Граф поневоле. Книга вторая
Аннотация
Умереть от пули киллера — обидно. Очнуться в 1827 году — странно. Обнаружить, что я теперь двадцатилетний граф, а моё имение разорено, — перебор.
Хотя…
Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С остальным как-нибудь разберусь. В прошлой жизни я умел решать безнадёжные дела.
Так что держитесь, господа. Вы ещё не знаете, кого к вам занесло.
Авторы: Павел Барчук, Павел Ларин
Цикл: Граф Вельяминов
Предыдущая книга этой серии:
Граф поневоле
Хотя…
Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С остальным как-нибудь разберусь. В прошлой жизни я умел решать безнадёжные дела.
Так что держитесь, господа. Вы ещё не знаете, кого к вам занесло.
Авторы: Павел Барчук, Павел Ларин
Цикл: Граф Вельяминов
Предыдущая книга этой серии:
Граф поневоле
Ознакомительный фрагмент
Глава 1: Главное в ходе расследования — не выйти на самих себя
— Значит, говорите, заблудились? — спросил Евсей Мартынович Пряников, изучая мою физиономию пристальным взглядом.
Взгляд был такой, коим смотрят на здоровую кучу навоза, в которую вляпались дважды.
Сидел господин Пряников на том самом стуле, с которого пару часов назад сползал на пол Пров Матвеич. Только бывший управляющий помещался на краешке, а Евсею Мартыновичу не хватало и целого.
— Так и есть, — ответил я с невозмутимым видом. — Ехали, ехали. Смотрю — Пронино. Вот так, думаю, совпадение. Дай-ка зайду к Прову Матвеичу, поздороваюсь.
— Поздоровались? — абсолютно серьёзным тоном поинтересовался исправник.
— Ну как видите. — Я развёл руками.
Пряников кивнул. Посмотрел на окно. Оно так и было открыто нараспашку.
— А что ж это Пров Матвеич, сказывают, в окна прыгать начал? — спросил Евсей Мартынович.
Легко так спросил, будто мы не очередное убийство расследуем, а встретились обсудить последние сплетни.
— Так мне почём знать, — очень натурально удивился я. — Чужая душа — потёмки. Может, ему доктор посоветовал для сердца. Говорят, полезно совершать лёгкие пробежки.
— Пробежки — это да… — согласился исправник. — А вот относительно прыжков через окна сильно не уверен, ваше сиятельство. Да и нож в спине, знаете, здоровьица не добавляет. И вот ещё чего не пойму… Как вы ухитрились заблудиться в противоположной стороне от родного имения? Ежли домой направлялись, так должны были по другой дороге…
— Кучер мой свернул не туда, — без малейшего зазрения совести свалил я всё на Тимофея. — Вы спросите, он подтвердит.
Про себя подумал: конечно, подтвердит. Я ж ему так и велел. Говорить, будто мы дорогу попутали.
— Кучера вашего я нынче уже слушал, — кивнул Пряников. — Он ко мне явился снова прямо в дом. Я, знаете, только успел со службы удалиться. Вошёл ваш кучер и с порога опять — зарезали, говорит. Я уж, грешным делом, подумал, умом он тронулся. Думаю, как зарезали, кого? Опять графа? Так зачем его по второму разу резать? Мне же, видите, в чём дело, и в голову не пришло, что на этот раз кто-то удумал резать вашего бывшего управляющего. Прямо напасть какая-то. Где вы не появляетесь, непременно кто-то в кого-то тычет всякими посторонними, но крайне острыми предметами.
— И не говорите, Евсей Мартынович, — вздохнул я.
Наша беседа с исправником началась ещё минут десять назад. Я намертво стоял на той версии, что попал в Пронино случайно. Пряников упорно пытался подвести к тому, что «его сиятельство» врёт наглым образом. Вот мы с ним и занимались словесной эквилибристикой.
На самом деле сразу, как стало понятно, что господин Сычёв самым скотским образом изволил отдать концы, Тимофея за исправником отправил я сам.
