Проклятый Магазин 4: Душа в Рассрочку
Аннотация
Меня зовут Денис, и я нашел идеальную подработку. График свободный, дресс-кода нет, платят столько, что депутаты бы обзавидовались. Нюанс всего один: рабочее место находится по ту сторону здравого смысла. И МКАДа тоже.
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбанные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Небо за окном почему-то иногда меняет цвет, некоторые клиенты так и норовят откусить тебе лицо, а физика работает по настроению. В общем, почти обычное "замкадье".
Я быстро втянулся: выучил местные Правила выживания, нашел верного напарника (у него лапки и Наглость на максималках), нарубил бабла и планировал просто наслаждаться жизнью в своей уютной ипотечной однушке.
Я стал своим среди аномалий, монстров и мутных личностей и думал, что «работа остается на работе». Я жестоко просчитался.
Изнанке понравился новый сотрудник. И теперь её долбанные Правила начали работать в моем подъезде.
Автор: Кирилл Теслёнок (Архимаг)
Цикл: Проклятый Магазин
Предыдущие книги этой серии:
Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света
Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!
Проклятый Магазин: Выжить и Заработать
Глава 2. Капуста
— Зависит от локтей, — сказал я шёпотом, потому что голос ко мне возвращаться не спешил. — Покажи, как гнутся.
Зелёный дождевик за стеклом вздохнул с таким видом, будто его попросили предъявить паспорт в родном подъезде.
— Стажёр, ну мы уже сто лет друг друга знаем, как родные.
— А этот, — я кивнул на горку пепла у порога, — минут двадцать. И тоже божился про сто лет. Локти.
Сергунька закатал рукав дождевика и согнул руку в кружевной перчатке. Локоть пошёл куда положено. Потом он для наглядности согнул вторую, покрутил кистями, присел на корточки и встал, как на утренней зарядке в пионерлагере.
— Колени тоже? Могу шею. Шея у меня, правда, хрустит, но это возраст, а не Изнанка.
— Тень.
Он отступил от двери на шаг. Тень ложилась на асфальт короткая, аккуратная. Дождевик светился, тень при этом оставалась серой и вела себя прилично, до витрины не тянулась.
— Ладони.
Белая перчатка легла на стекло. Четыре пальца, как всегда. Вторая рука легла рядом. Пять.
— Земляком не называл, спички не предлагаю, — подытожил я. — Проходишь.
— Спасибо, начальник. Может, ещё справку из поликлиники или ЗАГСа?
Я тянулся уже к засову, когда взгляд зацепился за его подошву. Не грязь и не то, что обычно бывает на подошвах у людей, которые ходят по чужим кишкам. Белая крошка, сухая, меловая.
Такой же мел, которым Марк замазывал трещины в Промтехе.
Сергунька заметил, куда я смотрю. Молча, не меняя лица, счистил крошку носком о резиновый коврик с той стороны. Ничего не сказал, и я не спросил, в чьих именно «кишках» он был.
Щелчок под прилавком.
— Лера, нет…
Поздно. «Заря» ударила второй раз, белым с фиолетовым, и я успел отвернуться. Три секунды дневного света в четыре утра, потом темнота и звон в ушах.
За стеклом никто не орал. Сергунька стоял, где стоял, только прикрыл очки ладонью, будто от солнца на пляже.
— Ну вот нафига? — сказал он своим двойным голосом, и второй голос повторил вопрос с обидой. — Второй месяц дружим, стажёр, такого хамства не припомню.
— Не я, — прошептал я.
— Я, — сказала Лера. Рука с тумблера не ушла. — Для контроля.
— Контроль, — фыркнул Сергунька. — А если б я был честным клиентом-перевёртышем? На балансе, с пропиской, с прививками? Стажёра бы оштрафовали за истребление клиентуры. Есть такая статья, между прочим. Читал в приложении к вашему договору, у меня дома копия.
— У тебя есть копия моего договора?
— У меня есть копия всего. Открывай, у меня дождевик на просвет уже.
Ещё одна лампа над окошком мигнула и погасла с тихим щелчком. Я мысленно посмотрел в глаза своей зарплате.
— Лера, каждая лампа стоит четыре тысячи. Из моих.
— Каждый сожжённый подражатель стоит одного тебя, — ответила она. — Из твоих.
Спорить с такой бухгалтерией я не стал и открыл.
Сергунька вошёл, отряхнул дождевик. В зале запахло химией, лимонным сиропом и чем-то мясным, что я старался не идентифицировать. Катана болталась у него на боку, пластиковая, с наклейкой дракона. Целая.
— Серёга! — взревела банка. — Живой! А я думал, тебя тут пожгли, как еретика!
— Толян, — Сергунька стукнул пальцем по крышке. — Кого пожгли, тот и еретик. Я лично святой. Возможно, даже мученик.
Пуговка на ящике потянула носом, две пуговицы повернулись в его сторону и снова уставились на медведя. Похлопала Мишку по спине. Тот вздохнул во сне, и решётка на окне отозвалась тихим дребезгом.
Лера отступила к стеллажу с крупами. Не от Сергуньки, я заметил. Она снова коротко посмотрела на меня, потом мимо, и покрутила кольцо на большом пальце. Тот взгляд со страхом никуда не делся, только спрятался поглубже.
Что ей рассказал подражатель, я не знал. И по Правилам знать не имел права, поэтому старательно не думал об этом. Триста пятьдесят в час за неведение, напомнил я себе. Это почти как репетиторство, только тупеть не надо.
