Двадцать два несчастья — 15
Аннотация
Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец! Когда история подходит к логическому концу, когда все враги строго наказаны, все друзья спасены, а родственники — хорошо устроены, так и хочется спросить, а что же теперь дальше?
Не знаем, как это обычно у других происходит, а вот с Серёгой Епиходовым случилось совсем не как у других…
Авторы: Фонд А., Данияр Сугралинов
Цикл: Двадцать два несчастья
Предыдущие книги этой серии:
Двадцать два несчастья – 14
Двадцать два несчастья – 13
Двадцать два несчастья – 12
Двадцать два несчастья – 11
Двадцать два несчастья – 10
Не знаем, как это обычно у других происходит, а вот с Серёгой Епиходовым случилось совсем не как у других…
Авторы: Фонд А., Данияр Сугралинов
Цикл: Двадцать два несчастья
Предыдущие книги этой серии:
Двадцать два несчастья – 14
Двадцать два несчастья – 13
Двадцать два несчастья – 12
Двадцать два несчастья – 11
Двадцать два несчастья – 10
Глава 2
Темноту в глазах я переждал у стены операционной, на миг испугавшись, что это неспроста, а потом, стянув перчатки, следом за Изотовой вышел в коридор. У дверей блока нас ждали Чугуев, Иванов, Бурштейн, Щукин со своей тетрадью и чуть в стороне Наиль.
— Ну что, Елизавета Петровна, жив? — с тревогой в голосе спросил Чугуев.
— Жив, Петр Петрович, — ответила Изотова.
Я сел на первый же стул, и Наиль сразу подошел ко мне.
— Сергей Николаевич, вы совсем белый, — озабоченно проговорил он.
— Мне бы срочно чего-то съесть, Наиль, — признался я. — Пищеблок на первом этаже, в конце коридора. Попроси там что-нибудь горячее и чего-нибудь сладкого попить.
— Понял, сейчас принесу, — сказал он и быстро ушел.
Услышав про еду, Бурштейн достал из кармана пиджака шоколадку и вложил ее мне в руку.
— Спасибо, Яков Моисеевич, — пробормотал я, надрывая обертку.
Так что дальнейшее слушал сидя и с шоколадом за щекой.
— Пишите, Григорий Владленович, — велела Изотова, повернувшись к Щукину. — Решение об экстренной лапаротомии принимала я. Эмболэктомию из верхней брыжеечной артерии выполнил Епиходов, которого я привлекла консультантом. Анестезию и стабилизацию вел Самарцев. Состав бригады возьмете из операционного журнала, и санитарку Фролову тоже впишите.
— Елизавета Петровна, я все же обязан заметить, — подал голос Иванов. — В операционной без приказа и без допуска работал посторонний человек, и это…
— Решение о привлечении консультанта я сегодня же оформлю письменно и с указанием времени, Федор Ильич, — перебила его Изотова. — Григорий Владленович, допишите. Экспертное заключение по трем прежним операциям Сергея Николаевича в этой больнице я сдам завтра, а суть скажу сейчас, чтобы никто не гадал до утра. Экстренность во всех трех случаях подтверждена записями в историях. Нетранспортабельность аргументированно подтверждена заключением анестезиолога. Доступной альтернативы в больнице на тот момент не было. Показания к вмешательству и его выбор обоснованы. Замечания по оформлению документов остаются в силе.
— Елизавета Петровна, вы сегодня оперировали вместе с Сергеем Николаевичем, — напомнил Иванов. — Вы понимаете, как после этого будет выглядеть ваше заключение?
— Это будет заключение эксперта, Федор Ильич, — отрезала она. — Днем я спрашивала Сергея Николаевича, понимал ли он свою ответственность. Он понимал, и на операции я лично это проверила.
Вот тут у меня, чего скрывать, капитально так отлегло.
— Тогда от Сергея Николаевича мне нужно письменное объяснение, на каком основании он вошел в операционную, — заявил Иванов. — К началу заседания оно должно лежать у меня.
