Наследник $$$ уровня IX
Аннотация
Драться — зло насаждать.
Сдаться — в зле раствориться.
Авторы: Андрей Еслер, Сириус Дрейк
Цикл: Технофеодализм.inc
Предыдущие книги этой серии:
Наследник $$$ уровня VIII
Наследник $$$ уровня VII
Наследник $$$ уровня VI
Сдаться — в зле раствориться.
Авторы: Андрей Еслер, Сириус Дрейк
Цикл: Технофеодализм.inc
Предыдущие книги этой серии:
Наследник $$$ уровня VIII
Наследник $$$ уровня VII
Наследник $$$ уровня VI
Глава 2
Управление полиции Фаворы
Подозреваемых выпустили в понедельник, ближе к полудню, всех четверых разом. Залог адвокаты внесли ещё к девяти утра, но бумаги тянули до последнего.
Держать их вместе до самого выхода придумали не ради удобства. Снимок четверых корпоратов на одних ступенях стоил для газет дорого,, а в полиции тоже умели читать газеты.
Трое суток они провели в камерах на нижнем этаже, где лампы под решётчатыми колпаками не гасли ни днём, ни ночью и всё время зудели. Вечно воняло чужим потом. Ольмо спал урывками на деревянной лавке, подложив под голову свёрнутый пиджак, и к утру понедельника двигался осторожно, оберегая поясницу. Адвокат передал ему чистую рубашку и бритву, но запах камеры въелся в шерсть пиджака и тянулся за ним по коридору.
Дежурный за стеклянной перегородкой выдавал вещи по описи. Марио первым получил ремень и долго не мог попасть язычком в пряжку, ругаясь сквозь зубы. Аурелио пересчитал деньги в бумажнике и спрятал его во внутренний карман. Ольмо пересчитывать не стал. Расписался там, куда ткнули пальцем, вдел шнурки, не присаживаясь, и только у выхода из дежурной части выпрямился во весь рост.
Вестибюль управления был длинным, с истёртым до серых проплешин линолеумом. В дальнем конце, за стеклянными дверями, толпились журналисты. На ступени их не пускали, и они стояли внизу плотно, подняв над головами камеры и микрофоны на длинных штангах. Один из операторов забрался на парапет и снимал оттуда двери. Стоило кому-нибудь из полицейских приоткрыть створку, внутрь врывался гул голосов, и сухо, вразнобой стрекотали затворы.
У турникета дежурил сержант, молодой, гладко выбритый, с аккуратными усиками.
Ольмо достал из бумажника крупную купюру, сложил её вдвое и, не сбавляя шага, опустил сержанту в нагрудный карман.
– Проведи через чёрный ход, – бросил он вполголоса.
Сержант вытащил купюру двумя пальцами, развернул и посмотрел на цифру. Потом улыбнулся широко, почти по-приятельски, скомкал её в кулаке и швырнул обратно Ольмо в лицо.
– Нет. Иди через главный. Вас там всех заждались.
Из-за перегородки дежурной части кто-то хмыкнул. Марио побагровел и шагнул было к турникету, но Аурелио молча придержал его за локоть. Ольмо даже не взглянул на купюру. Сержант смотрел на него прямо, с откровенным удовольствием, не отводя глаз. Люди в форме много лет брали у Рикардо Ольмо деньги. Этот же не взял и в сторону смотреть не собирался.
– Рикардо!
Эспарса догнал его у самых дверей. Владелец «Эвенто» был небрит, без галстука, воротник рубашки посерел и загнулся с одной стороны. Белки глаз налились красным, веки опухли, а левая щека у него мелко дёргалась, и он то и дело прижимал к ней ладонь, пытаясь унять.
– Рикардо, постой. – Он вцепился Ольмо в рукав. – Нам надо поговорить. Сейчас.
Ольмо не повернул головы.
– Не здесь, – прошипел он сквозь зубы. – Отвали.
– Ты не понимаешь. – Пальцы на рукаве не разжимались. – Ты не знаешь, что там было. Меня посадили с какими-то… Один всю ночь кашлял и плевал в угол. Другой рассказывал, что сделает с теми, кто взорвал Галерею, если доберется. Подробно рассказывал, Рикардо. Он меня узнал. По газете узнал, по моей же газете! Я трое суток глаз не сомкнул. Закрыть боялся.
От него несло кислым потом и пригоревшей кашей, которую разносили в камеры по утрам. Голос то срывался на шёпот, то взлетал, и сержант у турникета с интересом повернулся в их сторону. Марио отвернулся к стене. Аурелио разглядывал собственные ботинки.