— Слушай, — сказал я Сергуньке. — Раз ты настоящий. Мне надо признаться.
— Йоу, — он приподнял брови. — Ты женился?
— Хуже. В Чёрную Пятницу я квас пропустил.
Он снял очки. Левый глаз зелёный, правый голубой, оба совершенно трезвые.
— Пропустил или сдвинул?
— Пропустил. Скидки, очередь, у меня семь бабушек одновременно орали про проклятую гречу по акции, и одна сущность требовала кэшбэк. А потом ещё пришел Пастух и… В три тридцать три я даже к ящику не нагнулся, а когда вспомнил, было уже три сорок.
Сергунька не стал ругаться. Он вообще ничего не сказал.
Шагнул ко мне и взял мою голову обеими руками. Пальцы в кружеве, ледяные и цепкие, пахло от них спиртом, лимонным сиропом и сырым мясом. Резко повернул моё лицо к лампе над кассой.
— Не моргай.
Я не моргал. Он заглянул в один зрачок, во второй, подвигал моей головой, как продавец на рынке проверяет дыню.
— Так. Не течёт. Не двоится.
Потом отпустил, наклонился к полу и приложил ухо к моей тени. Прямо к линолеуму, туда, где от лампы моя тень ложилась под ноги. Секунд пять лежал так, скрючившись, дождевик светился у моих кроссовок.
— Кашлял в последнее время? — спросил он снизу.
— Кашлял. Простыл после побегушек в универе.
— А тень?
— Тень нет, — сказал я. — Даже когда я кашлял, она молчала. Я проверял.
Он выпрямился. Хрустнул шеей, как и обещал.
— Нормально всё. Один пропуск простительно. Два уже разговор, три, и я тебе сам квас через воронку залью. Главное, чтобы тень не кашляла. Твоя молчит, значит, ещё твоя.
— Ещё?
— Не цепляйся к словам, стажёр. Ты честно признался, что пропустил, за это тебе пять с плюсом и конфетка. — Он огляделся, будто впервые заметил, что зал маловат для его настроения. — А где мой мажор-то? Я, между прочим, за ним пришёл, а не за твоими зрачками.
Мы с Лерой переглянулись.
— Стас в подсобке, — сказал я. — Заперт.
— Буйный?
— Ничего не боится. Вообще. Вчера под машину на трамвайных путях кинулся, потому что «интересно, что будет».
— Потом в кафешке на агрессивного качка быканул, потому что «а чего», — добавила Лера.
— «Чё дрейфить, Толян, будущее это просто утро, которое ещё не наступило», — гордо добавила банка. — Он мне так сказал. А я думал, он умный, он же в универе учится.
— Он в универе учится, — сказала Лера, — Но появляется строго по настроению. И это тоже уже не пугает.
Сергунька снял перчатку и почесал нос четырьмя пальцами.
— Давайте с начала. Кто ему это устроил?
Рассказывали мы вдвоём. Я про даркнет и про то, как Стас нашёл закрытый чат «для тех, кто хочет решить проблему с одним рейвером». Лера про курьера в маске, который забирал микрофибру. Про таинственного решалу, который написал Стасу, что давно хочет Сергуньке отомстить, и для этого ему нужна любая вещь из Клуба.
— И Стас принёс ему тряпку, — закончил я. — Микрофибру, которой в «Полночи» бокалы протирали. Стащил с барной стойки.
— И нажал «Согласен» в чате, — добавила Лера. — Там был пункт про оплату услуг. Он не читал.
Секунду Сергунька смотрел на нас, потом сложился пополам.
Он ржал так, что дождевик пошёл волнами, а Мишка на ящике всхрапнул. Хлопал себя по бёдрам, сгибался, второй голос из динамика на шее хохотал с отставанием.
И получалось, будто ржут двое, но один тупее.
— Мститель?! — выдохнул он наконец. — Решала?! Из даркнета?! Господи, да Стасямбу развели, как первоклассника у игровых автоматов! Какая месть, какой Клуб! Это фишинг, пацаны. Обычные цыгане с Изнанки.
— Поясни, — сказала Лера сухо.
— Поясняю. — Он выпрямился, утёр глаза кружевом. — Никто на Изнанке не может забрать у человека страх силой. Ни демон, ни босс, никто. Правила такие. А вот если человек сам отдаёт, тут пожалуйста.
— Он не отдавал.
— Ещё как отдавал. Ему наплели про секретные услуги, дали кнопочку «Согласен», он её нажал. Дальше нужен якорь, вещь, через которую сделка проходит в материал. Тряпка из Клуба подошла идеально, потому что там всё пропитано моим следом, а мой след это пропуск куда угодно. Система посмотрела: согласие есть, якорь есть, сделка добровольная. И списала с пацана страх перед будущим одним куском. Курьер приехал и забрал.
— И куда он ушёл?
— На биржу, стажёр, куда ещё. — Сергунька зевнул. — Тряпку через трёх скупщиков уже прогнали, а чистый страх мажора за будущее толкнули оптом. Ты знаешь, сколько за концентрированный страх богатенького студента сейчас дают? У него ж там всё: и папа отключит карту, и не поступлю в магистратуру, и девчонка на тачку смотрит. Премиум-продукт.
— А меня он мог бояться? — вставил Толик. — Ну типа, что я его в темноте покусаю. Это тоже в цену вошло?
— Толян, ты у него был в лучшем случае в разделе «бытовые фобии». Копейки.
— Обидно.