— Будет вам объяснение, Федор Ильич, — пообещал я, жуя шоколадку.
— Заседание переносится на завтра, на десять утра, — объявил Чугуев. — Собираемся там же, в кабинете главного врача. Сергей Николаевич, вас это тоже касается.
— Приду к десяти, Петр Петрович, — подтвердил я.
Двери блока раскрылись, и анестезистка с Полиной Фроловой вывезли каталку с Лапиным. Самарцев шел рядом, сжимая дыхательный мешок.
— Николай Борисович, он выживет? — тихо спросил Иванов.
— Спросите меня утром, Федор Ильич, — на ходу ответил Самарцев. — Переживет ночь, тогда и поговорим.
Изотова пошла следом, но через несколько шагов обернулась ко мне.
— Исполнение предписаний по санаторию я буду проверять лично, Сергей Николаевич, — сообщила она. — Не обольщайтесь.
— Я и не обольщаюсь, Елизавета Петровна, — заверил я.
Она еще смотрела на меня, и я развернул ее профиль.
Изотова Елизавета Петровна, 47 лет
4-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Признательность.
Сокрытое: Зависть.
Биологический возраст: 52 года.
При первой встрече на месте признательности стояла враждебность, а зависть осталась прежней. Ну и ладно.
Наиль вернулся из столовой с подносом, и мы ушли в пустую ординаторскую хирургии. Принес он щи, гречку с котлетой и компот с кусочком хлеба. Почти не ощущая вкуса, я жадно все это начал есть. Наиль все это время молча сидел напротив, за что я был ему благодарен.
Подкрепившись, я пересказал ему, что продиктовала Изотова и чего хочет Иванов.
— Объяснительную напишешь сам, Наиль? — попросил я. — От меня там будет только одно, запиши: «Нетранспортабельность пациента установлена оперирующим хирургом и анестезиологом, сосудистого хирурга в штате больницы нет, Изотова пригласила меня как экстренного консультанта на сосудистый этап». Про статью одиннадцатую и экстренную помощь ты напишешь лучше меня. И перечень предписаний по акту тоже на тебе: кто за что отвечает и что требуется лично от меня. Утром я прочту его на свежую голову. Сейчас устал.
— Сделаю, Сергей Николаевич, — отозвался Наиль, дописав тезисно в блокнотик. — Есть новости по нашим делам. Пока вы оперировали, позвонил следователь. Запись блогера Павлика он принял. Участковый съездил к Смирновым, и Любовь Павловна все ему повторила, в том числе про полено. По нападению на Япара ее оформили подозреваемой, а третий пожар в роще идет по неосторожности, и его выделяют в отдельное производство. Про первые два следователь сказал, что к ней вопросов пока нет, потому что там, мол, совсем другая история. Вас он просил перезвонить, как сможете.
— Позвоню завтра, — пообещал я. — Тогда же и Карасеву про Смирнову скажу.
— Вас отвезти в санаторий, Сергей Николаевич? — спросил Наиль.
— Нет, езжай один, — ответил я. — Первые часы после такой операции самые опасные, и я должен быть рядом с Лапиным.
Наиль уехал, а я ушел в реанимацию и просидел там с Самарцевым до ночи. Ближе к полуночи он подозвал меня к койке.
— Сергей Николаевич, давление держится, но калий мне не нравится, — сердито сказал Самарцев.
Я запустил диагностику, и в заключении появились две новые строки:
Калий плазмы 5,9 ммоль/л.
Глюкоза плазмы 3,9 ммоль/л, снижение.
— Николай Борисович, сахар вы давно мерили? — спросил я.
— Замерял полчаса назад вместе с калием, — ответил он. — Было пять и одна.
— Перемерьте сейчас, — попросил я. — По-моему, сахар уже ниже четырех.
Самарцев сразу позвал постовую сестру с глюкометром. Пока она колола Лапину палец, я разглядывал стойку у изголовья. В перфузорах шли норадреналин и гепарин, выше висели флакон глюкозы с инсулином и почти пустой флакон соды, а на столике рядом с листом назначений лежали ампулы кальция.