Ольмо взял Эспарсу за запястье и аккуратно, по одному, снял его пальцы со своего рукава.
– За дверью сорок камер, Бенхамин. Выходим вместе. Молча. Ни слова, ни жеста. Голову держи прямо.
– А потом?
– Потом тебе позвонят.
Эспарса открыл рот, щека у него снова дёрнулась. Полицейский распахнул перед ними обе створки.
Улица ударила по глазам белым светом. Вспышки посыпались сразу со всех сторон, и сквозь их треск пробивались голоса, наползающие друг на друга.
– Сеньор Ольмо, кто заплатил ваш залог?
– Сеньор дэ Сепеда, вы видели запись? Это ваш голос?
– Сеньор дэ Баргас, вы будете просить прощения у семей погибших?
– Сколько стоят четырнадцать жизней, сеньоры?
Последний вопрос выкрикнула женщина, и толпа на секунду притихла. Четверо спускались по ступеням рядом, не глядя друг на друга.
У бордюра в ряд стояли четыре машины с открытыми задними дверцами. Водитель Ольмо держал над крышей ладонь, чтобы сеньор не ударился головой, и смотрел куда-то в сторону, мимо камер и мимо хозяина.
Тяжёлая дверца отрезала гул улицы. Через заднее стекло было видно, как толпа качнулась к соседним машинам. Фотографы облепили автомобиль Эспарсы, и тот, вжавшись в сиденье, так и сидел, не отнимая ладони от лица.
***
Охотничий дом дэ Баргаса
Дом стоял в холмах, в часе езды к северу от Фаворы, в конце длинной грунтовой дороги. Каменный, приземистый, с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью, он строился для мужчин, которые приезжают пострелять и выпить. Гранатовую сегодня никто не предлагал. Возвращаться в дом, в каждой стене которого могли оказаться уши, не хотелось ни одному.
Ольмо приехал третьим, в начале пятого. Во дворе уже стояли две машины, и возле них курили водители. На заднем дворе, в вольере, надрывались собаки, учуяв чужих.
Внутрь его не пустили сразу. Начальник его охраны попросил подождать и прошёл в дом вместе с двумя своими людьми.
Проверка затянулась почти на час. Люди Аурелио привезли с собой два плоских чемоданчика, из которых достали приборы с короткими антеннами и наушниками, и медленно водили ими вдоль стен, вдоль плинтусов и под столешницей. Приборы шипели и потрескивали, иногда коротко пищали, и тогда человек замирал, прислушивался и вёл антенной дальше. Со стен сняли кабаньи головы и оленьи рога, отвинтили крышки розеток, вывернули лампочки из люстры. Один из охранников Марио лёг на спину и светил фонарём в дымоход. Камин решили не разжигать.
Люди Ольмо проверили всё вслед за людьми Аурелио, а охрана Марио прошлась по комнате в третий раз, после всех. Чужой проверке в этот день не доверял никто.
Телефоны остались в машинах. На этом настоял Аурелио.
– Чисто, сеньор, – доложил наконец начальник охраны.
В комнате стоял холод нежилого дома. Пахло ружейным маслом, старым деревом и пылью, которую выбили из чучел, когда снимали их со стен. Кабанья голова валялась на полу у камина, оскалившись в потолок, и Марио отпихнул её ногой, проходя к шкафу.
Он сам достал бутылку и три толстых стакана с гранёным дном. Прислуги здесь не было. Марио разлил, не спрашивая, и сел во главе стола. Ольмо это отметил, но промолчал.
Аурелио пришёл без папки. Руки ему девать было некуда, и он то складывал их на столе, то убирал на колени. Карандаш он всё-таки достал из внутреннего кармана и теперь вертел в пальцах, не находя, куда положить.
Стул для Эспарсы никто не поставил.
– Бенхамина можно не ждать, – начал Марио, отпив. – Я звонил ему из машины. Трубку взяла жена и ответила, что он уехал лечиться. Куда, не знает.
– Знает, – отозвался Аурелио. – Его самолёт поднялся из Фаворы в начале третьего. На юг, с посадкой на островах. Дальше, думаю, заявлять уже ничего не станут.
– Залог он, получается, подарил казне.
– Залог ему сейчас не важен, – Ольмо грел стакан в ладонях и не пил. – Ему и терять-то нечего. «Эвенто» закрыто, редакции распущены, каналы отключили ещё в субботу. Дом дэ Эспарса держался на газетах, а газет больше нет. Я видел его утром. Вряд ли он оправится.