Я потёр переносицу. Жабо-Бухгалтер хотел спросить, какой там курс, но я ему ответил, что вопрос прозвучит плохо.
— И что теперь делать? Он у меня в подсобке лежит, подкасты слушает, пленкой пищевой обернутый….
— Теперь ничего. — Сергунька полез под дождевик и вытащил телефон. Древний Siemens, размером с кусок мыла, весь обмотанный синей изолентой. Кнопки на нём стёрлись до пустого пластика. — Стасямба моя проблема. Сейчас позвоню, подъедут, заберут.
— Кто заберёт?
— Мои.
Он потыкал в стёртые кнопки не глядя. Гудок раздался на весь зал, потому что громкость этот телефон, видимо, умел только одну.
— Алё, Зая? — Голос у него стал деловым, тот, которым, наверное, он и правил своей мясной комнатой. — Подгоняй катафалк к магазину, знаешь какой. Заберёте нашего клининг-менеджера. Живой он, живой, не волнуйся. Просто в плёнке. Как балык.
Лера подняла бровь. Я тоже.
— Посмотрим у нас в лаборатории, можно ему хоть базовый рефлекс страха отвёрткой подкрутить. Хотя бы на уровне концепции «не суй пальцы в розетку». — Пауза. — Да без разницы, что он мажор. Он наше имуще… наш сотрудник. А мы кадрами не раскидываемся. Всё, жду.
Он спрятал телефон и посмотрел на нас невинно.
— Что?
— Имущество, — сказала Лера.
— Оговорка. У меня динамик глючит, слышала же, он половину слов сам додумывает.
— Ты сказал это без динамика.
— Значит, я глючу. Возраст.
Я хотел спросить про лабораторию, где отвёрткой подкручивают рефлексы, но поймал себя за язык. Стаса в любом случае надо было куда-то деть, а Сергунька единственный, кто хотя бы понимал, что с ним сделали.
За стеллажом с крупами что-то шевельнулось.
Фина выглянула из-за коробок с гречкой, где пряталась с того момента, как за стеклом появилось зелёное. Швабру она держала на груди обеими руками, как Пуговка своего медведя. Толстовка моя на ней висела до колен.
Постояла. Потом неуверенно, двумя пальцами, помахала Сергуньке.
Я приготовился. Мы с Лерой давно решили, что Фина сбежала именно от него. Босса-нова из его VIP-комнаты, разметка на спине, как на туше, всё складывалось так очевидно, что мы даже не спорили. Я успел подумать, что швабра сейчас пойдёт в дело и пол опять будет грязным.
Сергунька прищурился и оглядел её с головы до ног. Задержался на кепке, под которой она прятала шишки. Потом повернулся ко мне.
— Опачки… А это что за чика в твоих шмотках? Новенькая?
Я не сразу нашёл слова.
— Ну да, — прошептал я. — Стажёр.
— Ты её на баланс поставил или так, на птичьих правах пыль гоняет?
— На балансе. Ноль пять ставки.
— Молодец. А то знаю я вас, возьмут девчонку полы мыть, а потом ревизия, и оказывается, она нигде не числится, и её списывают как утиль. — Он кивнул Фине. — Привет, стажёр два. Как пол?
Она посмотрела на него внимательно, чуть наклонив голову. Ни ужаса, ни узнавания. Только лёгкая настороженность, как у собаки, к которой во двор зашёл незнакомый мужик в куртке, пахнущей чужими псами. Потом коротко кивнула на вопрос про пол и снова прижала швабру.
Лера рядом со мной медленно выдохнула. Я понял, что она тоже ждала другого.
— Ты её не знаешь? — спросила она.
— А должен? — Сергунька снова надел очки. — У вас каждую неделю новые лица, я всех не запомню. Тока Толяна запомнил, он ровный кент.
— А то! — пробулькало из банки.
— А эта… — Сергунька снова зыркнул в сторону Фины. Та робко улыбнулась в ответ и покосилась на меня, словно ожидая команды. — Симпатичная, ледяная, кепка не по погоде. Всё, что могу сказать.
Ледяная. Он ведь до неё не дотрагивался.
Я не успел спросить. Часы на Терминале показали ровно 3:00.
Пол ударил меня по подошвам. Не дрогнул, а вот прямо ударил, снизу, коротко и твёрдо. Бутылки на стеллаже пошли перезвоном, а банка с Толиком проехала по полке сантиметров десять.
— Э! — заорала банка. — Кто трясёт?!
Второй удар был длиннее. Линолеум под ногами загудел, лампа над кассой закачалась, с верхней полки посыпались пачки чипсов. Мишка на ящике втянул воздух так, что стекло в окошке покрылось паром, и Пуговка обеими руками зажала ему уши, зашептала что-то быстрое и ласковое.
Терминал мигнул. Зелёные буквы сменились красными, экран залился ими целиком.
[ВНИМАНИЕ. СЕЙСМИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ ПОД УЗЛОМ.]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ ПЕРСОНАЛУ: ЛЕЧЬ НА ПОЛ. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]
[ИСТОЧНИК: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.]
А потом из-под земли пришёл звук. Со стороны склада, из шахты подъёмника, из той глубины, где цепи звенят каждое утро. Низкий, тягучий грохот, будто там ворочалось что-то размером с дом и никак не могло улечься.
Фина уже стояла у двери коридора, швабра в руках, спокойное лицо. Лера вцепилась в кулон, и я увидел на нём иней.
Сергунька стоял посреди зала, широко расставив ноги, как на палубе. Улыбки на его серой физиономии не осталось.