Инсулин с глюкозой и сода загоняют калий из крови в клетки, но из организма он при этом никуда не девается и через пару часов возвращается обратно. Оживающая кишка тем временем продолжает отдавать в кровь все, что в ней накопилось. Выводят же калий почки, а они после гипотонии работают вполсилы. Значит, ни одно лекарство на этой стойке калий из организма не выводит, а инсулин тем временем уже снижает Лапину сахар.
— Сахар три и восемь, Николай Борисович, — доложила сестра, сверившись с прибором.
И тут меня накрыло легкой эйфорией, а следом перед глазами всплыла системка:
Улучшен талант «Природа веществ».
Текущий уровень таланта — 3.
В прошлый раз вышло так же: в пансионате я сам рассчитал старику Егору Саввичу дозы таблеток, и только тогда талант вырос.
Сообщение Системы сменилось описанием:
Природа веществ 3-го уровня
Доступен анализ многокомпонентной схемы: совокупное действие нескольких веществ на организм конкретного человека, их взаимное усиление и ослабление.
Рецептура недоступна: недостаточный уровень таланта.
А вот это было очень кстати! Я снова посмотрел на стойку, и талант сработал.
Анализ схемы воздействия на объект: Лапин Илья Степанович, 71 год
Компоненты в поле зрения: норадреналин; гепарин натрия; глюкоза с инсулином; натрия гидрокарбонат; кальция глюконат.
Совокупное действие схемы для данного организма: перераспределение калия из плазмы в клетки. Компонент, обеспечивающий выведение калия, в схеме отсутствует.
— Николай Борисович, — сказал я. — Скоро калий вернется в кровь, а второй раз вводить инсулин уже нельзя, потому что сахар у Лапина и так упал ниже нормы.
— Согласен, — отозвался Самарцев, мельком взглянув на флакон с инсулином. — Инсулин отменяю, ввожу глюкозу и проверяю сахар, пока он не придет в норму. Снова дам инсулин, только если глюкометр покажет, что сахар это позволяет. Выводить калий здесь могут только почки, а подстегнуть их я смогу фуросемидом, когда восполню потерю жидкости и пойдет моча. Если почки не справятся, понадобится диализ, которого в Морках нет, так что Йошкар-Олу я предупрежу заранее. А вы идите спать, Сергей Николаевич, до утра с ним буду я.
Ответ меня вполне устроил, так что я кивнул и пошел покемарить.
Постовой сестре объяснил, что лягу в ординаторской хирургии и что по Лапину меня нужно будить сразу.
В ординаторской у вешалки стояла Изотова, уже в пальто. Она тоже хотела остаться, но по ней было видно, что она едва стоит на ногах, так что мы с Самарцевым уговорили ее идти домой. Однако она почему-то не ушла.
— Я ждала вас, Сергей Николаевич, — окликнула она и тихо сказала: — Говорю не для протокола и повторять этого нигде не стану. Обращение на вас пришло в наш территориальный орган не само по себе. К нему приложено сопроводительное письмо из министерства с просьбой включить в проверку ваши операции в Моркинской ЦРБ.
— Кто же просил министерство о таком письме, Елизавета Петровна? — спросил я.
— Кто писал обращение и кто просил о письме, я не знаю, — ответила она. — Письмо лежит в материалах проверки, и его номер и дату Наиль Русланович может запросить у Чугуева. А теперь я домой. Жалко только, что отдохнуть толком не получится — мне еще писать заключение. Если вдруг что с Лапиным, сразу звоните.
Она ушла, а я опустился на кушетку. Кто платит людям в министерстве, мне еще днем в санатории объявила сама Капитолина Леопольдовна. Доказательством это, конечно, не назовешь, зато с письма можно было начинать. А раздуют это дело до суда или нет, санаторий с его предписаниями и завтрашняя ревизия Лапина ждать не станут. Я отправил Наилю сообщение: «Запроси утром у Чугуева номер и дату сопроводительного письма из министерства к обращению». Потом открыл контакт Капитолины Леопольдовны и долго на него смотрел, но звонить старухе было слишком поздно.