К дому Прова Матвеича на тот момент уже собралась вся деревня. Бабы, ребятня, мужики, которые не заняты делами. Среди этой толпы мне даже удалось найти одного самого разумного. Им оказался выборный, который у казённых крестьян вместо старосты.
Он-то мне и пояснил, что тропа, на которой нашли Сычёва, ведёт к речке, а за речкой как раз начинается куриловская земля. То есть моя. И, судя по всему, бежал управляющий именно в Куриловку. Интересный факт, однако…
Прова Матвеича мы трогать не стали, он так и валялся посреди тропинки. Опять же, это я запретил. Чтобы никто не лез к покойному, поставил двух мужиков его охранять. Ну а потом уже отправил кучера в Епифань.
Делать мне этого ужасно не хотелось. Сразу представлял Евсея Мартыновича и его мрачную физиономию. Сегодня он точно старшего приятеля семьи разыгрывать не будет. Впрочем, думаю, не только сегодня. После второго трупа я попаду в список особенно неугодных персон.
Ждать пришлось почти два часа. И я это время провёл с пользой. О чём, конечно, никому кроме Сеньки не было известно. Обыскал дом Сычёва.
Чтобы никто этого не видел, сначала избавился от свидетелей. Савву отправил за едой. Заявил, что граф с утра не евши, а господин исправник приедет и вовсе голодный. Мельник подумал, решил — исправника точно накормить надо, он человек нужный, и отправился за пирогами. Остальных местных пришлось припугнуть тем, что господин исправник первым делом будет опрашивать тех, кто возле дома отирается. Не успел моргнуть, всю толпу любопытных как ветром сдуло.
Сеньку поставил на крыльцо. Велел кашлять, если кто сунется.
— Барин, а мы чего ищем? — шёпотом спросил он. — Кубышку?
— Ага, её, — ответил я Сеньке, не вдаваясь в подробности.
Больно он у меня разговорчивый, когда не надо. Пусть лучше думает, что молодой граф решил поправить финансовое положение за счёт помершего Прова Матвеича.
— И то верно, — затряс головой Арсений. — Прову-то оно уже ни к чему. Да? Разве ж оно на тот свет богатство заберёшь? К тому же оно всё ваше. У вас ведь наворовал, стервец.
Я поблагодарил Сеньку за поддержку и велел бдить. Сам пошёл в дом. К счастью, он оказался не таким большим, как мне показалось сначала. Горница, где мы с ним беседовали, ещё одна комната, типа спальня, и кухня с печью. Обыскать всё это можно за полчаса. Если, конечно, знать, где искать.
Начал с сундука. Сундук оказался заперт. Ключ, надо думать, при хозяине, а хозяин за сараем, и караулят его двое мужиков. Вот чёрт. Не учел. С сундуком пришлось повременить.
Проверил стол, полки, заглянул под кровать, под перину и даже в печь. Нашёл праздничный кафтан, две пары сапог и целую батарею склянок с какими-то настойками.
Минут через двадцать пришлось признать, что сам не справлюсь. Высунулся на крыльцо.
— Сенька, а где у вас мужики обычно деньги прячут? Или… бумаги какие-нибудь важные?
— Дык известно где, барин, — оживился слуга. — Серебро в подполе, в горшке. А ежли бумажные, так те за образа кладут. Чтоб мыши не погрызли. Ну и чтоб Господь приглядывал.
Я кивнул Сеньке и снова вернулся к обыску.
В углу горницы, как и положено, на полке стояли иконы. Три штуки.
За самой большой лежал свёрток. Обычная тряпица, перевязанная бечёвкой. Не знаю, приглядывал ли за ней Господь, но мыши точно не добрались.
Внутри оказались вольная с печатью, несколько расписок и тетрадь, сшитая нитками. Вольную я сразу положил обратно, мне она без надобности. А вот тетрадь открыл.
Слева числа, справа суммы, посередине пометки в два-три слова. Приход, расход. Чёрная бухгалтерия, она и в 1827 году чёрная бухгалтерия. Такое мне попадалось сотни раз. Любой вор, если он ворует долго и аккуратно, обязательно ведёт записи. Иначе сам запутается, у кого сколько взял и с кем не поделился.