– Газетчик, которого полощут в газетах, – Марио криво усмехнулся. – Даже смешно.
Шутку никто не поддержал.
– Ладно, – Марио поставил стакан. – Бенхамин сбежал, и чёрт с ним. Рикардо, ты собрал нас не затем, чтобы поминать Эспарсу.
Ольмо кивнул на Аурелио.
– Я пересмотрел запись, – произнёс дэ Сепеда. – Адвокат вчера показал мне её в комнате для свиданий, видимо, решил, что так я быстрее соглашусь на его гонорар.
Он положил карандаш на стол и тут же взял снова.
– Фрагменты сняты в разные вечера. Даты в углу видны. Про «ручного пса» было в конце лета. Тендеры и минимальная оплата в начале осени. Оба вечера Тайрон сидел у окна. Я помню, потому что он в тот раз спорил с Марио про верфи.
Марио нахмурился и медленно кивнул.
– На записи четыре кресла, – продолжал Аурелио ровно. – Камера висела под карнизом, её угол захватывает всю комнату, а кресло у окна в кадр не попадает. Значит, его обрезали. И склейки идут как раз там, где Тайрон говорил. Кто-то сидел над этой записью долго.
Ольмо отпил наконец из стакана и поморщился. Вино у Марио было молодое, терпкое и слишком холодное.
– Мог Тайрон всё это устроить?
Марио ответил не сразу. Покатал стакан по столу, разглядывая тёмное вино на дне.
– Мог.
– Мог, – согласился Аурелио. – Мы убрали его из-за стола. Через неделю взрывается Галерея, а через сутки по всем каналам крутят запись, где сидят все, кроме него. Он единственный из нас, кто эти три ночи спал дома.
– Проводку на Гранатовой три года назад меняли его люди, – Марио ткнул пальцем в столешницу. – Я тогда ещё порадовался, что не мне платить. Вспомнил об этом только в камере.
Тогда это выглядело любезностью. Тайрон предложил своих мастеров, уверял, что старая проводка в доме опасна и когда-нибудь загорится, и все охотно согласились, ведь платил он.
– Все нитки сходятся на нём, – Аурелио наконец положил карандаш и больше его не трогал. – Дальше вариантов немного. Либо записи ушли от него самого. Либо от сына, которому эта неделя принесла полтора миллиона новых пользователей и чистое имя. Либо от партнёра, о котором мы не знаем. Тайрон никогда не держал все ключи в одном кармане. В любом случае выбирал тот, у кого были плёнки, а плёнки были только у Тайрона.
– Сын, – Марио поморщился. – Если это мальчишка, то он вытащил собственного отца из петли. Я бы на его месте сделал так же.
– Ты бы на его месте не додумался поставить прослушку, – заметил Ольмо.
Марио хотел возразить, но только махнул рукой.
В вольере снова зашлись лаем собаки. Кто-то из охраны прикрикнул на них, и лай нехотя стих, перейдя в недовольное ворчание.
– Хорошо, – Ольмо отставил стакан. – Прежде чем решать, что с ним делать, давайте посчитаем, что у нас осталось. Биржа открылась сегодня утром.
– «Иберком» на открытии сильно просел, – Аурелио назвал цифру не поднимая глаз. – К обеду торги дважды останавливали. Меня отстранили от всех должностей, семья вышла из управления. Раскладушку выпустят в срок, совет не настолько глуп, чтобы выбрасывать готовый аппарат. Но мало кто захочет носить в кармане телефон компании, глава которой подозреваемый в теракте. Продажи просядут, контракты с поставщиками придётся пересматривать, часть рекламы уже сняли.
Аурелио помолчал, подбирая слова.
– Но акции остаются за семьёй. Дивиденды пока платят. На хлеб хватит.
– «Денто» в убытке примерно на столько же, – Марио плеснул себе ещё. – Дилеры с юга отменили заказы на зимнюю партию. Мой сын сидит в моём кресле в совете. – Он невесело хохотнул. – Хотел, чтобы Энтони повзрослел. Вот и подвернулся повод.
– На хлеб тебе тоже хватит, – Ольмо пожал плечами.
– Хватит. Только я сорок лет зарабатывал не на хлеб.
Оба посмотрели на Ольмо.
– А ты, Рикардо?