Лег я только в первом часу ночи. И моментально отрубился.
***
Разбудил меня лязг ведра — санитарка мыла коридор, а дверь ординаторской, где я ночью провалился в сон, была приоткрыта. Первой мыслью стало, что Лапин жив, ведь если бы что с ним случилось, меня бы разбудили.
Я сел на короткой кушетке, чувствуя, как задеревенела спина, потянулся и пошел в реанимацию.
Самарцев сидел на табурете у изголовья в том же халате, что и вчера, и пил чай из крышки термоса. Лапин лежал на аппарате, под простыней на животе стояла герметичная повязка, от нее к отсосу шли две трубки, и по ним тянулось что-то розоватое. На мониторе шла мерцательная, чуть за девяносто, давление сто десять на шестьдесят пять.
— Ну и ночка выдалась! — со стоном сказал Самарцев вместо приветствия, подвинув мне лист назначений. — Как есть хоррор, Сергей Николаевич! Докладываю по порядку. В час калий шесть и три, комплексы опять поехали вширь. Кальций повторил, инсулин дал один раз, проверив сахар глюкометром, удержал. В половине второго позвонил в Йошкар-Олу, договорился о переводе на диализ, они начали собирать бригаду. В два сорок объем восполнил, моча пошла, дал фуросемид. К трем диурез сто пятьдесят в час. В четыре калий пять и шесть. Бригаду отменил, они не обиделись. В шесть калий пять и один, лактат два и восемь, был шесть. Норадреналин на трети от вечернего, ниже пока не иду. По дренажам за ночь двести пятьдесят, серозно-геморрагическое, темп падает. Давление в мочевом пузыре десять. Свертываемость на гепарине в целевом. Креатинин утром сто сорок, вечером был девяносто.
— Значит, почки, — сказал я.
— Почки, — согласился он. — Гипотония для них даром не прошла. Но диурез держат, калий идет вниз, и пока это главное. Если бы не держали, вы бы сейчас разговаривали с бригадой из Йошкар-Олы, а не со мной.
— А меня почему не подняли, Николай Борисович? — спросил я. — Я же просил будить по Лапину сразу.
— Потому что хирург мне ночью был не нужен, Сергей Николаевич, — ответил Самарцев. — Калий и почки — это моя работа, а живот у него молчал, и по дренажам шло все спокойно. Закровил бы он, я поднял бы вас сам. А выспавшийся вы мне сегодня нужнее.
Выходит, первая утренняя мысль меня обманула: за ночь с Лапиным случилось многое, просто Самарцев справился сам.
Глядя на Лапина, я запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 92, АД 110/65, ИВЛ 14 в минуту.
Обнаружены аномалии:
— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.
— Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: ушитые концы кишки жизнеспособны, признаков некроза по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.
— Острое повреждение почек, 1 стадия, на фоне перенесенной гипоперфузии.
— Калий плазмы 5,1 ммоль/л, снижение.
— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 92 в минуту.
Прогноз при продолжающейся интенсивной терапии: состояние тяжелое, риск летального исхода в ближайшие сутки умеренный, исход не определен.
Кишка жива, по крайней мере, все, что от нее осталась, но показание Системы к делу не подошьешь: сослаться мне было не на что, кроме «по-моему», и я оставил это при себе до ревизии.
На стойке у изголовья висели норадреналин и гепарин в перфузорах, десятипроцентная глюкоза и два антибиотика, цефтриаксон с метронидазолом, а на столике лежал начатый шприц с фуросемидом.
Я посмотрел на все это разом, и «Природа веществ» моментально развернула схему.
Анализ схемы воздействия на объект: Лапин Илья Степанович, 71 год
Компоненты в поле зрения: норадреналин; гепарин натрия; глюкоза 10%; фуросемид; цефтриаксон; метронидазол.