— Это не я, — сказал он. Второй голос повторил с опозданием, и в этот раз никто не засмеялся.
Расширенное Досье, часть 1
[ВНИМАНИЕ!
При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.
Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.
Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда — НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.
Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.
Если ощущение взгляда пропало — значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]
Денис
Я первым делом вспомнил школьный ОБЖ.
Не Правила Терминала, не советы Директора, а именно Валентину Петровну с восьмого класса. Училка на пожелтевшем плакате показывала указкой, куда бежать при землетрясении. Дверной проём, несущая стена, подальше от стёкол и шкафов. Мозг выдал это быстрее, чем я успел удивиться, что мозг вообще ещё что-то выдаёт.
— Все от стеллажей! — заорал я, и меня, конечно, никто не услышал.
Следующий удар пришёл откуда-то сбоку. Полка с тушёнкой выплюнула банки, как игровой автомат монетки, и они покатились по линолеуму, гулко звеня. Витрина с пивом загудела, стекло в ней задребезжало, за рольставнями снаружи что-то ударило в раму так, будто в металл дул ветер из твёрдого воздуха.
— Денчик! — взвыла банка. — Лови стеклотару, я расплескаюсь!
Толик уже ехал. Трёхлитровка подпрыгнула на полке, крутанулась, и укроп внутри ушёл в штопор. Я не думал, рука сама дёрнулась вбок и поймала банку за горло у самого края. Рассол плеснул через дырки в крышке мне на предплечье.
— Ты мне в рукав налил.
— Я тебе жизнь спас, неблагодарный, — забулькал Толик. — Если бы я разбился, ты бы поскользнулся и умер в мучениях.
Я сунул банку под прилавок, в самый низ, между коробкой с зажигалками и Нижним ящиком. Там она хотя бы не улетит.
Слева что-то затрещало. Стеллаж с крупами, тот самый двухметровый, за которым пряталась Фина, качнулся от стены и пошёл на нас всей тяжестью. Гречка, рис, макароны, коробки посыпались на пол, как из порванного мешка.
Фина даже не обернулась. Просто выставила руку назад, не глядя, и стеллаж остановился, будто упёрся в бетон. Кроссовки её словно вросли в линолеум. Швабру она по-прежнему держала другой рукой, прижав к груди.
Лицо у неё оставалось таким же ровным и слегка растерянным, как у человека, который ждёт автобус.
— Хорошая девочка, — сказала Лера тихо.
Фина посмотрела на неё, потом на меня, вопросительно. Ждала оценку.
— Ты лучшая, Фина, — искренне сказал я. — Директор на тебя молиться должен. Буду ходатайствовать о премии.
Она робко улыбнулась и задвинула стеллаж на место одной ладонью, как дверцу холодильника.
Терминал за моей спиной заверещал. Экран залило красным целиком, без единой зелёной буквы, и от этого казалось, что монитор орёт. Чековый принтер щёлкнул и начал стрелять лентой. Бумага вылетала со скоростью, с какой он никогда не работал даже в Чёрную Пятницу. И края у неё чернели, будто её пропускали через горящую щель.
Я оторвал кусок. Обугленные буквы ещё дымились.
[ВНИМАНИЕ. ТЕКТОНИЧЕСКИЙ СДВИГ МЕТРИКИ.]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРИНЯТЬ ПОЗУ ЭМБРИОНА. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]
[ПРИМЕЧАНИЕ: В СЛУЧАЕ РАЗРУШЕНИЯ СТЕН ПЕРСОНАЛ ОБЯЗАН СПАСТИ КАССОВЫЙ АППАРАТ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.]
[ПРИМЕЧАНИЕ 2: КОТ ВО ВТОРУЮ.]
[ПРИМЕЧАНИЕ 3: ИНВЕНТАРЬ № 0002 СПОСОБЕН СПАСТИ СЕБЯ САМОСТОЯТЕЛЬНО.]
— Он тебя выше кота поставил, — прочитала Лера у меня через плечо.
— Он себя выше кота поставил. Меня там вообще нет.
— Значит, ты сам по себе.
— Всегда так было.
Не удивлюсь, если Котя в этот момент спал на Стасе за тремя засовами как ни в чём не бывало. Я ему завидовал.
Ленту всё ещё несло. Я хотел оторвать ещё кусок, но принтер вдруг застучал медленнее, и следующие строки уже не дымились, а просто лезли красным.
[ИСТОЧНИК УТОЧНЁН: ПОД ОБЪЕКТОМ. ГЛУБЖЕ ШАХТЫ.]
[КЛАССИФИКАЦИЯ ИСТОЧНИКА: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС ЗАПРЕЩЁН.]
[СОВЕТ КАССИРУ: НЕ ОТКРЫВАТЬ СЕТКУ ПОДЪЁМНИКА. ДАЖЕ ЕСЛИ ПОПРОСЯТ. ДАЖЕ ЕСЛИ ВЕЖЛИВО.]
— Хорошо-то как, — прошептал я. — Кто-то там может попросить вежливо.
Со склада тем временем шёл звук. Шёл он не из стен и не из пола, а откуда-то ниже, из той глубины, куда шахта подъёмника проваливалась каждое утро вместе со своими цепями. Скрежет, тяжёлый и тягучий, будто чей-то огромный циркуль ведёт ножку по бетону, царапая круг за кругом.
А под скрежетом, если прислушаться, стонали голоса. Много, далеко, на одной ноте. Так в общаге гудит вентиляция в ночь перед сессией, только там это были живые люди, а здесь я не был уверен.
