Сын пекаря
Аннотация
Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.
Автор: Чайка Дмитрий
Автор: Чайка Дмитрий
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. э.)
Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа. Сейчас Марк возьмет эту пищу богачей двумя руками, откусит немного и будет наслаждаться неземным вкусом, не обращая внимания на сок, текущий по подбородку. Он не станет портить этот момент спешкой. Напротив, насладится каждым мгновением, пока хлеб и мясо не попадут в его тощее брюхо, а потом запьет все это выдержанным вином, привезенным из-под Неаполя.
Сон всегда заканчивался одинаково. Реальный мир врывался в его мечты ураганом и уносил их прочь без следа. Еще ни разу хлеб и мясо не были донесены до рта, а вино так и оставалось нетронутым, маня взор нежным багрянцем.
Натужное кряхтение отца, которое прерывало сновидения Марка, всегда означало одно и то же: пора вставать. Сперва отец скрипел, как старое дерево на ветру, а потом начинал поминать недобрым словом римских богов. Как будто это они виноваты, что у него поясница больная. Марк в такие моменты всегда зарывался в старое тряпье с головой, пытаясь поймать последние, самые сладкие мгновения сна, и дотянуться-таки до хлеба со свининой. Но тщетно. Обычно ему удавалось чуть-чуть понежиться, потому что следом поднималась мать. Она не ругалась, только просила всякого у святой Агнессы-мученицы. То здоровья детям, то милости писца, что будет принимать сегодняшнюю выпечку, а то и просто, чтобы руки не болели. Мамка руками сильно мучилась. Поди полторы-две сотни хлебов вымеси, наломаешься изрядно.
Римская многоэтажка всегда полна звуками. За тонкой стеной натужно кашляет сосед-красильщик. Где-то наверху плачет ребёнок. На улице ругаются возчики, застрявшие в узком проезде. Марк пытался поймать последние мгновения сна. Все, мама закончила бормотать. Теперь бодрящий пинок становился почти неизбежным, и парень открыл глаза, не поминая всуе никого из богов, ни старых, ни новых. Он искренне не понимал, на кой-богам сдалась семья нищего пекаря. Они и себе-то помочь не могут. Все эти Юпитеры, Геркулесы и Аполлоны еще стоят на площадях и таращатся каменными глазами на толпы больше не верящих в них людей. Фанатики-христиане порываются их разбить, но императоры не позволяют. И что это за боги, если их защищает закон? Сын пекаря умом обладал сугубо практическим, и на особенную милость бессмертных не рассчитывал. Дьяконы и бродячие проповедники пугали концом света и вечными муками, да только он ничего этого не боялся. После работы в пекарне те вечные муки избавлением покажутся.
— Встаю! — сонным голосом сказал он и спустил ноги с топчана.
Марк невысок и жилист. Он крепок, как и все, кому приходится с раннего детства таскать ведра с водой и месить тесто. Вытянутое лицо обрамлено отросшими иссиня-черными кудрями. Рот рвется в зевоте, но парень встает, потягиваясь до хруста. Он уже одет. Тут спят в том же, в чем ходят на улице.
Труд пекаря начинался глубокой ночью, и детей поднимали еще до света. Иначе не успеть нипочем. Пока смелешь зерно в муку, пока прогреешь печь, замесишь тесто и напечешь хлебов, уже и полдень. Нужно везти товар на склад, где его примет господин куратор, кровопийца проклятый, чтоб ему пусто было.
— Марк, Лета, Фауста! Хватить бока отлеживать!
— Ага, отлежали прямо! Заспались до полудня, как писцовы дочери.
Старшая сестра тоже отчаянно зевала, протирая глазки кулачками. Она уже девушка взрослая, тринадцать лет стукнуло, замуж вот-вот отдавать. Потому-то в ее словах и поступках чувствуется изрядная рассудительность. Не то что у Фаусты, десятилетней хохотушки и непоседы, которая так и норовит увильнуть от трудов в пекарне. Она и сейчас бессовестно дрыхнет, свернувшись калачиком под куцым одеялком, сшитым из ненужного тряпья.
