Песок Гарамантиды
Аннотация
Марк из Субуры, бывший пекарь, ставший папским легатом, отправляется в путь, какого Рим ещё не знал. Через Карфаген и Лептис Магна, за край обжитого мира, туда, где начинаются Великие пески. Впереди — царство гарамантов и путь через пустыню, который может подарить ему сенаторский титул или стоить жизни.
Но пока он идёт сквозь зной и безмолвие, империя за его спиной начинает шататься. В Равенне зреет раздор между императором Гонорием и его сестрой, в Риме — своя борьба за власть и хлеб. Каждый ведёт собственную игру.
Автор: Чайка Дмитрий
Цикл: Пекарь
Предыдущие книги этой серии:
Патримоний святого Петра
Горький хлеб
Человек из Субуры
Сын пекаря
Но пока он идёт сквозь зной и безмолвие, империя за его спиной начинает шататься. В Равенне зреет раздор между императором Гонорием и его сестрой, в Риме — своя борьба за власть и хлеб. Каждый ведёт собственную игру.
Автор: Чайка Дмитрий
Цикл: Пекарь
Предыдущие книги этой серии:
Патримоний святого Петра
Горький хлеб
Человек из Субуры
Сын пекаря
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
За пятнадцать дней до мартовских календ, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый раз. (15 февраля 422 года н. э.)
На Палатине сегодня не протолкнуться. У пещеры Луперкал, той самой, где, по преданию, волчица нашла Ромула с Ремом, уже принесли в жертву козла и собаку. Знатные юноши из коллегий Фабианов и Квинктилиев, голые, если не считать ремней из свежесодранной козьей шкуры, мазали лбы кровью жертвенного ножа, а после стирали её шерстью, вымоченной в молоке. Они громко смеялись, ведь Луперкалии — это радость. Этот праздник несет урожай, плодородие и очищение.
— Дорогу! Дорогу луперкам! — орал какой-то толстяк, расчищая путь локтями.
Из пещеры выбежала ватага молодых сенаторов, размахивающих февруальными плётками (1). Толпа взревела и подалась вперёд. Женщины выстраивались вдоль их пути и подставляли под удары ладони и плечи. Молодые, старые, рабыни, свободные, всё равно. Кто-то принимал удар с визгом, кто-то с достоинством, а кто и хохоча в голос.
— Меня!
— Меня!
— Меня ударь! Легких родов хочу!
Громче всех визжала Фауста, с помощью Марка, Прима и его братьев вылезшая в первый ряд. Ее окружили плотным кольцом. Не приведи бог, ударят или толкнут. Фауста забеременела сразу же, ей к лету рожать. Девчонка, которой шел пятнадцатый год, кричала, поминутно крестилась и жадно тянула руки, мечтая получить удар ремня из теплой, еще пахнувшей кровью козлиной шкуры.
— Меня, господин, меня!
Она так горячо умоляла, что голый юноша с изысканной прической хлестнул ее плеткой. Перемазанные кровью жрецы-луперки бежали через людское море, хохоча и рассыпая удары налево и направо. Они обегут Палатин и вернутся к пещере. Так делали со времен Ромула, именно поэтому Рим и стоит неколебимо. Ни один, даже самый набожный император не смел запретить любимый народом праздник. Да и папы на этом не настаивали. Поклонение идолам есть? Нет. Значит, и беспокоиться не о чем. Это всего лишь еще одно зрелище, вроде театра. Голоса особенно набожных христиан тонули в воплях разгоряченной толпы. Власти не спешили. Не приведи бог после запрета Луперкалий случится неурожай. Да разъяренные люди разорвут их голыми руками.
Марк с Примом вытащили счастливую Фаусту из толпы и повели домой. Лицо юной женщины сияло счастьем. Теперь-то она родит легко, не как Лета, которая пролежала две недели, произведя на свет юного Тита.
— Марк, — толкнула она брата. — А ты зачем велел сестре лежать и лед держать на животе? Лед ведь немыслимых денег стоит. А ей его каждый день привозили. Правда, зачем?
