ДОКУМЕНТ НЕ СОДЕРЖИТ ДАТЫ.]
— Бессрочный.
[ДОКУМЕНТ НЕ СОДЕРЖИТ ИМЕНИ.]
— Обезличенный. Годна к работе. Не сказано кто. Значит, любая, которая его принесла.
Кулер взвыл. Корпус монитора под моей ладонью стал горячим, как чайник, экран моргал красным через два кадра, в углу выскакивали и пропадали обрывки:
[ПРОТИВОРЕЧ…], [ЗАПРОС К СИСТ…], [ОТКАЗ…], [ПЕРЕСМ…].
Я слышал внутри корпуса скрип, самый настоящий, будто там кто-то с трудом поворачивает ржавые шестеренки в нужное положение.
Потом все погасло. Пауза. И медленно, побуквенно:
[ДОКУМЕНТ ПРИНЯТ.]
[СТАТУС «МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ» ИЗМЕНЕН НА «ПЕРСОНАЛ».]
[ПРИНЯТА НА ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК. СТАВКА: 0.5. ОФОРМИТЕ БЕЙДЖИК.]
[ПРИМЕЧАНИЕ: ВЫ НЕВЫНОСИМЫ.]
Мда-а-а-а… Если уже даже техника мне говорит, что я невыносим, пора задуматься.
— Взаимно, — сказал я экрану.
Жабо-бухгалтер в груди довольно квакнул.
Из-за прилавка донеслось уважительное бульканье Толика:
— Денчик, ты кассу переспорил. Я такое только раз видел, когда Михалыч налоговую переспорил. Его потом три года искали.
За окошком туман редел. Смена шла. Девчонка стояла посреди зала в мокрой куртке, с нее текло, и на линолеуме уже собралась лужа размером с коробку Коти.
— Так, стажер, — сказал я. — Правила. За кассу не лезть. С Гостями не разговаривать, впрочем, тебе это пока легко. Нижний ящик не трогать, он тебя укусит. В подсобке есть чай и чайник, чайник кипит долго, накипь. Понятно?
Кивок. Серьезный, как на инструктаже по технике безопасности.
— Хорошо. Сейчас переодеться бы, а то плесень, как сказала уважаемая гостья.
Я сходил в подсобку и выкопал из рюкзака свою запасную толстовку, серую, безразмерную, в которой я когда-то жил в общаге. Вернулся, протянул.
— Там, за дверью, переодевайся. Три засова, никто не…
Куртка уже лежала на полу. Она стянула через голову мокрую футболку прямо посреди торгового зала, при Водолазе, при Старухе, при Стеклянной женщине, которая тут же отразила ее восемью осколками.
И осталась топлес.
Троица Гостей отреагировали примерно никак. Их переодевающиеся женщины явно не интересовали. Я же развернулся к холодильнику с пивом так быстро, что хрустнула шея.
Уши горели. Не ожидал от себя, честное слово, я думал, что после недель работы с вип-гостями меня уже ничем не удивить. Оказалось, можно.
— Ай, — с удовольствием произнесла Шамхат за моей спиной. — Котенок покраснел. Я думала, у тебя вместо крови накладные.
— Я не смотрю.
— Вижу. У тебя даже затылок скромный.
Толик заворочался в банке, я слышал, как звякнуло стекло.
— Э, Денчик, разверни меня! Я не той стороной стою, я ничего не вижу! Че там? Че там, я спрашиваю?!
— Толик, там сотрудник переодевается. Стой лицом в стену, тебе положено по должности.
— Какая у меня должность?!
— Декор.
Я стоял и смотрел на банки «Жигулевского» и думал. Не о том, о чем можно было подумать, честно. Думал я о том, что она не выглядит той, кто раздевается посреди ларька при незнакомцах. Не то поведение, не тот взгляд. Так снимают одежду дети лет трех, потому что мокро, а рядом стоит взрослый, который сказал переодеться.