Совокупное действие схемы для данного организма: выведение калия почками при текущем темпе диуреза превышает поступление из реперфузированной кишки.
— Фуросемид: при падении темпа диуреза выведение калия перестанет покрывать поступление из кишки; при сохранении текущего темпа — риск гипокалиемии через 6–8 часов.
— Гепарин натрия: антикоагулянтный эффект в целевом диапазоне; признаков нарастающего кровотечения по дренажам нет.
— Норадреналин: поддержание давления; на текущей дозе перфузия почек достаточна.
— Цефтриаксон, метронидазол: взаимного ослабления нет.
Взаимного усиления и ослабления компонентов, значимого для данного организма, не выявлено.
— Николай Борисович, — сказал я. — Фуросемид я бы давал с оглядкой на анализы калия. Если калий и дальше будет падать так же быстро, часам к двум нам придется его уже не выводить, а добавлять.
— Уже записано, — ответил Самарцев и ткнул пальцем в лист. — Следующий анализ на калий в восемь. Если он покажет ниже четырех с половиной, фуросемид отменяю.
Мне было нечего добавить, и я так и сказал.
Отодвинув назначения, я упер ладони в поясницу и прогнулся, а когда повел плечами, в спине громко щелкнуло.
— На вас смотреть страшно, Сергей Николаевич, — сказал Самарцев. — Кушетка в ординаторской вам не по росту, я на ней как-то пробовал поспать, так потом дня три как на шарнирах передвигался.
— Разминкой обойдусь, Николай Борисович, — ответил я. — Читал исследования про перерывы у хирургов: во время операций им давали паузы на растяжку между этапами, полторы-две минуты. Больше половины потом отметили, что физически работать стало легче, часть — что проще сосредоточиться.
— Неудивительно, — согласился Самарцев. — Кровушка разгоняется, кровоснабжение улучшается, отсюда и ясный ум, и самочувствие. А вообще, вам бы отоспаться.
Хмыкнув — Николай Борисович надавил на больное — я запустил самодиагностику. Ого, а ведь у Системы юбилей!
Самодиагностика завершена.
Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.
100-й день после активации.
Текущее состояние: удовлетворительное.
Системная оценка: утомление после длительной нагрузки накануне, недостаточный сон. Признаков острого ухудшения состояния не выявлено.
Рекомендации: восстановительный сон.
— Жаль, но отсыпаться сегодня некогда, — сказал я. — А полторы минуты у меня есть. Потрачу на физическую активность, а то я в последнее время ее обычно тоже откладываю вместе со сном.
— Вот это уже похоже на диагноз, — заметил Самарцев. — Смотрите, Сергей Николаевич, других учите, а на себя совсем рукой махнули. А пока разминайтесь, да поактивнее.
Встав к стене, я свел лопатки и стоял так, пока Самарцев допивал чай. Это базовое статическое упражнение из лечебной физкультуры, которое здорово разгружает шею и поясницу, а заодно улучшает вентиляцию легких и выравнивает дыхание. В пояснице отпустило, и я отошел от стены.
В восемь пришла Изотова, которая спала, судя по лицу, не лучше моего. Она осмотрела повязку и проверила отделяемое, потом спросила давление в пузыре и получила от Самарцева ту же сводку, что и я, только еще короче.
— Я звонила в Йошкар-Олу, — сказала она. — Сосудистому и в реанимацию. Разобрали Лапина по цифрам вместе. Пока калий идет вниз и почки отвечают, полтора часа дороги на прессоре и с открытым животом дадут ему больше риска, чем пользы, а ревизию мы сделаем здесь не хуже. Решили так: ревизия у нас. Если после нее снимем прессор и закроем живот, они заберут на следующий день, пришлют машину с реаниматологом. Если калий снова пойдет вверх или почки встанут, повезем сразу, с их бригадой, ревизии не дожидаясь.