Ножка циркуля дошла до конца круга, и пол снова дёрнулся.
— Поза эмбриона, — сказал я громче, чем мог. — Всем. Терминал не шутит.
Сергунька даже не повернулся.
Он стоял посреди зала, широко расставив ноги, и покачивался вместе с полом легко, будто под ним была не Москва, а палуба корабля, на котором он родился. Из кармана дождевика выудил сигарету, не зажёг, просто вставил в зубы и начал разминать.
— Сергей, отойди от стеллажей.
— Стажёр, если эта штука решит уронить на меня стеллаж, она уронит его в любой точке зала. Не суетись.
— Валентина Петровна из восьмого класса с тобой не согласна.
— Валентина Петровна из восьмого класса никогда не спускалась в коллектор под Веретейским тупиком. Я спускался. Там стеллажи это меньшая проблема.
Лера села на пол сама, спиной к глухой части прилавка, там, где нет полок. Не по совету ОБЖ, скорее чтобы не упасть. Кулон она держала в кулаке, и по пальцам у неё ползли белые нитки инея.
— Холодно, — сказала она. — Как в метро тогда. Только шире.
Мишка заворочался.
Я услышал это раньше, чем увидел. Дыхание, которое всю ночь шло ровно и тяжело, вдруг сбилось, и стекло в окошке заволокло паром на два пальца. Ящик под Пуговкой заскрипел, не от тряски, а от того, что плюшевая туша на нём начала шевелиться.
Один шов на боку медведя разошёлся с сухим звуком, и я увидел под ним что-то серое. Мутное и влажное.
Оно… кажется, оно моргнуло.
— Пуговка, — сказал я очень спокойно, как разговаривают с ребёнком, который стоит рядом с плитой.
— Я знаю, дядя кассир.
Девочка уже гладила обеими ладонями от макушки к спине. Пуговицы на её лице повернулись вниз, к медведю, белая и зелёная, обе. Стальная полоса зубов не двигалась, зато губы шептали, быстро и монотонно:
— Спи-спи-спи, баю-бай, это трамвай, это просто поехал трамвай, ты помнишь трамвай, он костьми громыхает, и тётя кондуктор пылает, баю-бай…
Она вытащила из кармашка платья гематоген. Последний, из моего запаса, кажется. Отломила уголок и положила медведю прямо в разошедшийся шов, туда, где хлюпало серое с зубами.
Серое закрылось. Медведь всхлипнул, вздохнул, и пар на стекле стал ровнее.
— Он не любит, когда дом трясут, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Один раз дом уже трясли. Тогда всё горело. Он думает, опять.
— Не опять, — прошептал я. — Это внизу. К нам не дойдёт.
Я не был в этом уверен ни на грамм, но Валентина Петровна учила, что паникёров при эвакуации отсекают первыми.
— Дошло бы уже, — подтвердил Сергунька, не оборачиваясь. — Если б оно хотело сюда, оно бы не скребло. Оно бы уже стучало.
— Утешил.
— За утешения деньги берут. Я бесплатно.
Толик под прилавком подал голос, глухо, из-под коробок:
— Серёга, а это не Костян с теплотрассы? Он после аварии на трубах любил долбить. Молотком, ночью, так что весь дом трясло.
— Толян, Костян с теплотрассы весил девяносто кило. А это весит примерно как наш район.
— Костян тоже разожрался под конец, — не сдавался Толик.
Скрежет внизу оборвался. Пол ещё дрожал, мелко, но круги под нами больше никто не чертил. Голоса тоже стихли не сразу, они уходили постепенно, как отъезжающая электричка, и последний из них держал ноту дольше остальных.
Тишина после этого стояла густая. Гудел холодильник, капало с козырька за дверью, дышал Мишка.
Я разжал пальцы. Оказалось, всё это время я держал ручку-мультитул за стилус, как нож, хотя ткнуть ею во что-то весом с район было бы жестом скорее символическим.
— Что это было? — спросила Лера с пола.
Сергунька подошёл к двери и приложился глазом к щели в рольставне. Долго смотрел в туман, покачивая сигарету во рту. Потом хмыкнул, и в хмыке не было ничего весёлого.
— Ого, — сказал он. — Дедуля-то с кафедры не просто огрызнулся.
— Профессор? — Лера поднялась одним движением.
— Он. Ему бабы из Вавилона дверь ногой открыли… да вы с Денчиком и сами в курсе, — Он покосился на меня. — Так вот, дедуля показал, что не терпила. Советская закваска, все дела. Выждал и, полагаю, выкатил им доску с пересдачей прямо в гостиную.
— Переведи, — попросил я.
— Чувствуешь, как фундамент вело? Это он координаты особняка пересчитывает. Сидит у себя в подвале с мелом и линейкой и пытается вычесть дом из кадастра к чёртовой матери. Чтобы по бумагам его не было. Чтобы вообще не было.
— Дом нельзя вычесть.
— Дом нельзя, а адрес можно.
Меловая крошка на его подошве всплыла у меня в памяти сама, и я снова не спросил.
Сергунька разминал сигарету и глядел в туман с тем самым выражением, с каким мясник смотрит через прилавок на две туши. Ещё живые, которые пока грызут друг друга на поляне.