Наша новая сотрудница забыла не только слова. Она забыла, что бывает стыдно.
И вот тут мысль пошла дальше, туда, куда я ее не звал.
Память сегодня отобрали и у меня. Правила ночи, пунктом мелкими буквами: «Память кассира частично блокируется на время смены». Я помню, что я что-то не помню, это отдельное поганое чувство, вроде дыры в кармане, где лежали деньги. Магазин забрал, хотя и обещал вернуть под утро.
Обещал вернуть. Значит, положил куда-то, не выкинул.
А если Магазин так умеет с моей памятью, что ему мешает так же с чей-то другой? Только не на смену, а насовсем. Взять все, до имени, до слов, до стыда, и положить на невидимую полку.
А что положено на полку, то в теории можно достать.
Кто-то тронул меня за плечо.
Я обернулся, автоматически, и тут же поднял взгляд в потолок, потому что она стояла прямо передо мной, все еще топлес, мокрые волосы на ключицах, а моя толстовка сидела на ней как-то совсем неправильно. Одна рука в рукаве, вторая где-то внутри, а голову она пыталась просунуть в другой рукав, и рукав, понятно, не пускал.
Она смотрела на меня одним глазом из-под капюшона, который оказался сбоку, печально и вопросительно.
Ей нужна была помощь. Как с банкой, которую не открыть.
— Ага, — сказал я потолку. — Понял. Сейчас.
Глаза я направил в вывеску за окошком, туда, где мигала буква «О». Руками нашел ворот толстовки, вытащил ее голову из рукава, она терпеливо ждала, как ждут в парикмахерской.
— Повернись. Спиной, — я покрутил пальцем в воздухе.
Она не поняла слов, зато поняла жест. Повернулась.
И я на секунду забыл, что не смотрю.
Кожа у нее была ледяная. Я коснулся лопатки, чтобы направить руку в рукав, и отдернул пальцы, потому что так холодным бывает пиво из витрины, а не человек. Ледяная и абсолютно гладкая.
Она же полностью продрогла! Но ни мурашек, ни дрожи, ни единого волоска дыбом. Голая мокрая девчонка в декабре стояла и не дрожала. Тело не знало, что ему холодно.
А ведь… Я тоже так теперь. Я вспомнил наш недавний разговор с директором на пороге Магазина. С того дня, когда впервые выпил тот квас из Нижнего ящика, зима перестала меня трогать.
Неужели она тоже пила?
А потом я увидел спину.
Вдоль позвоночника, от основания шеи до поясницы, шла линия. Тонкая, ровная, белая. Не шрам от пореза, порезы такими не бывают, они рваные, с загибами, со следами ниток. Эта линия шла как по линейке. От нее в стороны отходили другие, короткие, под прямым углом, парами, на одинаковом расстоянии, как риски на рулетке. И еще две дуги под лопатками, симметричные до жути.
Так размечают маркером на разделочной доске. Так рисуют на туше, чтобы знать, где резать.
Кто-то на ней рисовал. А потом… резал по нарисованному и зашивал так аккуратно, что осталась только разметка?
Что-то воображение разыгралось.
— Все хорошо? — спросила Шамхат. Голос ее сменился, стал тише.
— Все нормально, — сказал я и натянул на девчонку толстовку, быстро, вторую руку в рукав, ворот вниз, капюшон откинул на спину. Во-о-о-т, тепло, сухо, закрыто.
Шамхат смотрела на меня поверх вуали, и я понял, что она видела. И раньше меня.
Я не стал спрашивать. Утром у нее другие расценки.
— Бейджик, — сказал я хрипло. — Про самое главное забыли. Где-то тут у нас я видел чистый бейджик…
Пластиковая заготовка нашлась в среднем ярусе, на ней было маркером большими буквами выведено «ШВАБРА. Стажёр». Хотя я был уверен, что раньше он был девственно чист.