— Она чуть кровью в родах не истекла, — нахмурился Марк. — Если бы встала, кровотечение открылось. Лед заставляет матку сжиматься, и кровь останавливается.
— Да ты откуда знаешь такое? — ахнула Фауста, уставясь на брата изумленным взглядом. — Тебе ученый лекарь сказал, да?
— Лекарь, — подтвердил Марк. — Самый ученый, из Александрии.
Звонкий голос колокола Латеранской базилики остановил толпу. Войлочные колпаки слетели с голов, и люди начали истово крестить лбы, бормоча молитвы. Веселому Латерану вторил густой бас святого Климента. Это второй колокол, отлитый в мастерской Марка, и теперь папа всерьез раздумывался о постройке колокольни. Сейчас колокола висят у дверей на деревянной перекладине.
— На службу надо сходить, милая.
Прим потянул перемазанную в козлиной крови Фаусту к церкви. Он специально отпросился сегодня, чтобы жена получила благословение луперков. Отец Исидор отнесся с пониманием. Многие пресвитеры Луперкалии осуждают, но ведь все бабы легких родов хотят. Удар февральского ремня для этого — самое верное дело.
Марк попрощался с сестрой и зятем и пошел на службу. Бывший куратор Афраний, а ныне диспенсатор вспомоществования бедным повел дела железной рукой. А Марк… Марк получил невнятное звание папского легата. Он теперь посланник, облекаемый ровно той властью, что требовалось для какого-нибудь дела. У него есть мандат с печатью епископа, и с ним он почти неуязвим. Марк не в обиде на невысокий чин, и на то у него имелось целых две причины. Первая: по весне все равно плыть в Африку. И вторая: ему как платили три дюжины золотых в год, так и платят. И устройство новых монастырей тоже оставили на нем, как и все виллы Лация, которые он обихаживал одну за другой. Где менял управляющих, где пугал, а где, если тот был толков, но жаден, попросту покупал.
Марк быстрым шагом дошел до Спуска Скаура, но остановился в задумчивости и пошел в противоположном направлении. Ему на Марсово поле. Там, у портика Октавии — самый большой «хлебный дом». И самый проблемный. Многолетние злоупотребления не вывести указом епископа. Десятки нотариев и весовщиков-менсоров кормились с должностей поколениями. Они не собирались сдавать позиции, устраивая саботаж и распуская сплетни. Система анноны работает столетия, и других нотариев и менсоров в Риме попросту нет. Потому-то и не гнали всех поганой метлой, обходясь пока что контролем и точечным вразумлением.
Марк протолкался через злобно орущую толпу. Здесь уже забыли о празднике. Униженные люди стояли в очереди к надутому спесью нотарию, рядом с которым скучал посланник районной диаконии.
— Тессера недействительна, — заявил нотарий, сверяясь с толстой книгой.
— Да как недействительна? — в голос завыл крепкий мужик с натруженными руками. Его хитон в разноцветных пятнах. Красильщик, видимо. — Я всегда был в списке!
— Да, ты был в списке, — не стал спорить нотарий и повернул голову в сторону клевавшего носом дьякона. Тот вышел из дремы, взглянул в книгу и заявил:
— Да, недействительна твоя тессера. Ты где ее взял? Купил? Мы подняли старые таблицы. Не было там тебя. Иди к магистру своего вика и к дьякону титула. Эти люди проверят твою семью. Если скажут, что у тебя работы нет или детей уж очень много, то попадешь в список диаконии. Там будешь марциану и хлеб получать.
— Так он же мне эту тессеру и продал! — завопил красильщик, тыча в нотария.
— А ну, вон пошел, негодяй! — заорал в ответ писец анноны. — Не то в суд тебя отведу. Там свои слова повторишь! Я с тебя за урон чести такой штраф потребую, что не обрадуешься!
Красильщик ушел, поливая бранью все власти, какие только есть на свете, а на его место встал тощий старик с трясущимися руками.
— Проходи на выдачу, — почти не глядя, сказал нотарий, и тот побрел получать свой паек, стуча посохом.