— Умываться и на молитву, ленивая девка! — мать легонько хлопнула младшую по тощей попке. — Вставай, ну-ка!
— Ну ма-а-ам, — простонала Фауста, но послушно спустила босые ножки с топчана.
— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum… — бездумно повторял Марк вместе со всеми, пялясь на огонек масляной лампы. — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое…
Они недавние христиане, крестились всего несколько лет назад. И теперь так проходило каждое их утро. Отец всё ещё приносил жертвы Юпитеру Капитолийскому, почитал ларов, домашних богов, но мать уже уверовала крепко, то и дело поминая Христа. А Марк и вовсе понять не мог, кого ему почитать, и потому на всякий случай почитал всех. Из христианства он по малолетству не понимал ничего, но спорить опасался, предпочитая слушать. Из-за новой веры в Риме столько народу перебили, что никаким варварам не суметь.
Старый раб из пленных алеманов, которому, словно в насмешку, дали имя Спартак, уже принес дрова и вывел из стойла осла. Зерно приготовлено с вечера и взвешено до последнего модия (1). Урок на сегодня — сто пятьдесят хлебов, и для этого ой как поработать нужно. Это потом, когда время и силы останутся, пекарь может и на себя потрудиться. Потому как Рим — это не дворцы и статуи. Рим — это прежде всего хлеб. Когда нет хлеба, в городе кровь рекой льется, а люди превращаются в диких зверей, вмиг позабывших про христианские добродетели. Как-то не до них становится.
— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, — бормотал Марк. — Хлеб наш насущный дашь нам днесь…
Да, хлеба сейчас неплохо бы вкусить. В животе пусто, как в башке сестры Фаусты.
— Дай, господи милосердный, вечной жизни августу Гонорию, защитнику нашему, — пробормотала мама напоследок, и Марк недовольно поморщился.
Мать была женщиной на редкость простой и доверчивой, иначе нипочем бы такой глупости не ляпнула. Защитник из августа Гонория — как ученый ритор из наемника-гунна. Марк был еще мал, но прекрасно помнит, как готы Алариха в Город вошли. Словно солнце над миром в тот день погасло. Монахи по улицам бегали и конец света предвещали. Но тогда пронесло. Готы в три дня управились. Пограбили и ушли восвояси, заключив с империей мир. Варвары ушли, а ужас остался. Никто до этого и не думал, что враг в столицу мира с оружием войдет. Как будто сон дурной сбылся.
— Есть подавай, — скомандовал, наконец, глава семейства.
Мать положила на стол хлеб, поставила оливки, козий сыр, вино и воду с уксусом. Хлеб вчерашний, из неудавшегося. Хороший весь на продажу идет. Марк жадно схватил краюху, оставив непропеченную сердцевину нерасторопным сестрам, и макнул ее в подкрашенную вином водичку. Краюха закончилась мигом, и он протянул руку за добавкой. Ну вот, теперь и ему полусырое тесто жрать. Марк поморщился и забросил в рот горсть соленых оливок. Этот вкус нужно заесть.
— Пошли, — сказал отец, и семья послушно встала.
Пятый этаж инсулы в римском районе Субура — еще не христианский ад, но уже нечто очень на него похожее. Настоящий ад находится на седьмом этаже, где живет совсем уже отчаянная голытьба. Над головой у тебя черепичная крыша, и от этого летом там царит лютый зной, а зимой — не менее лютая стужа. Ночью крысы бегали по балкам так громко, будто по потолку маршировал легион. Могли упасть на спящего, могли объесть уши у пьяницы или сожрать еду на столе. Мрак, стенания и вечные муки — это и есть инфернум, как описывают его святые отцы. Думаете, не мука — добежать в отхожее место по скрипучей деревянной лестнице, держа в руках переполненное за ночь ведро. Это счастье всегда Марку достается. Сестры еще слабосилки, отец — это отец, а старший брат Тит, названный в честь родителя, помер прошлой зимой. Он долго болел, харкая кровью. У пекарей это обычное дело. Дышат ведь печной гарью и мучной взвесью. Так что деревянное ведро, куда ходили всей семьей с вечера, таскать понятно кому.