Магазин. Издевается, зараза. Ладно, пока пусть новая сотрудница так походит, потом поменяю ей.
Я прицепил ей на грудь бейджик. Она посмотрела на бейджик, потом на меня, и на секунду мне показалось, что уголок губ у нее дрогнул.
Котя вспрыгнул ей на колени, как только она села, и тут же развернулся пузом вверх. Я даже не стал комментировать. Совсем зам размяк, совсем. Женщина подкупила почесушками.
Зал понемногу ожил. Старуха шуршала пакетом с семенами, Водолаз капал в своем углу, Стеклянная женщина отражала холодильники и вздыхала, поглядывая на стажёра Швабру.
Толик выпросил у меня пива через дырки в крышке. Туман за окошком расползался, обнажая мокрый асфальт и трамвайные рельсы. Обычная ночь, если у кого-то вообще бывают обычные ночи. Даже небо стало чуть менее синим.
Я взял тряпку и повернулся к прилавку. Розовые лужи, пластик, отлетевший от канта, черная обугленная лента из чекового принтера. Надо что-то делать с этим безобразием.
Я тер и думал. Про полки на складе, которых вчера не было. Про Влада и его почерк. Про разметку по линейке на спине Швабры.
За спиной кто-то начал напевать. Стажерка мычала себе под нос, постукивая ногой в такт.
Ту-ду-дуп. Ту-ду-дуп. Ту-дуду-ду-дуп.
Тряпка вылетела у меня из руки и шлепнулась на линолеум.
Я обернулся. Она сидела на коробках, гладила Котю по животу, смотрела в стену и мурлыкала под нос мелодию.
Стажёр Швабра не помнила слов, не помнила имени, не помнила, что перед людьми не раздеваются. А мелодию знала на зубок, всю, с этим ленивым сползанием в конце…
Босса-нова. Вежливая, тягучая такая, прямиком из лифта. Именно ее я услышал через сейфовую дверь в комнате Сергуньки Рейвера, стоя в коридоре и стараясь не разглядывать, чем там чавкают.
Она мурлыкала ее спокойно, как колыбельную.
Совпадение, наверно. Мало ли на свете всяких… «босса-нов». Только я в совпадения не верю с тех пор, как «друг» из общаги повесил на меня чужой долг и свалил в неизвестном направлении.
Поговорить с Сергунькой. Вот что надо сделать. Как только Чёрная Пятница закончится, и он придет за очередной порцией любимого кваса.
Я поднял тряпку и снова повернулся к прилавку. Мелодия за спиной текла, ровная и ласковая, а Котя мурчал с ней в унисон.
[[БАЗА ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА. ОБНОВЛЕНИЕ ЗАГРУЖАЕТСЯ]]
? ЛИЧНОЕ ДЕЛО: ОБЪЕКТ «ШАМХАТ»
Кодовое имя в базе: «Сестра Зависимости/Похоти», «Матерь всех Симпов»
Статус для Магазина: Токсичный актив VIP-класса.
Уровень угрозы: Багровый (с ароматом пачули). Прямой физический урон — 0% (но это не точно). Урон по гормональной системе, воле и банковским счетам — 1000%.
? ВНЕШНОСТЬ И ЭСТЕТИКА
Визуал: каждый раз появляется в новом наряде, она модница. Но рот и нижняя часть лица неизбежно прикрыты платком. Если спина открыта, её спину категорически нельзя разглядывать дольше двух секунд, если планируешь дожить до пенсии.
Глаза — каждый раз меняют цвет, любит необычные экзотические цвета, типа красного, фиолетового или вообще в крапинку. Зрачки пульсируют в такт сердцебиению собеседника.
Ольфакторный фон (Запах): Тяжёлые, дурманящие восточные духи (иланг-иланг, сандал, переспелый инжир). Запах настолько плотный, что от него плавится пластик на кассе, а у продавца начинается тахикардия и острое желание переписать на неё квартиру.