Разбираться подробно было некогда, успел посмотреть только конец. Последнюю запись Пров Матвеич сделал неделю назад. Батюшка выгнал его ещё по зиме, а деньги, выходит, кто-то платит до сих пор. Вопрос — кто. Имён в тетради не было, одни цифры и какие-то непонятные пометки.
О как интересно.
Тетрадь вместе с расписками сунул под жилет, сюртук застегнул на все пуговицы. В такую жару это выглядело, наверное, странно. Но лучше уж потеть, чем объяснять господину исправнику, на кой черт граф Вельяминов вынес из дома покойного записи.
— Нашли? — жадно спросил Сенька, едва я показался на крыльце.
— Нет. Пусто.
Слуга расстроился так, будто кубышка эта была его собственная.
— Теперь слушай внимательно, — сказал я. — Спросит исправник, как мы здесь оказались, отвечай: заблудились. Ехали домой, Тимофей свернул не туда.
— Дык мы ж нарочно ехали, барин. Вы же сами велели, в Пронино, мол…
— Заблудились, Сенька.
— Заблудились, — послушно повторил он. Подумал и спросил: — А Тимофей-то знает, что он не туда свернул?
— Знает. Я ему, перед тем как отправить за исправником, всё сказал. И про то, что я в дом заходил, тоже помалкивай.
— Дык понятно. Не дурак же.
На этот счёт у меня имелись сомнения, но озвучивать их я не стал.
Через полчаса появился Савва. Принёс пироги. Поставил блюдо на стол в горнице и снова испарился. Ещё через полчаса приехал исправник. Сначала, как и в прошлый раз, зазвенел колокольчик, потом на улицу влетела тройка. Следом с хмурым лицом ехал Тимофей.
Из тройки Евсей Мартынович выбирался ещё дольше, чем вчера. Увидел меня на крыльце и остановился. Несколько секунд смотрел, потом выдал:
— Ваше сиятельство. Я же вас утром просил. Из имения ни ногой.
— Так я до имения ещё не доехал, Евсей Мартынович. Заблудился.
Пряников ничего не ответил. Вздохнул, вытер лоб платком и велел показывать, где лежит покойный. Следом за исправником появился и Карл Фёдорович со своим неизменным саквояжем.
Дальше всё пошло по уже знакомой схеме. С одной только разницей. За понятыми на этот раз никого посылать не пришлось. Два мужика, которых я поставил караулить Прова Матвеича, так и торчали возле тропинки. Исправник глянул на них, уточнил, чьи будут, и тут же записал обоих в понятые. Мужики такому повороту совсем не обрадовались, но спорить с Евсеем Мартыновичем не рискнули.
Сам я к телу близко не совался, хватило первого раза. Стоял у сарая и слушал. Карл Фёдорович осмотрел Прова Матвеича, вынул нож и сообщил то, что и так было понятно. Убийство. Удар один, сзади, под лопатку. Про несчастный случай Пряников на этот раз даже не заикнулся. А я, признаться, ждал. Очень хотелось послушать, как человек сам ухитрился упасть на нож спиной.
Потом покойного унесли в погреб, до окончания "следственных мероприятия", а исправник пошёл в дом. Ключ от сундука, как я и думал, висел у Сычёва на шее. Сундук открыли при понятых и при мне. Внутри нашлась та самая кубышка. Вернее, шкатулка. Писарь пересчитал: восемьсот сорок рублей ассигнациями. Двадцать одни графские похороны.
Сенька, который подглядывал с крыльца, тихо застонал от разочарования, что денежки ушли не в наши руки.
Только после этого Евсей Мартынович пригласил меня в горницу. Побеседовать. Писаря, того самого, ушастого, усадил в угол, сам устроился напротив. И вот теперь, спустя некоторое время нашей прекрасной беседы, мы вроде как зашли в тупик.
Пряников побарабанил пальцами по столу, накрытому скатертью. С непередаваемой тоской посмотрел на окно, потом на меня, потом на блюдо с пирогами, к которым за всё это время так и не притронулся.
— Ну что ж, ваше сиятельство, — сказал он наконец ласковым голосом. — Раз вы до собственного имения дорогу найти не можете, пожалуй, поговорю с тем, кто в дорогах должен разбираться поприличнее.