– Не критично. – Ольмо выпрямился на стуле, придерживая ладонью поясницу. – Я никогда не был в семье, и дом это вспомнил ещё в субботу. Доверенности отозвали, фамилия дома в газетах не прозвучала. Моей фамилии нет ни на одной вывеске. А нефти и газу, по большому счету, наплевать, кто качает из скважины. Сменим флаги на танкерах, переклеим наклейки на бочках, и всё будет продаваться так же. Бензин нужен даже тем, кто жёг газеты на площади. На чём-то же они туда приехали.
Марио хмыкнул в стакан.
– Удобно быть без приставки.
– Всю жизнь было неудобно. – Ольмо развёл руками. – Сегодня впервые пригодилось.
Итог выходил неприятным, но не смертельным. Падать им было куда, и дно у этой ямы просматривалось. Бенхамину повезло меньше, у него дна не оказалось вовсе.
За узкими окнами начало темнеть. Охранник заглянул в комнату и взглядом уточнил, не разжечь ли всё-таки камин, и Марио отрицательно мотнул головой. Холод никому не мешал думать.
– Что будем делать с Тайроном? – Марио первым вернулся к главному.
– А что ты хочешь?
– Сначала посмотреть ему в глаза. – Марио сжал стакан так, что побелели костяшки. – Столько лет он сидел с нами за одним столом. Пил моё вино, хвалил моих лошадей. А потом слушал нас по вечерам в записи.
– Мы не знаем, что он сделал, – Аурелио смотрел на свои ладони. – Мы знаем только, что его нет на записи. Это не одно и то же.
– Это почти одно и то же.
– Почти, Марио, на суде не считается.
– Мы не в суде.
Ольмо приподнял ладонь над столом, и спор оборвался.
– Сначала послушаем Тайрона, – продолжил он. – Позовём его. Пусть расскажет, что знает, откуда взялась запись и кто держал в руках плёнки.
– А если не придёт?
– Придёт.
Марио помолчал и нехотя кивнул.
– А если нам не понравится то, что мы услышим?
Ольмо наконец допил вино и поставил пустой стакан на стол донышком вверх.
– Тогда накажем его.
Аурелио сунул карандаш обратно во внутренний карман, и на этот раз никто из троих не стал ничего добавлять.
***
Карла приехала к обеду.
Она вошла в кабинет в светлом плаще, с тёмными очками, поднятыми на макушку, и положила мне на стол картонную коробку.. Крышка держалась на честном слове и резинке.
– Держи. Можешь сверить со своими каталогами, если не веришь.
Я стянул резинку и поднял крышку. Часы лежали на пожелтевшей подушечке, стальной корпус, простой светлый циферблат, коричневый кожаный ремешок. Модель была та, которую я полдня искал на снимках, только эти часы, судя по всему, ни разу не надевали. Ремешок жёсткий, ни одной разношенной дырочки, стекло без единой царапины.
– Сколько я тебе должен?
– Ужин. – Она чмокнула меня в висок. – Нормальный. Не в той гостинице.
На верстаке у Рафаэля, под лампой с увеличительным стеклом уже лежала плата размером с ноготь большого пальца, рядом плоская батарейка-таблетка и пинцеты. Лунтик сидел перед монитором, когда я поставил коробку рядом с ним.
Он достал часы двумя пальцами, поднёс к лампе и долго разглядывал, поворачивая то так, то этак.
– Они как новые, – сообщил он наконец.
– Это плохо?
– Это неправильно. – Лунтик кивнул на экран и увеличил запястье дэ Гарро. – У него ремешок растянут на третьей дырке. Кожа у пряжки потемнела от пота. На ободке справа потёртость, он задевает им край стола, когда пишет. Стекло в мелких царапинах, их видно только на солнце. Если он наденет эти, он почувствует. Новая кожа жёсткая, а запястье помнит старую.
– И что ты предлагаешь?
– Состарить.
Рафаэль хмыкнул, однако промолчал. Он подцепил специальным ключом заднюю крышку, снял её и надолго склонился над механизмом. Места под крышкой было совсем немного. В итоге Рафаэль выточил новую крышку из такой же стали, изнутри снял металл почти до толщины фольги, а снаружи сделал её на волосок выше родной. Механизм он не тронул.
Лунтиком в это время овладело тихое вдохновение. Он мял ремешок в пальцах, сгибал и разгибал его у пряжки, пока кожа не стала мягкой. Потом взял шило, вставил в третью дырку и долго, с усилием, проворачивал, пока край не вытянулся в едва заметный овал. Каплю масла он втёр в кожу у пряжки подушечкой большого пальца и отложил ремешок сохнуть под лампу. По ободку корпуса он прошёлся мелкой наждачкой, с правой стороны и по самому краю. Стекло он протёр тряпочкой, в которую насыпал щепоть какой-то серой пыли из баночки без этикетки.