Якорная деталь: Нижняя половина её лица всегда скрыта полупрозрачным шёлковым платком.
⚙️ ПСИХОЛОГИЯ И МЕТОДЫ РАБОТЫ
В отличие от своей сестры Эрранти (которая решает проблемы расчлененкой), Шамхат презирает грубую силу. Она — повелительница дофаминовых рецепторов.
В древнем Вавилоне она цивилизовала дикаря Энкиду через страсть; в Москве 2026 года она расчеловечивает мужчин обратно до состояния животных.
Её метод — абсолютная эмоциональная монополия. Люди, попавшие под её влияние, теряют интерес ко всему, кроме неё, превращаясь в пускающих слюни рабов-самоубийц, готовых шагнуть под поезд, если она наморщит носик.
? ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ (Новые данные от информаторов):
Мифологическая база: В эпосе Шамхат — храмовая блудница, которая усмиряет дикого, непобедимого зверочеловека Энкиду.
Но делает она это не только через страсть! Она приучает его к цивилизации: заставляет носить одежду, есть хлеб и пить пиво.
После этого звери перестают признавать Энкиду за своего, он слабеет, но обретает разум.
Имеет ли клиент "Шамхат" отношение к мифологическому образу — вопрос отрытый.
Цифровой вампиризм: Шамхат презирает соцсети, но через подставные фирмы умеет влиять на алгоритмы дейтинг-приложений. Она лично настраивает алгоритмы так, чтобы максимизировать человеческое отчаяние, безответную любовь и чувство одиночества.
Этот «цифровой смог» она вдыхает по утрам на балконе вместо кофе.
Ботаника: Во внутреннем дворе их особняка у неё есть теплица. Там растут синие вавилонские лотосы. Они цветут только тогда, когда где-то в мире состоятельный мужчина переводит все свои активы на счет Шамхат из-за слепой влюбленности.
Хирургия с подвохом: Она блестяще шьет. Золотая игла и нить в её руках творят чудеса. Но никто не знает, что Шамхат намеренно оставляет внутри своих «пациентов» крошечные узелки-якоря...
? ОТНОШЕНИЯ С КАССИРОМ (ДЕНИСОМ)
Отношение Шамхат к Денису можно описать как «хищный интерес к занятной игрушке».
Она была первой из Сестёр, кто пришел в Магазин за сигаретами к новому сотруднику. Денис, чей мозг был наглухо забронирован мыслями об инвентаризации и НДС, выдержал её взгляд.
Для древней сущности, привыкшей, что смертные падают ниц, это был приятный шок.
С тех пор Денис для неё — любимый дворовый котёнок, который шипит и машет лапой. Она «застолбила» его перед другими Сёстрами.
Внутренний жабо-бухгалтер Дениса при виде Шамхат бьётся в падучей: с одной стороны, она платит золотом царской чеканки, с другой — от её чаевых хочется повеситься от любви.
Обычно называет Дениса "Котёнок".
❓ Её Тайны
1.Тайный Шрам под Платком?
Шамхат никогда не снимает шёлковый платок с лица при посторонних. Ходят слухи, что там скрыто уродство.
Что скрывает платок? Пасть миноги? Зашитые губы? Или улыбку настолько идеальную, что человеческий мозг при её виде забывает, как отдавать команду легким дышать?
Законы о вуали: По законам древней Месопотамии (Среднеассирийские законы), носить вуаль имели право только свободные, почтенные женщины (жены и дочери).
Блудницам и рабыням носить вуаль было категорически запрещено под страхом жесточайшей казни.
2. Секрет Золотой Нити.
Когда Шамхат пришивала ногу Эрранти, она тянула золотую нить прямо из воздуха. Но в магии Изнанки ничего не берется из ниоткуда.
Чьи линии жизни она использует как швейный материал? Ходят слухи, что при каждом её стежке в реальной Москве где-то умирает от разрыва сердца случайный влюбленный юноша...
Поделится в соц.сетях