Люди пошли один за другим. Они плакали, кланялись, умоляли…
— Вдова? На выдачу!
— Семеро детей! Есть в списке. Дьякон ходатайствовал. Иди получай.
— Недействительна! К своему дьякону иди. Так ты эллин? К причастию не ходишь? Тогда проваливай. Не положено.
Марк, закусив губу, смотрел, как на его глазах ломаются людские судьбы. В Риме есть бездельники, но их немного. Чаще паек получали простые работяги, для которых он был немалым подспорьем. Немного оказалось и тех, кому этот хлеб погоды не делал. Они поворчали, да и махнули рукой. Даже Зоя, которая кормилась с тессеры, украденной у мертвой старухи, вылетела из списка. Как ни голосила она, как ни просили за мать сыновья, Марк открестился от всего. Сказал, что больше не распоряжается выдачей хлеба. А ведь просители шли день и ночь. Их разбрасывал Секунд, посылая кого в диаконию, а кого и лесом. Марк бы так не смог.
— Ну, Афраний, ну помог, — бормотал Марк, глядя, как иной отец семейства уходит прочь несолоно хлебавши. — Ведь даже от такой сволочи, как ты, польза есть. Я бы уже в петлю полез, хоть и сам все это затеял.
Гомонящие толпы народа напоминали катящихся по улицам ежей. Что ни слово — нож острый, что ни взгляд — гуннская стрела. Злы люди. Осаждают приходы и магистров своих кварталов. Они просили хлеба… хлеба… хлеба…
Марк вздохнул и пошел в коллегию. Там сегодня ежемесячный пир мастеров. Его туда позвали. Ведь как никак, он по роду своему пекарь, да и важные вопросы у совета к нему имелись.
— Здравствуйте, почтенные!
Марк обошел всех и обнял. Поцеловал отца и Курция, свекра Леты, коротко поклонился магистру Либерию. Тот вышел из-за стола и тоже расцеловал его. Любят тут Марка. Потому как нужен.
— С глазу на глаз, — шепнул Марк, и магистр понятливо закрыл глаза.
Когда мастера разошлись, Марк достал из сумы стеклянную флягу и налил в два кубка на палец. Либерий одобрительно пошевелил носом и бросил в себя непривычно крепкое пойло.
— Ох, хорошо-о, — просипел он. — Огнем горит, а потом хорошо.
— Чего звал, почтенный? — сказал Марк, выпив свое.
— Сколько тессер в этом году забрать думаете? — прямо спросил Либерий.
— Тысяч пять, — признался Марк. — Больше не выйдет пока. Как бы мятеж не начался. Из них три тысячи — это тессеры самой епархии. Их завещали и как приношение отдавали в церкви. Зато новой больше ни одной не дадим. И по наследству они не перейдут. Помер, значит, помер.
— Это еще ничего, — побарабанил пальцами Либерий. — А что дальше будет? Мастера боятся без работы остаться. А ну как побегут людишки из Рима?
— А чего боятся? — задорно подмигнул Марк. — Можно будет их из коллегии отпустить, раз не нужны. Они же у тебя бегут, стонут, что повинности непомерные. Вот и пусть бросают проклятое ремесло, если не нравится.
— Да что-то мало кто хочет бросать, — хмыкнул вдруг Либерий. — Плачут, стонут, но идти делать гарум никто не спешит. И в красильню не рвутся, и в фуллонику, чтобы в моче по колено стоять, не рвутся тоже. И даже в деревню ехать не желают. Представь, какое чудо.
— Думаю, это неизбежно, почтенный, — признался Марк. — Кто без раздач жить не сможет, или подохнет, или в разбой ударится, или из города уйдет. Дияконии малую часть кормить будут. Только тех, кто трудиться не может, или у кого уж очень детей много.
— Ты же понимаешь, Марк, — вздохнул Либерий, — что люди вокруг не слепы и не глухи. Они все видят. Если десятая часть народу из Города уйдет, то и десятая часть пекарей уйдет тоже. А куда? Или разоряться нам? Закон не велит печи тушить. Мы к анноне приписаны.