— Зима в Чернопрудово будет жаркой, ребятки, — сказал он. — Вавилонские шлюхи привыкли брать нахрапом, у них тысячи лет так получалось. А старик на этом болоте сидит с советских времён, и у него под бетоном такое зарыто, что им подавиться раз плюнуть. Метро наше с той заварушки под вузом пять раз перекладывали.
— И что нам делать? — спросила Лера.
— Вам? — Он обернулся. Очки съехали, и в глазах, зелёном и голубом, отражался красный свет Терминала, ровный и холодный, как неон на пустой улице. — Вам ничего. Торговать. Мыть полы. Пить квас в три тридцать три и следить, чтобы тень не кашляла.
— А тебе? — не выдержал я.
Он выплюнул сигарету в ладонь и спрятал обратно в карман, целиком, не пропадать же.
— Пусть грызутся. Если повезёт, они раскроят друг другу черепушки до самой кости и лягут прямо тут, на этой поляне. А когда все истекут и не смогут даже пальцем шевельнуть… — Он улыбнулся, и улыбка эта не касалась ничего выше рта. — Мы зачистим этот район разом. Весь. До самого дна.
Никто ничего не ответил. Мишка вздохнул во сне, Пуговка гладила его и шептала про трамвай.
Толик под прилавком заворочался и стукнул стеклом о коробку.
— Серёг, — позвал он снизу, — а Костян в этой зачистке проходит по какой категории? Он всё-таки свой, с теплотрассы.
Первым в себя пришли холодильники. Они загудели так же, как до тряски, ровно и басовито. И от этого звука хотелось поверить, что мир вернулся на место.
Вторым пришёл в себя я. Оторвал остатки ленты от принтера, скомкал обугленную бумагу в карман жилетки и начал считать убытки глазами. Тушёнка на полу, гречка на полу, макароны там же. Две лампы над окошком. Одна прожжённая чековая лента.
— На сколько? — спросила Лера, вставая.
— На тысячу восемьсот, если банки не помяты. Если помяты, спишут как порчу, и это уже из моих.
— Ты землетрясение в рублях считаешь?
— Я всё в рублях считаю.
— А чего не в долларах? — встрял Сергунька.
— В долларах куда страшнее, — признался я. — Особенно с учетом актуальных курсов…
Фина уже подбирала банки. Делала она это методично, по одной. Вытирала каждую рукавом моей толстовки и ставила на полку этикеткой вперёд.
Пуговка на ящике всё ещё гладила медведя, но шёпот про трамвай стал тише, и пар на стекле почти сошёл.
Сергунька стоял, где стоял, и щёлкал суставами пальцев, будто разминался перед чем-то.
— Слушай, — сказал я ему. — Раз уж про квас. Я тебе говорил, что не мёрзну.
— Говорил. Раз восемь.
— Не восемь. Два, а то и меньше. Но есть ещё одно, про которое не говорил. У меня всё заживает.
Он повернул голову.
— Всё?
— Всё, что царапается. Порезался о крышку консервной, к утру только полоска розовая осталась. Ноготь оторвал на складе, через два дня новый. Раньше у меня заусенцы месяц гноились, я в общаге антибиотики на них тратил.
— Затылок, — сказала Лера.
Мы посмотрели на неё.
— У него на затылке была практически рана открытая, — объяснила она Сергуньке. — Ему гопники шваброй заехали. А сейчас там уже рубец. Как будто месяца три-четыре прошло.
Сергунька кивнул, как врач на обходе, который услышал ожидаемое.
— Нормально. Всё в рамках. Не мёрзнешь, заживаешь, тень молчит. Это ранняя стадия, стажёр, и идёт она у тебя ровно. Прям учебник. Я таких, как ты, за всю жизнь видел двоих. И оба спились раньше, чем дошло до пользы.
— Утешаешь по-своему?
— Констатирую. У тебя предрасположенность. Не к квасу, к сопротивлению. Изнанка тебя пробует, а ты не жуёшься.
Лера скрестила руки на груди.
— Без обид, но с медицинской точки зрения это называется мутацией. Быстрая регенерация, изменение терморегуляции, реакция на конкретный препарат. Иммунитет, говоришь? Скорее переписанный организм.
— Никаких мутаций, — сказал Сергунька так спокойно, будто отвечал на этот вопрос уже лет сто. — Здесь только митридатизм, барышня. Человек привыкает к яду, и яд на него действует слабее. Всё.
— Яд из бутылки в Нижнем ящике?
— Яд вокруг. — Он обвёл рукой зал, окошко, туман за ним. — Изнанка не в подвале сидит, знаешь ли, она в воздухе. Разлита, как радиация после Чернобыля, только Чернобыль был всегда. Она давит на людей с рождения, потихоньку, через болезни, через несчастья. Через то, что у женщины уже в тридцать лет спина отказала, а у мужика в сорок сердце. Мы все ею отравлены. Весь мир, кто больше, кто меньше.
— И квас…
— Квас это прививка. Концентрат той же дряни, только чистый и в дозах. Печень учится, кровь учится, и через год ты замечаешь, что тебя перестало плющить то, что плющит остальных. Не потому что ты стал другим, а потому что с тебя сняли груз, который ты таскал с роддома.
В голове у меня что-то сдвинулось, будто банка на полке нашла свой паз.
— То есть чем больше я пью, — сказал я медленно, — тем сильнее становлюсь… не знаю, как сказать. Настоящим человеком? Таким, каким я был бы без этой гадости в воздухе?
Сергунька снял очки и посмотрел на меня с уважением, какое я у него видел только когда он пробовал рассол из-под Толика.