Их пекарня на первом этаже инсулы расположена. Хлебная печь — единственное достояние семьи Тита. Она от отца к сыну уже незнамо сколько лет передается. С тех самых пор, как недоброй памяти император Диоклетиан-гонитель запретил ремесленникам работу менять. То есть лет сто выходит, а то и все сто пятьдесят. А может, и больше. Их семья от роду пекари.
— Что там, Спартак? — спросил отец раба, и тот оскалил в улыбке голые десны. Хлеб он больше не жевал, не мог. Только сосал мякиш, пока тот не размокнет.
— Готово все, господин.
Раб этот им еще от деда достался. Совсем старый, а нового не на что купить. Отец всем богам молился, чтобы здоровья ему даровали. Чудо великое, что он продержался столько. Ему лет пятьдесят, не меньше. В пекарне работа хуже, чем на весле. Рабы быстро прибираются. Ну пять лет, ну семь, и все. Жара, пыль и непосильная работа любого сведут в могилу. Видно, этому алеману силушки его варварские боги отпустили с избытком. Впрочем, и двужильный Спартак уже сдает. Пальцы гнутся с трудом, а недавно его и вовсе вынесли из пекарни. Не выдержал жара, сомлел. Теперь отец бережет его. Какая-никакая, а все равно подмога.
— Марк, мешки к жернову таскай, — скомандовал отец. — Фауста, будешь осла подгонять. Лета! Печь растопи. Потом матери поможешь тесто месить.
Все, как всегда. Сто пятьдесят хлебов по одной либре (2) весом. Плотные, тяжелые, из дурного зерна, почти всегда ячменного, и почти всегда с шелухой. А потом этот хлеб пекарь, прикованный к своей печи неумолимыми цепями законов, должен сдать государственным чиновникам — писцам анноны.
— Иа-а! Иа-а! — раздался рев соседского мула с улицы, а Марк вздохнул, возвращаясь к своим невеселым мыслям.
Нет во всем Риме людей более ненавистных, чем эти писцы, принимающие работу у мастеров, а попутно вымогающие взятки, обманывающие их на каждом шагу и налагающие разорительные штрафы. Их проклинают, призывая на головы мздоимцев кару и старых, и новых богов. Да только не спешат боги карать этих негодяев. Писцы воруют. На складе воруют. В порту воруют. Только пекарь красть не может, его сразу высекут.
Марк снова вздохнул и потащил к меленке первый за сегодня мешок. Осел, который был старше него самого, покорно сунул голову в ярмо и пошел по кругу, вращая жернов. Сестренка Фауста будет присматривать за ним, иногда покалывая круп стимулом, острой палкой погонщика. Это работа младших. Еще пару лет, и она пойдет месить хлеб, а на ее место встанет мамка, у которой к тому времени совсем уже руки откажут.
Мешок уходил за мешком. Раб набирал муку мерой и носил в пекарню, где ее просеивали и засыпали в деревянный чан с закваской. Тесто должно слегка подняться. Эта работа не останавливается ни на мгновение. Пока на последнюю партию еще мелется мука, первую уже достают из печи.
— Сюда иди! Сажать будешь! — из раскаленной бездны пекарни показался отец, присыпанный мучной пылью. Его щеки багровы, а лоб покрыт крупными каплями пота, прочертившими в белой маске глубокие бороздки. Руки по локоть в тесте, он матери помогал.
— Иду, — покорно ответил Марк, высыпав последний мешок.
Он ненавидел жаркий зев фамильной пекарни, где поколение за поколением сгорали его близкие. Нет хуже участи, чем городской пекарь. Члены коллегии (3) — рабы государства. Даже в светлое воскресенье нет у них отдыха. Лишь уменьшают урок, чтобы люди сходили в церковь. В любой деревне живется лучше. Там хоть зимой можно передохнуть.
И чего я в семье писца не родился? За что мне это?
Так думал шестнадцатилетний юноша, охваченный жаром, которому позавидовала бы парная в Константиновых термах. Сейчас они с отцом напекут хлебов, потом сдадут их господину куратору, а потом займутся подготовкой к завтрашнему дню. Он будет точно таким, как сегодня. После обеда нужно получить зерно на складе, нарубить дров и натаскать воды. Сущие пустяки. К ночи управятся.