Я взял часы, когда он закончил. Царапины на стекле действительно проступали лишь под лампой, тонкие, едва различимые.
– Где ты этому научился?
– Неважно. – Лунтик удивился вопросу.
Я не стал вдаваться в подробности его прошлого.
На мониторе Лунтик открыл карту Фаворы, и через пару минут над фабрикой мигнула красная точка. Северное крыло, погрешность около десяти метров. Батареи, по его словам, хватит недели на три, если сенатор не станет подолгу сидеть в подвалах.
Часы тикали в ладони тихо и ровно, а от стали ещё шло тепло лампы.
К вечеру за руль сел один из людей Захара. Хавьер устроился рядом с ним на пассажирском сиденье. В больницу он возвращаться отказался, Мария с ним больше не спорила и молча сунула в бардачок пузырёк с таблетками и записку с часами приёма.
Мы с Карлой сидели сзади. Город за окнами уже зажигал огни, на набережной выстраивались в очередь такси, у кинотеатра толпились подростки. Карла переоделась в простое тёмное платье и держала сумочку на коленях обеими руками.
Я достал из кармана бархатный мешочек и вложил ей в ладонь.
– Что это?
– Часы Себастьяна. Те, что ты привезла.
Она развязала шнурок, заглянула внутрь и вопросительно приподняла брови.
– Перед парной он их снимет, – продолжил я негромко. – Внутри сталь раскаляется так, что обжигает руку. Пока я буду с ним говорить, тебе нужно поменять одни на другие.
Карла несколько секунд молчала. Огни фонарей пробегали по её лицу и пропадали.
– Так вот зачем тебе баня.
– Не только. Но в основном да.
– А если меня поймают?
– Не поймают. Ты дочка Габриэля, на тебя он подумает в последнюю очередь.
– Это комплимент?
– Это факт. Комплимент будет позже.
Карла фыркнула, убрала мешочек в сумочку и защёлкнула замок.
Баня, которую нашёл Захар, стояла на северной окраине, за последней трамвайной остановкой, в глубине сада за глухим забором. Держал её земляк Захара, приземистый, лысый, с седыми усами подковой, который за всё время произнёс от силы десять слов. Сруб, по его словам, привезли с севера по частям, и собрали здесь заново, и в южном саду среди апельсиновых деревьев он смотрелся чужим.
Внутри пахло нагретым деревом. Смола выступала на брёвнах янтарными каплями, и, если провести по стене ладонью, пальцы потом долго липли. В комнате отдыха стоял длинный дубовый стол с лавками, на столе пыхтел пузатый медный самовар, а в углу темнела стойка, за которой хозяин держал бутылки, мёд в глиняных горшках и кувшины с морсом. На краю стойки лежал деревянный поднос.
– Металл сюда, – буркнул хозяин, постучав по подносу пальцем. – В парной обожжётесь.
Дэ Гарро приехал на двух машинах. Охрана осталась у ворот, в дом вошли только сенатор и Нерея. Себастьян был в простом свитере и брюках, без галстука, и выглядел моложе лет на пять. Нерея с порога потянула носом воздух и рассмеялась.
– Пахнет как в лесу после дождя. Себастьян, почему мы до сих пор не построили такую же?
– Потому что я никак не возьму в толк, зачем люди сами лезут в печь.
Он пожал мне руку, поздоровался с Карлой, задержав её ладонь на мгновение дольше, чем требовала вежливость, и окинул взглядом комнату. Потом снял очки, сложил их и убрал в карман.
– Сразу предупрежу, Виктор. От Нереи у меня секретов нет. Она будет присутствовать при разговоре.
Оба посмотрели на Карлу. Нерея с мягкой улыбкой, сенатор внимательно и спокойно. Вопроса в их взглядах не было, они просто ждали, что я отвечу.
Я нашёл ладонь Карлы и переплёл её пальцы со своими.
– От Карлы у меня тоже.
Дэ Гарро кивнул, принимая ответ. Карла чуть сжала мою ладонь, и я почувствовал, какие у нее холодные пальцы, несмотря на жару в доме.