— Одна из самых популярных теорий, стажёр. Ты до неё за две минуты дошёл, а некоторые всю жизнь идут и в Тибет уезжают.
Лера оглядела его с ног до головы. Медленно, с той самой холодной внимательностью, которой она в универе смотрела на тех, кто садился к ней слишком близко.
— Без обид, — повторила она, — но ты не очень похож на настоящего человека. Кожа серая, как цемент. Про свою печень ты сам говорил, что она уже другому биологическому виду принадлежит.
— Я говорил, что она размером с другой вид. Это разное.
— Не говорил ты такого, — заметил я.
— Я уже не помню, как я говорил. Да и не суть, — Он надел очки обратно. — А откуда нам вообще знать, как должен выглядеть настоящий человек? Кто его видел? Ты? Я?
— Есть же нормы. Антропология там…
— Антропология изучает отравленных. Все скелеты, которые она копает, это скелеты людей, дышавших Изнанкой с первого крика. — Он прислонился к прилавку. — Вот в Библии, например, Адам. По текстам он и ростом был заметно выше, и жил чёрт знает сколько, и с зверями разговаривал. Источник, конечно, не самый исторически надежный, там дальше про кита и Иону, но мысль есть. Что если потомки измельчали не от греха, а от того, что кваса мало пили?
— Ты сейчас Библию под свою теорию подгоняешь, еретик, — фыркнула Лера.
— А под что её ещё подгонять? Она для этого и написана. — Он ухмыльнулся. — А может, Настоящий Человек без Изнанки это вообще такая жуть, что от него Великие по норам разбегутся. И вся эта дрянь в воздухе не наказание, а намордник. Чтобы люди не вспомнили, какие мы настоящие. А?
За стеллажом клацнуло.
Мы обернулись. Фина стояла с банкой тушёнки в руках, оскалила зубы, свела брови и щёлкнула челюстью в нашу сторону. Получилось не страшно, а как у щенка, который учится рычать по мультикам.
Кажется, Фина хотела изобразить Настоящего Человека, наводящего ужас на всю Изнанку.
Пуговка на ящике хихикнула. Стальная полоса у неё во рту блеснула, и это вышло гораздо страшнее, чем всё, что показала Фина.
— Спасибо, стажёр два, — сказал Сергунька. — Наглядно.
Фина кивнула и поставила тушёнку на полку этикеткой вперёд.
— Раз уж ты тут, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Посмотри её. Как специалист.
Лера бросила на меня короткий взгляд, но промолчала.
— Специалист по чему?
— По тому, что с ней сделали.
Сергунька пожал плечами и подошёл к Фине. Та посмотрела на меня, я кивнул. Она опустила руки и застыла, как в очереди у терапевта.
— Кепку сними.
Фина стянула кепку. Две шишки над линией волос блеснули чёрным. Гладкие, ровные, будто отполированные.
Он потрогал их пальцами, сняв перчатки. Постучал ногтем. Провёл по коже вокруг, там, где кость переходила в тело.
— Швов нет, — сказал он. — Совсем. Даже под кожей. Растёт как своё.
Потом оттянул ей веко, посмотрел в глаз, во второй. Заглянул в ухо, в другое. Попросил открыть рот и долго разглядывал зубы и язык.
Улыбка сходила с его лица постепенно, как вода из ванны. Сначала перестали шевелиться губы, потом ушло что-то из глаз. Когда он отпустил её челюсть, лицо у него было таким, каким я его ещё не видел. Сосредоточенным и совсем не весёлым.
— Спину, — сказала Лера тихо.
Я подошёл к Фине и показал жестом: повернись. Она повернулась. Ещё жест: подними. Она подняла толстовку до лопаток без всякого смущения, потому что смущения у неё не было в комплекте.
Линии на спине лежали ровно, как всегда. Тонкие, от затылка вдоль позвоночника и по лопаткам вбок, с пометками на пересечениях. Разметка на туше в цеху перед разделкой.
Сергунька смотрел секунд десять.
А потом сел на пол.
Не опустился, не присел, просто сел, где стоял, прямо на рассыпанную гречку, в светящемся дождевике, вытянув ноги. Полез в карман, достал ту самую сигарету, которую мусолил в губах, а потом спрятал. Зажигалка щёлкнула.
— Эй, — сказал я. — На территории Магазина нельзя.
Он затянулся и выпустил дым в потолок.
Терминал за моей спиной звякнул. Зелёная строка легла поверх остатков красного.
[ГОСТЬ «РЕЙВЕР» НАРУШАЕТ САНИТАРНЫЕ НОРМЫ. ШТРАФ 2 000 ₽. СПИСАТЬ С ГОСТЯ / С КАССИРА?]
— С гостя, — прошептал я. — Быстро, пока не передумал.
— Пусть списывает, — сказал Сергунька, не глядя. — Хоть пять. Мне надо.
[СПИСАНО. ГОСТЬ БЛАГОДАРИТ ЗА ПОНИМАНИЕ. КАССИР НЕ БЛАГОДАРИТ.]
Лера присела перед ним на корточки. Кулон у неё висел спокойно, без инея.
— Что за дела? Ты её узнал?
Он затянулся ещё раз. Второй голос из динамика подхватил дым с опозданием, и получился двойной выдох.
— Не просто узнал.
— Это делали в твоём Клубе, — сказал я. Не вопрос, я был в этом уверен. — В той вип-комнате. С музыкой.