***
Дни ещё длинные. Лето же. Марк решил прогуляться перед сном. Тоска зеленая дома сидеть, нюхать затхлую вонь и слушать, как шлюха-соседка развлекает какого-нибудь солдата из городской когорты. Гречанка Зоя нарожала кучу детей за время промысла, а мужа у нее отродясь не бывало. Вытравить плод она, по скудоумию своему, не умела, вот и мучилась теперь, работая как проклятая. Прокормить четыре рта — непростая задача для одинокой вольноотпущенницы.
Ну его, решил Марк. Поброжу, сплетни послушаю.
Гулять по вечерней Субуре — мысль так себе, но Марк молод, крепок и быстроног. Он уже не раз и не два убегал дворами от охотников за рабами и от любителей молодых задниц. Он знает тут каждый угол, каждую бабку, греющую на камнях старые кости, и каждую инсулу, по самую крышу забитую беднотой. Над улицей висят верёвки с сохнущим тряпьём. Из окон выплёскивают помои, не особенно глядя вниз. Бабы перекрикиваются через головы идущих людей. Там, наверху, дома почти смыкаются, закрывая небо.
Тянет дерьмом. Субура — гнилое место, низина у подножия трех холмов. Дождь вчера прошел, и вода протащила все нечистоты по их улицам, и без того не благоухающих розами. Слышится разноголосый гвалт. Марк поморщился. Он римлянин из старинной плебейской семьи. Он презирал всей душой пришлую сволочь, что набилась в его город. Греки, сирийцы, иудеи, пергамцы… Большая часть этих чужаков — потомки вольноотпущенников, отбросы, не чета семейству пекаря.
А ведь совсем недалеко от Субуры раскинулись Капитолий и Палатин, где стоят храмы и дворцы, а чуть дальше — Авентин, застроенный усадьбами знати. Там живут люди, для которых выращивают фламинго на Сицилии. Они жрут паштеты из их языков, пока Марк мечтает поесть белого хлеба. Это совсем другой мир. Там золото и роскошь, а здесь голодают даже крысы.
Харчевня! Марк жадно пошевелил носом. Из дверей тянуло жареным луком, кислым вином и горелым дешёвым маслом. Обычно нормальные люди там и питаются. Кухонь у бедноты не бывает. Но у семьи Тита, как назло, целая пекарня имеется. Поэтому в брюхе у Марка ворочались мамкины тушеные бобы, которым явно не хотелось оставаться там, где они находились. Бобы каменной тяжестью давили на низ.
Острое чувство опасности царапнуло сердце. Так всегда бывает, когда уличный мальчишка видит краем глаза шайку людоловов с веревками под туникой, упившегося солдата-варвара или бродячего проповедника. Последние — хуже всех. И, к несчастью, к Марку пристал именно такой.
— Покайся, грешник! — смуглый человек лет тридцати, с горящими глазами фанатика, вцепился в парня, словно капкан. — Покайся, или не попасть тебе в царствие божье!
— Я уже, — попытался оторвать его руку Марк. — Я в церкви в воскресенье был. Проваливай, бродяга.
— Это нечистые храмы! — горячо зашептал человек, коверкая латынь африканским выговором. — Там служат предатели! Traditores! Потомки тех, кто дрогнул и отступил от истинной веры во время гонений.
— Отвали, дурень! — заорал Марк. — Я тебе рожу разобью!
— Разбей, — счастливо улыбнулся бродяга и достал из-под грубого плаща короткую дубинку. — А лучше убей вовсе. Господь примет мученика и посадит одесную. Ему угодны страдания верующих в него. Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны. Дубинкой убей!
— Циркумцеллион (4)? — простонал Марк. — Да откуда ты тут взялся? С карфагенского корабля, что ли? Давай просто разойдемся, а? Иди своей дорогой, добрый человек. Славь Христа и апостолов его!
— Ну уж нет, — глаза бродяги опасно блеснули. — Не хочешь меня убивать? Не хочешь даровать мне блаженство вечное? Ты, наверное, молишься, как Августин из Гиппона (5) заповедал? Так он исчадие ада, блудослов поганый! Я сам тебя убью!