Переодевались мы по разным комнатам. Хозяин выдал каждому простыню, войлочную шапку и шерстяные тапки, и минут через десять мы собрались у стойки, замотанные в белое, и Себастьян тут же пошутил про римский сенат. Нерея сняла кольца и серьги. Дэ Гарро расстегнул ремешок, помедлил, держа часы на ладони, и положил их на поднос рядом с кольцами жены.
Я старательно смотрел на самовар.
В парной сухой жар сразу ударил в лицо и забрался в ноздри. Хозяин плеснул ковшом на камни, те зашипели, и под потолок поднялось облако пара, такое горячее, что даже сквозь войлочную шапку припекло макушку. Себастьян закашлялся, схватился за полку и выругался вполголоса, и Нерея захихикала. Веники хозяин запарил эвкалиптовые, берёзы здесь не росли, и когда он взялся за сенатора, по парной поплыл резкий, свежий запах, от которого заслезились глаза.
– Это пытка, – простонал дэ Гарро, лёжа на полке лицом вниз. – Виктор, я тебе этого не забуду.
– Подождите, пока выйдете на воздух.
Когда он вышел, окунулся в бочку с ледяной водой, взревел так, что во дворе залаяла собака, и следующие пять минут сидел на лавке у стены, закрыв глаза и улыбаясь чему-то своему.
Чай Нерея разливала самостоятельно. В чашки она бросала мяту и веточки чабреца, которые хозяин принёс с грядки, мёд мы брали ложками прямо из горшка. Пар от чашек пах травой и летом, хотя за окном давно стояла осень. Удивительно, как сильно я соскучился по этим ароматам. Хотя, если подумать, в этой жизни у меня такого еще не было.
Говорили сначала обо всём сразу. О турне, которое переносится, но всё равно начнётся. О том, что Родригез после выступления на ступенях Капитолия уехал на побережье и не отвечает даже своим. О новом опросе, где Мерседес Салинас внезапно поднялась на несколько пунктов. Себастьян рассказывал смешно и охотно, Нерея поправляла его в подробностях, и они перебрасывались репликами легко, по многолетней привычке.
Через полчаса я понял, что ничего важного он обсуждать не собирается.
Всё, что прозвучало за столом, я и так знал из газет, из Виды или от Дорадо. Никаких фамилий, никаких цифр, никаких планов на первые дни избрания. Сенатор говорил много, но ничего не сообщал. Зато всякий раз, когда он упоминал кого-нибудь из старых домов, его взгляд на секунду останавливался на Карле, и Нерея в этот момент неизменно подливала ей чай.
Стало понятно, к чему это было. Девочку пустили за стол, где говорят о власти, пусть даже о самой безобидной её части. Ей позволили почувствовать себя внутри. А дочь, которой доверили взрослый разговор, рано или поздно расскажет о нём отцу. Габриэль дэ Леон держит нейтралитет с первого дня гонки и ни деньгами, ни заводом сенатору пока не помог. Себастьян не может прийти к нему с прямой просьбой и не может позволить себе нарваться на вежливый отказ. Зато он может посидеть с его дочерью в бане, налить ей чаю с мятой и поговорить с ней о стране как с равной.
Ход хороший, но для меня не новый.
– Кому ещё морса? – Карла поднялась, придерживая простыню на груди. – Я принесу.
– Мне, – отозвался дэ Гарро, не отводя от меня глаз. – Клюквенного, если остался.
Карла пошла к стойке. Моя задача теперь была простой: держать внимание сенатора на себе.
– Себастьян, а сколько городов вы собираетесь объехать за оставшиеся четыре дня?
– Одиннадцать. – Он поморщился. – Андре хотел двенадцать, но я сказал ему, что тогда ему придётся выдвигать себя самого.
Нерея рассмеялась и отставила чашку.
– Подожди, Карла, я с тобой. Там где-то был лимон.
Она встала прежде, чем я успел придумать, чем её задержать. Себастьян продолжал рассказывать про маршрут, перечисляя города, а я кивал ему и смотрел поверх его плеча. Карла стояла у стойки спиной к нам. Одной рукой она держала кувшин, другая была опущена к подносу. Нерея шла к ней через комнату неторопливо, бесшумно ступая по доскам, и между ними оставалось не больше трёх метров.
Локоть Карлы чуть дрогнул, и рука скользнула к складкам простыни на бедре. В следующее мгновение Нерея оказалась рядом, заглянула через её плечо и что-то шепнула. Карла повернулась к ней с кувшином, засмеялась и показала куда-то на полку. Нерея привстала на цыпочки и достала с полки блюдце с нарезанным лимоном.