— Хуже, стажёр. — Он снял очки и повертел их в пальцах. — По стилю это моя работа. Мой почерк, вот эти углы на разметке, вот этот шов у корня. Я такое делаю. Больше никто в Москве… во всей России и Европе так с Правилами не работает, я уверен на сто. У меня свой стиль.
— И?
— И я этого не помню.
Тишина. Даже холодильник, кажется, притих.
— Вообще, — продолжил он тем же ровным голосом. — Ни девицу эту, ни как её брал, ни как ей Правила вшивал. Ни одного дня. У меня память, как у слона, стажёр, я тебе могу рассказать, что ты пробивал по кассе в четвёртый мой визит. А тут дыра. Аккуратная такая, как вырезали. Во прикол, а?
Фина опустила толстовку и повернулась к нам. Посмотрела на сидящего Сергуньку, наклонила голову, как зависший компьютер.
— Кажется, — сказал он ей, а не нам, — ты не просто сама всё забыла. Но и меня каким-то образом заставила забыть про себя. Ну если, конечно, у меня кукуха не уехала окончательно…
Лера крутила кольцо на большом пальце. Быстро, туда-сюда.
— Не только сама забыла, но и других людей забыть заставила? Выглядит как воздействие Глобального Правила, — сказала она. — Может быть по этой причине Пастух за ней и гонялся.
Я подобрался. Термины у неё в блокноте лежали, как у меня цены в голове, и каждый новый обычно стоил дорого.
— Глобальное Правило? Это ещё что за зверь?
— Есть Правила местные, — ответила Лера, не глядя на меня. — «Не бери спички правой» и так далее. Они действуют здесь, на пятачке, на конкретную тварь. А есть те, что действуют на весь мир разом. На всех. С самой седой Древности. Ты их не замечаешь, потому что ты внутри них с рождения, как рыба в воде.
— Пример.
— Когнитивная слепота. Глобальное. Все ему подчиняются, поэтому Пуговка так удивляет тебя, а бабушкам у подъезда нормально, сколько бы зубов у девочки во рту не было.
Пуговка на ящике вежливо кивнула, будто её представили.
— И память, — сказал Сергунька с пола. — Есть версия, что «человек помнит то, что с ним было» это тоже Глобальное. Мы считаем это природой, а это Правило. И если кто-то или что-то смогло его на одном человеке локально отключить…
— То этот человек выпадает у всех, — закончила Лера, глянув на Фину. — Не только у неё самой.
— Но она помнит Влада, — сказал я. — На имя реагирует.
— Значит, отключили не всё. Или не до конца. Или Влад сам был вне Правила, когда с ней возился. — Сергунька затушил окурок о подошву и убрал в карман. — Её надо обследовать нормально. Кровь на изнаночные маркеры, срез с шишки, если даст, снимок черепа. У меня есть знакомый рентгенолог, он вопросов не задаёт, потому что у него самого три глаза, и третий он от жены прячет.
— Больница?
— Медосмотр, стажёр. Она у тебя на балансе, ей положен. Оформи как производственную необходимость, Директор оплатит.
Мысль о том, что Директор что-то оплатит, меня почти примирила с действительностью. Впрочем, я в это слабо верил. Наверняка, придумает, как отмазаться, клятый капиталист.
Сергунька не вставал. Сидел и смотрел на Фину снизу вверх, и по лицу его было видно, что он думает, причём напряжённо. Пальцы на четырёхпалой руке шевелились, будто перебирали что-то невидимое.
— О чём думаешь? — спросил я.
— Хочу кое-что проверить.
— Что именно?
— Если это моя работа, я знаю, как она собрана. Если прокнет, значит, это точно я, и мы хотя бы знаем, с чем имеем дело.
— Э-э-э… что именно прокнет?
Он не ответил. Поднялся на ноги легко, отряхнул гречку с дождевика и встал напротив Фины на расстоянии вытянутой руки. Лера напряглась рядом со мной, я увидел, как она перенесла вес на ботинки.
— Сергей…
— Капуста! — сказал он громко и отчётливо.
Глаза Фины вспыхнули.
Голубое ушло из них за одно мгновение, как выключили. Вместо него по радужке разлилось жёлтое, яркое, без зрачка, ровное, как лампа. Плечи у неё поднялись, руки с расслабленных стали каменными. Я услышал, как под толстовкой у неё хрустнуло что-то в спине.
Шишки на голове заискрили. Мелкие белые искры сыпались с них, как с точильного камня, и вверх из чёрной кости потянулись линии. Тонкие, светящиеся, они росли и вокруг каждой проступали кольца, одно за другим, сужаясь к кончикам. Через секунду над головой у Фины стояли два рога из света и колец, ровные, как чертёж.
— О! — сказал Сергунька радостно. — Работает!
Именно в этот момент и грянуло.
Лицо Фины, нашей няши-стесняши Фины, перекосило от ярости. Чистой, без причины, той, что бывает у зверя, которому наступили на хвост во сне. Она сорвалась с места так, что в воздухе раздался хлопок, и я даже не успел моргнуть.
Кулак вошёл Сергуньке в лицо с звуком, с каким мешок муки падает с грузовика. Дождевик мелькнул зелёным через весь зал, стеллаж с чипсами взорвался пакетами. Сергунька, выбив дверь и пролетев через весь коридор, впечатался в стену возле двери подсобки. Туда, где облупилась голубая краска.
Штукатурка посыпалась. Он сполз по стене и остался сидеть.
— Денчик, — отозвалась банка из-под прилавка, — а чё там грохнуло? Мне не видно!
Поделится в соц.сетях