— Тимофея? — с надеждой спросил я.
Кучер у меня молодец. Из него слова не вытянешь. Он сто процентов будет рассказывать только то, что велено.
— Кучера? — Евсей Мартынович задумчиво пожевал губами. — Нет, Аркадий Петрович. С вашим кучером беседовать — это, знаете, надо сразу доктора звать. Чтобы он капель от нервической болезни накапал. А Карл Фёдорович у нас нынче уставший,— Затем, не оборачиваясь, велел писарю: — Позови-ка человека его сиятельства. Арсения.
Писарь отложил перо и выскочил в сени.
Вот чёрт… Арсений — это не есть хорошо. Он от усердия и желания защитить барина может очень много лишнего наговорить.
Сенька вошёл бочком. Шапку он мял в руках с такой силой, будто собирался выжать из неё несуществующую воду. Встал у порога, на исправника посмотрел с опаской, на меня — с надеждой.
— Ну-ка, голубчик, — начал Евсей Мартынович. — Расскажи, как вы в Пронине очутились.
— Заблудились, ваше благородие! — тут же выпалил Сенька. Слишком громко и слишком быстро. — Ехали домой, а Тимофей свернул не туда.
Исправник нахмурился, тихонько крякнул себе под нос. Ответ слуги его явно не порадовал.
Однако Сенька на этом не остановился. Видимо, решил, что одной фразы для исправника маловато, уважаемому человеку надобно рассказывать подробно.
— Он у нас завсегда не туда сворачивает, — доверительно сообщил слуга, понизив голос. — Прошлым годом в Тулу поехали, так под Ефремовом очутились. Лошади у нас такие, ваше благородие. Дурные. Куда хотят, туда и везут. Особливо левая.
— А правая? — с живым интересом спросил Пряников.
— А правая за левой, — развёл руками Сенька.
Евсей Мартынович кивнул с самым серьёзным видом, будто ему только что открыли важную государственную тайну. Писарь, который успел вернуться в свой угол, старательно скрипел пером. Боюсь даже представить, как в протоколе будет выглядеть правая лошадь.
Тут дверь из сеней приоткрылась. Сначала в щель просунулся живот. Потом, следом за животом, появился и сам мельник. Шапку Савва по привычке прижимал к пузу.
— Ваше благородие, — заботливо поинтересовался он. — Может, ещё пирогов подать-то?
— А, мельник, — обрадовался Пряников. — Заходи, заходи. Ты-то мне и нужен. Вопрос к тебе имеется.
Савва замер на пороге. Румянец сошёл с его физиономии так же быстро, как днём у ворот.
— Мешок я вернул! — выпалил он. — Ещё на Николу, вот вам крест!
Пряников растерянно моргнул. Посмотрел на Савву, будто сомневается, в своём ли он уме.
— Какой мешок? — спросил исправник после короткой паузы.
Мельник подумал буквально пару секунд, а потом с абсолютно невозмутимым лицом, с наичестнейшим взглядом твёрдо ответил:
— Никакой.
— Мешок писать, ваше благородие? — поднял голову писарь.
Евсей Мартынович оглянулся на подчинённого с таким выражением лица, что мне за ушастого стало волнительно. Рука исправника сама потянулась к блюду с пирогами. Есть ощущение, один из них Евсей Мартынович хотел сунуть писарю в глотку, чтобы тот уже не задавал тупых вопросов. Но сдержался.
— Не надо про мешок, — произнёс Пряников напряжённым тоном, затем снова вернулся к расспросам мельника. — Ты, стало быть, первым весть принёс? О смерти графа Вельяминова?
— Не я! — Савва ткнул пальцем в Сеньку. — Он! Человек барский мне сказывал!
— Я не сказывал! — возмутился Сенька. — Он сам спросил!
— Я спросил, чего барин такой сердитый приехали, — пояснил мельник исправнику. — А он мне: так батюшку ихнего вчерась ночью…
— Позавчерась! — встрял Сенька.
— …позавчерась саблей. И показал.
— Не показывал я!