— По такой дороге я бы его сегодня не повез, — сказал Самарцев. — Ночью повез бы, если бы калий не пошел вниз.
— Ревизия в шесть вечера, — продолжила Изотова. — Сутки от закрытия живота. Оперирую я. Сергей Николаевич, вы будете рядом, посмотрите вместе со мной, что там ожило. Если понадобится что-то по сосудам, скажу. Но надеюсь, вы не пригодитесь.
— Буду, — коротко сказал я.
Кивнув, она пометила что-то в папке и ушла в кабинет главврача готовить бумаги к десяти. Сдав Лапина дневному анестезиологу ЦРБ по листу, сверху вниз, Самарцев пошел умываться перед комиссией. Я остался у койки. Аппарат дышал за Лапина. С его лица сошел свинцовый цвет, и пальцы на руке, лежавшей поверх одеяла, были теплые.
Наиль приехал без двадцати девять, когда я уже перебрался из реанимации в ординаторскую. Он привез мою синюю рубашку, выглаженную и чистую.
— Ева сказала, что во вчерашней рубашке вы на комиссию пойдете только через ее труп, — сообщил он.
Я переоделся тут же, в ординаторской, пока он раскладывал листы. На заседание шел небритым.
— Объяснительная готова, — сказал Наиль, положив передо мной лист. — Ваша фраза первым абзацем, дальше основание: статья одиннадцатая, экстренность, решение оперирующего хирурга о привлечении консультанта. Изотова свое решение оформила письменно, я взял копию у Щукина, и датировано оно вчерашним днем, в семнадцать тридцать.
Я прочел: Наиль писал коротко и ясно, по существу все было верно, кроме одного слова.
— Тромбоз, — сказал я и показал ему строку. — «Эмболэктомия выполнена по жизненным показаниям в связи с тромбозом верхней брыжеечной артерии». Не тромбоз. Эмболия.
— А какая разница? — спросил Наиль. — Для Иванова, я имею в виду.
— Для Иванова никакой, — ответил я. — Для любого хирурга, который это прочтет, большая. Сгусток либо вырос на месте, в самом сосуде, либо его принесло кровью. У Лапина принесло: мерцательная аритмия плюс отмененный антикоагулянт, отсюда и пробка из сердца. Это эмболия, ее вытащили, и в бумаге должна стоять только она. Напишешь «тромбоз», и первый же эксперт станет искать в истории другую болезнь.
Исправив слово, Наиль спросил:
— Остальное верно?
— По моей части — да, — кивнул я. — Остальное по твоей.
— Тогда перейдем к другим вопросам, — сказал Наиль и придвинул три скрепленных листа. — По акту. Тут все предписания, сроки, кто отвечает и что нужно купить или переписать. Возле каждого пункта я написал фамилию ответственного. Там, где ваша, пометил, что именно от вас требуется: подпись или решение. Таких семь. Остальные закроют без вас.
Я просмотрел листы. Решений в них было два: письмо в ЦРБ о сроках выдачи анализов по действующему договору и график дезинфекции пищеблока. Первое я сразу подписал, а второе отложил, потому что график должна была составить тетя Нина, а не я.
— Пойдешь со мной, — сказал я. — Если Иванов спросит про вчерашнее, пусть отвечает Изотова, это ее решение.
— Понял, — сказал Наиль. — И еще одно, про письмо из министерства. Я запрошу его у Чугуева после заседания, наверное? Чтобы не при всех.
— Да, лучше после заседания, — согласился я.
Пока Наиль расчищал стол, я положил руки на колени и медленно подышал по 4-7-8, готовясь к финальному противостоянию с комиссией.
— Вам нехорошо? — спросил Наиль.
— Нормально, не мешай, это я собираюсь с мыслями.
Отпустило разве что в плечах. Юрист кивнул, и я поднялся. Слабо улыбнулся:
— Ну что, пойдем, Наиль Русланович? Есть у меня хорошее предчувствие, что сегодня с этой комиссией нам придется намного легче.
И мы пошли.
Поделится в соц.сетях