Марк не стал слушать дальше и припустил по улице вверх, в сторону богатых районов Эсквилина. Там живет множество клириков, есть несколько дворов, где монахи вместе читают Священное писание. Он побежит туда.
Все же в молодости есть свои преимущества. Пока африканец угрюмо сопел за спиной, Марк трусил легкой рысцой. До христианской базилики четверть часа неспешным шагом. Паренек двигался быстро, но упрямец не отставал. Он помахивал отполированной во многих боях дубинкой и изрыгал ругательства на нечистых римлян, извративших истинное учение Христа. Отвязаться от него не было никакой возможности. Проклятые сектанты с оловянными глазами лили кровь, не жалеючи. Что свою, что чужую.
— Святые отцы! — заорал Марк, увидев группу смиренных старцев, шествующих к храму. — За мной скорбный умом гонится! Поносит святого нашего епископа и отца Августина из Гиппона! Требует, чтобы я его убил!
— Циркумцеллион? — оживились святые отцы, перехватывая поудобней посохи. — Иди, паренек, своей дорогой. Мы его встретим, как подобает смиренным служителям господа нашего.
— Уф-ф! — Марк присел на камень, чтобы отдышаться. — Да что творится в христианстве этом? Ничего понять не могу! Пресвитер на проповеди говорил, что людей убивать нельзя. Я это точно запомнил.
Африканец тем временем выбежал на вершину Эсквилина и, увидев ожидающих монахов с посохами, восторженно взвыл и бросился в атаку на крепкого старца, стоявшего впереди. Размахнулся от души и ударил дубинкой, пытаясь размозжить тому голову. Старец оказался не лыком шит. Он играючи отбил удар, а его сосед сунул посох между ног еретика и свалил его на землю. Старцы окружили сектанта, длинные палки с чавканьем заходили по извивающемуся от боли телу, но это продолжалось недолго. Среди монахов немало отставных солдат, ветеранов, уставших от войны. Закаленным в боях за веру служителям господа африканский фанатик был на один зуб. Они со всем нерастраченным пылом дарили ему блаженство, о котором тот мечтал.
— Пойду-ка я лучше на гулящих девок пялиться, — пробурчал Марк, который излишней жестокости не любил. — Денег у меня все равно нет. Посмотрю немного, и спать. Завтра опять до света вставать. Ненавижу пекарню! Ненавижу такую жизнь! Так и буду, как наш осел, до конца дней жернов вращать? Не хочу! Провались оно всё!
Марк пошел к дому и, уже поворачивая за угол, увидел человека, лежащего на дороге никчемной кучей тряпья. Люди равнодушно шли мимо. Здесь никому нет дела до какого-то бродяги.
1 Модий — римская мера объема — 8.7 литра. Примерно 6.5 кг зерна.
2 Либра — римский фунт. Равнялся 327 граммам.
3 Collegiumpistorum — коллегия пекарей, профессиональный цех, гильдия, профсоюз. В это время коллегии мастеров не столько защищали их права, сколько принуждали нести обязанности с помощью круговой поруки. Членство в гильдии наследовалось и было обязательным для сыновей умершего. По сути мастера были такими же крепостными-колонами, лично свободными людьми, обязанными государству службой.
4 Циркуцеллионы — радикальная христианская секта, которая в описываемое время терроризировала северную Африку и Египет. Так назывались бродячие аскеты, называвшие себя воинами Христа и считавшие своей обязанностью вести борьбу против всякой неправды, выдвигая лозунг защиты всех обиженных и угнетённых. В своей борьбе позволяли себе грабить и убивать богатых и высокопоставленных людей, ортодоксальных священников. Они нередко возглавляли крупные восстания колонов, сельской бедноты и рабов против императорских властей. Стремились к мученичеству и принятию смерти во имя Христа.
5 Августин из Гиппона — Блаженный Августин, один из отцов церкви. В описываемое время еще жив и является одним из самых авторитетных епископов, автором множества теологических трудов.
Поделится в соц.сетях