За стол они вернулись вместе, болтая о каких-то пустяках. Карла поставила кувшин, налила сенатору полную кружку и села рядом со мной.
Под столом её колено прижалось к моему, и я почувствовал, что оно мелко дрожит.
Я положил ладонь ей на ногу поверх простыни. Карла накрыла её своей рукой и продолжила улыбаться Нерее.
– Буэнависта, – произнёс я, когда Себастьян закончил с маршрутом. – Хотел спросить про квартал. И про фонд.
Дэ Гарро кивнул и потянулся за мёдом.
– Что именно?
– Вы этим будете заниматься, когда станете президентом? Или лучше сразу понять, что у вас на это не будет времени, и не тратить его ни вам, ни мне?
Отвечать Себастьян не спешил. Помешал ложкой мёд в чашке, постучал ею о край и лишь затем поднял глаза.
– Инициативы будут продвигаться, Виктор. Все, о которых мы договорились, и квартал, и фонд. Я стану президентом. Первым же указом я открою границы. – Он отпил и поставил чашку. – Только не жди, что на следующий день всё изменится. Это будет происходить поэтапно. Таможня, пошлины, квоты, всё это годами строили люди, которые от этого кормились, и разбирать придётся по кирпичу, чтобы стена не рухнула кому-нибудь на голову. Но компоненты ты получишь. Обещаю.
Нерея при этих словах посмотрела на мужа и чуть заметно кивнула, подтверждая. Карла слушала, опустив глаза в чашку.
Я кивнул, хотя цену таким словам знал хорошо. Пока я ему нужен, оно стоит дорого.
– Тогда второй вопрос. – Я откинулся на бревенчатую стену, и та обожгла спину остатками жара. – Наша договорённость о моём человеке внутри системы ещё в силе?
– В силе.
– Министр цифрового развития мой. И три кресла в сенате.
Нерея перестала дуть на чай. Себастьян смотрел на меня спокойно, без удивления, и я понял, что этого разговора он ждал давно.
– Два.
– Договорились.
Третье кресло я назвал только затем, чтобы ему было что у меня отнять.
– Учти, Виктор, – дэ Гарро наклонился вперёд и поставил локти на стол. – Тащить их тебе придётся самому. Я лишь гарантирую, что никто не встанет у них на пути. Но люди должны быть стоящие. Профессионалы, а не чьи-то племянники. Если не справятся, я их уберу. Знакомые знакомых мне не нужны, их у меня и без тебя полный сенат.
– Хорошо.
– И ещё одно. – Он сделал глоток морса, поморщился от кислоты и всё равно допил. – Мне нужно, чтобы ты постоял рядом со мной на одной или двух речах. В городах, по маршруту турне. Без выступлений, просто рядом. Люди должны видеть, что новая экономика стоит за моей спиной, а не только смотрит на меня по телевизору. Это усилит риторику.
– Выберите города, я приеду.
– Андре пришлёт список.
Дальше разговор снова ушёл в сторону, и на этот раз я ему не мешал. Нерея рассказывала, как в молодости Себастьян пытался ухаживать за ней с помощью стихов собственного сочинения, и сенатор краснел под цвет своей распаренной кожи. Карла тоже смеялась, и колено у неё постепенно перестало дрожать. Потом мы ещё дважды ходили в парную, и во второй раз Себастьян сам попросил хозяина поддать.
Уходили мы далеко за полночь. Нерея обняла Карлу на прощание, как старую подругу, и взяла с неё слово, что та непременно приедет к ним на ужин после выборов. Себастьян у стойки взял с подноса часы, не глядя продел ремешок в пряжку и застегнул его на третью дырку. Потом встряхнул запястьем, привычно, одним движением, чтобы корпус лёг на место.
– Знаешь, Виктор, – произнёс он уже в дверях, натягивая свитер, – в этом определённо что-то есть. Только Андре не говори, он решит, что я сошёл с ума.
Обратно мы ехали молча.
Человек Захара вёл машину плавно, Хавьер впереди дремал, привалившись виском к стеклу. Город уже спал, светофоры на пустых перекрестках мигали желтым, и в машине было слышно только, как шуршат по асфальту шины и мерно щёлкает поворотник.
На середине моста Карла, не говоря ни слова, открыла сумочку, достала бархатный мешочек и вложила мне в руку.
Квартира встретила нас темнотой и запахом остывшего кофе. Катрин ещё днём предупредила, что останется в редакции до завтрашнего дня. Я включил торшер и достал из шкафа бутылку красного.