— Я услышал тебя, почтенный, — сказал Марк. — Мы будем думать, как поступить. Не забывай, у нас монастыри есть. Пока народ из Рима не спешит бежать. Его даже больше становится. Из одной Испании несколько тысяч пришло.
— Куда дели? — заинтересовался Либерий.
— Часть к диякониям приписали, — вздохнул Марк. — Селян выслали в имения церкви. Малую часть на работу пристроили. Но ее с каждым днем все меньше становится.
— Зато разбойников все больше, — хмуро закончил Либерий. — Ладно, будем смотреть, как оно повернется. Я же сам понимаю, что у императора таких денег нет. Война ведь с вандалами на носу. У меня вот еще какой вопрос, Марк. Надо бы весовщиков проучить. Ну совсем жизни нет…
— Проще простого! — расплылся в улыбке Марк. — Я готов, почтенный магистр. Столько лет этого часа ждал.
***
Когда коту нечего делать, он наводит красоту. Марк, лишенный части обязанностей, поскучал немного, да и создал в папском дворце почетный караул. И теперь его смена, поставленная мимами как небольшое театральное представление, привлекала огромное количество зевак. Ничего особенного. Просто два легионера в пластинчатом доспехе времен Траяна, печатая шаг, исполняли несколько па, меняя своих товарищей у дверей. Для Рима, где строевого шага не знали, а многие солдаты вообще не умели воевать в доспехе (2), зрелище выглядело абсолютно сюрреалистичным. Фигуры легионеров были вполне узнаваемы. Барельефов с ними по всему Риму все еще предостаточно.
Делать такой доспех уже не умели, и Марк кинул клич по всему Риму, пообещав награду. Через неделю ему принесли семейную реликвию двухсотлетней давности, изъеденную ржавчиной, и по ней кузнецы склепали новый образец. Повозились со стальными пластинами и сложной системой ремней, но вскоре старинную конструкцию освоили. Лорику отполировали до сияющего блеска и представили папе. Старичок расчувствовался и дозволил. Оказывается, ему было свойственно некоторое тщеславие. Так у дворца появились две сияющие статуи с копьями, в шлемах, украшенных пышными плюмажами. На ногах — чеканные поножи, на правом боку — гладиус, на левом — нож пугио. Все колюще-режущее великолепие висело на настоящем поясе сingulum militare, прикрывающем пах кокетливым кожаным фартуком с железными заклепками.
Для полноты картины Марк заказал калиги с набойками. Металлический лязг строевого шага вгонял в оторопь непривычных к подобному римлян. Воины императора, шатающиеся в городе, выглядели на фоне этих красавцев убогими оборванцами. Смену проводили каждые два часа, иначе выстоять в торжественной неподвижности караул не мог. До ветра хотел.
В Риме началась ностальгия по старым временам. Языческие семьи сенаторов испытали припадок патриотизма, ведь теперь любой мальчишка был искренне уверен, что во времена Траяна только такие солдаты и были. Кто не верил, мог сходить на одноименный форум и там посмотреть. Они же на колонне изображены.
Марк дождался, когда толпа рассосется, и пошел во дворец. Кивнул караульным и повернул в самый дальний угол, где сидело новое подразделение, созданное им за зиму. Ему дозволили и это. Слишком многое поставлено на кон.
— Здоров!
Марк обнял Галла, взлетевшего из отбросов в немыслимую высь. Латеранская стража невелика. Всего-то три десятка человек. Три отделения-контубернии, три десятника-декана и примикирий-командующий. Это Галл и есть.
— Как парни? — спросил Марк.
— Гоняем, — оскалился Галл. — Мы с братьями их биться учим, а Спурий — правильному строю. Ох и хорошо ты с этими доспехами придумал, старший. У меня от желающих отбоя нет. Уже и денег предлагают, и сестер в постель, и даже жен. Только бы в стражу попасть.
— Не вздумай никого со стороны взять, — напрягся Марк.
— Обижаешь, — Галл и впрямь обиделся. — Только свои, из Субуры. Сегодня контуберния Ахилла у ворот. Да! Плащи пошили.