Пробка вышла с сочным хлопком. Карла сидела на подлокотнике дивана, так и не сняв туфель, и смотрела, как я разливаю вино. Бокал она взяла обеими руками.
– Я чуть не умерла, – наконец выдохнула она. – Когда она поднялась и сказала «я с тобой», у меня сердце в пятки ушло. Я держу эти часы, ремешок цепляется за поднос, а она уже идёт, а я не помню, куда деть руку…
– Ты отлично справилась.
– Я засунула их под простыню, Вик! Под простыню! А потом стояла и думала, что если она меня обнимет, то нащупает их у меня на бедре.
Я представил это объяснение и не выдержал. Карла посмотрела на меня возмущённо, потом сама прыснула смехом, и через секунду мы уже смеялись, до слёз, так что вино плеснуло из её бокала на ковёр.
Отсмеявшись, Карла выпрямилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на меня совсем другим взглядом.
– Он ведь ничего нам не рассказал, правда?
– Ничего, чего нельзя прочитать в газетах.
– Я поняла это с самого начала. – Она покрутила бокал за ножку. – «От Нереи у меня секретов нет». И сразу на меня. Ему нужно было, чтобы я почувствовала, что узнала что-то важное. А потом пришла домой и рассказала папе, какой Себастьян милый и как он со мной советовался о стране.
– Ему нужен выход на твоего отца.
– Да. – Карла кивнула и отпила. – Папа с ним не разговаривает. Ни разу за всю кампанию. А я теперь, получается, тропинка.
Она произнесла это без обиды. С детства Карла видела, как люди её круга пользуются друг другом между закусками и десертом, и удивить её этим было трудно.
Я хотел ответить, но заметил, что бокал у неё в руке дрожит. Вино ходило в нём мелкой рябью, и край стекла тихонько стучал о её зубы, когда она подносила его к губам. Всё, что Карла сдерживала с той минуты, когда подошла к стойке, теперь выходило наружу. Плечи у неё закаменели, ладони стали влажными, а дыхание сбивалось.
Я забрал у неё бокал и поставил на столик.
– Иди сюда.
Она не стала спорить. Встала, взяла меня за руку и повела в спальню, так и не включив свет. Туфли Карла сбросила по дороге, одну в коридоре, другую у самой двери.
Часы дэ Гарро остались лежать во внутреннем кармане пиджака, на спинке стула в гостиной, и тикали там до самого утра.
***
Карла дэ Леон
Домой Карла вернулась в начале десятого утра. После ночного дождя в саду пахло мокрой землёй.
Симона дэ Леон в садовых перчатках пересаживала орхидеи в оранжерее, и под запотевшим стеклянным куполом стоял тяжёлый, влажный запах прелой коры и мха.
– Генри приходил, – сообщила она вместо приветствия, не отрываясь от горшка. – Вчера днём, потом к ужину, а сегодня в восемь утра звонил. Говорит, ты не берёшь трубку.
Прятать улыбку Карла не стала. Она подтянула к себе плетёный табурет и села напротив матери.
– А знаешь, где я была вчера вечером, мама? В бане. С Себастьяном дэ Гарро, его женой и Виктором.
Секатор в руке Симоны замер над зелёным стеблем.
– Где?
– В бане. Сидишь в жаре, потом прыгаешь в ледяную воду, потом пьёшь чай с мятой. Сенатор ругался в парной, Нерея хихикала, а потом пригласила к ним на ужин после выборов.
Симона медленно стянула перчатки и положила их рядом с горшком. Карла видела, что мать уже считает. Двадцать лет приёмов научили сеньору дэ Леон понимать, что значит вечер в узком кругу с человеком, которого через несколько дней, вероятнее всего, назовут президентом. Случайных людей туда не зовут.
– И всё же Генри приходил с цветами, – произнесла наконец Симона. – Он серьёзный молодой человек из хорошей семьи.
– Что Генри может мне дать по сравнению с Виктором? – Карла пожала плечами. – Лилии? Дом в Калифорнии, где я буду ждать его с совещаний? А Виктор вчера посадил меня за стол с будущим президентом.
О часах, которые она этой ночью прятала под простынёй, Карла рассказывать не стала. Этим она с матерью делиться не собиралась.
Симона долго разглядывала дочь, а потом вдруг тихо засмеялась и покачала головой.
– В бане. С сенатором. Если об этом узнают в клубе, у половины моих дам случится удар. – Она снова натянула перчатки и взяла секатор. – Иди в душ, от тебя пахнет как от лесника.
Поделится в соц.сетях