— На завтра первое дело есть, — скомандовал Марк. — Надо весовщиков за вымя взять. Делай все, как договаривались.
***
Что главное в работе Латеранской стражи? Плащ. Плащи ее воинов черные, как ночь, с белым крестом во всю спину. У деканов — серебряное шитье на плечах, у примикирия — золотое. Оружия вне караула страже не полагалось, ходили с длинными посохами. Шедшая по улице пятерка вызывала у прохожих шок, трепет и долгие, задумчивые взгляды. Как будто стая воронов летела.
Склад Гальбы, что между Тибром и Авентином, самый большой из всех. Сотня помещений, десятки писцов и весовщиков, полтысячи грузчиков. Один этот склад может несколько недель кормить весь Рим, и когда он пустеет, в Городе неизбежно льется кровь.
Очередь из ослов выстраивается здесь еще до рассвета. А сейчас, когда солнце встало, первые телеги с зерном уже поехали в пекарни. Галл бросил взгляд на бледного магистра Либерия, топтавшегося у входа, и тот мотнул подбородком в сторону весовой. Самый ненавистный менсор трудится сегодня. У него и пятнадцатая часть недовеса бывает, и даже десятая иногда.
— Всем стоять! Руки на зытылок! — проорал Галл, зайдя во двор. — Стража апостольского престола! Склады и телеги к осмотру. Нотарий, документы приготовил. Ты! — Галл ткнул пекаря, который только что загрузился. — Тут стоять, перевешивать будем.
— Да по какому праву? — встал бледный нотарий.
— Мандат его святости, — Галл весело оскалился и раскрыл перед носом писца крошечный диптих. — Печать Латеранского дворца видишь?
— Вижу, — проблеял нотарий.
— Меры сюда давайте, — скомандовал Галл. — Куда пошел?
Весовщик, бледнеющий на глазах, сорвался с места и побежал, но был тут же пойман и скручен дюжими парнями. В стражу все больше брали сыновей кузнецов и кожемяк, сильных, как волы. Им весовщик на один зуб.
— У меня клейменая мера, — Галл поставил на стол медное ведро с крестами на боку. — Сейчас проверять будем.
— Я господину куратору сообщить должен, — проблеял писец.
— Да, тащи его сюда, — милостиво кивнул Галл. — При нем проверять будем. Жалобы на вас поступают. Воруете, сволочи.
Начальник склада явился незамедлительно, попытался было наорать, но был в предельно грубой форме послан. Галл заставил засыпать в складскую меру зерно, а потом пересыпал его в ту, что принес с собой.
— Видишь, куратор? — показал он. — На три пальца до положенного недостает. Порченой мерой зерно отпускаете. Менсор с нами пойдет, на суд епископа.
— Я префекту жаловаться буду! — позеленел куратор. — Это беззаконие.
— Жалуйся, почтенный, жалуйся, — Галл благодушно похлопал его по плечу. — Мое дело маленькое. Я вора поймал, начальству сдал. Пусть оно дальше думает. А ты работай, работай. Видишь, люди ждут. Меру я заберу с собой, а ты пока новую принеси.
— Да как ты смеешь так разговаривать со мной! — возмутился куратор.
— Да вот смею, — Галл притянул его к себе за тонкий лен далматики и взглянул в глаза свинцовым взглядом душегуба. — А не нравится, беги в префектуру жаловаться. Или в суд на меня подай. Это больше не твой город, дерьма кусок. Ты этого еще не понял?
1 Februa — ремни, нарезанные из шкуры только что принесённых в жертву козла и собаки. Собственно, от слова februare («очищать») происходит и само название месяца февраля.
2 До времен императора Грациана (убит в 383 г.) пехота воевала в тяжелом вооружении. В описываемое время армия Западного Рима настолько деградировала, что не имела и доли прежней выучки. Учения были редки. Множество пехотинцев в когортах не имели доспеха и не умели в нем сражаться. Некоторые части превратились в личные дружины военачальников. Вегеций считал это одной из причин, почему римлян били варвары.
Поделится в соц.сетях