— Показывал! Кнутовищем! У Тимофея взял и как пырнёт в ворота!
— Не в ворота, а в столб!
— В ворота!
— В столб!
Пряников переводил взгляд с одного на другого и мрачнел лицом всё больше и больше. Исправник начал подозревать, что мысль допросить Сеньку была не такой уж умной.
— Тихо! — рявкнул вдруг он. Видимо, терпение начало покидать господина Пряникова. — Оба тихо! Савва, ты рассказывай. Дальше что было?
— А дальше я в дом пошёл. — Савва приосанился. Видимо, понял, что начинается самое главное, а самое главное в этом деле — он. — Неужто, говорю, правда? А Пров Матвеич как побелеют! Да как прыгнут в окно!
— А его сиятельство? — Пряников аж вперёд подался от нетерпения.
— А его сиятельство следом хотели! — с гордостью сообщил мельник. — Да я не пустил! За ноги держал! Крепко держал, ваше благородие, вот вам крест. Не вырвались.
Евсей Мартынович поморщился, быстро глянул на меня, снова сел прямо.
— Долго держал? — спросил он ровным голосом, будто его совсем не волнует данный вопрос.
— Долго! — Савва помял шапку, потом вытер ею собственное лицо. Оно у него раскраснелось и блестело от пота. — Покуда барин не пообещал через окна не прыгать. Я ж как рассудил: а ну если его сиятельство ноги сломает? Так потом что? Потом приедете вы, господин исправник, и скажете: ты пошто, Савва, барина покалечил?
— За обе ноги писать, ваше благородие? — уточнил писарь из своего угла.
Мельник недовольно покосился на ушастого. Мол, зачем перебиваешь на самом интересном месте?
— За обе пиши, — отмахнулся Пряников. Ему, по-моему, уже было немного всё равно, что за чушь настрочит писарь.
Я вообще пока молча сидел на своём месте и в разговор не встревал. Хотя, скрывать не буду, на душе было очень даже радостно. Только что мельник обеспечил меня отличным алиби.
Пока Прова Матвеича убивали, этот дурной толстяк висел на моих ногах. Потом, когда я выскочил из дома и побежал по тропинке, мёртвый Сычёв обнаружился сразу. Не успел я на него наткнуться, тут же на месте преступления нарисовался Сенька, который решил бежать со мной, и с другой стороны вынырнул какой-то пацан из местных. Тому больно было интересно, чего это сам граф Вельяминов бегает по деревне с выпученными глазами.
— А скажи-ка, голубчик, — ласково обратился Пряников к мельнику. — Когда его сиятельство давеча приехали, они к кому разговор имели?
— Ко мне! — Савва снова расцвёл. — Прощелыгой назвали. Разговор, говорят, к тебе имеется…
Пряников повернулся ко мне.
— Это как же понимать, ваше сиятельство? Сказывали, мол, заблудились, хотели Прова Матвеича проведать, а теперь выясняется, что разговор был к мельнику?
— Как его увидел, так и вспомнил, — не моргнув глазом ответил я. — Про мешок. А он тут как тут, у ворот стоит. Удачно вышло. Не мешок стоит, как понимаете. Мельник.
Сенька, который целых пять минут молчал, вдруг решил прийти барину на помощь.
— Дык барин его поначалу за Прова Ма… — начал слуга объяснять исправнику.
— Арсений, — одёрнул я.
— …за Прова Матвеича не приняли, — без запинки закончил он. — Ни в коем разе. Сразу признали, что мельник. По животу.
Евсей Мартынович долго смотрел на Сеньку. Потом на меня. Лицо я держал совершенно невинное. Сенька, глядя на меня, старался сделать то же самое. Получалось у него, надо признать, хуже.
— Ступайте, — сказал наконец Пряников моему слуге и мельнику. — Оба.
— А пироги? — забеспокоился Савва.
— Пироги неси ещё, — великодушно разрешил исправник.
Мельник просиял, будто ему простили все грехи разом, и, кланяясь, выкатился в сени. Сенька выскочил следом, напоследок бросив на меня взгляд человека, который только что в одиночку выиграл войну.
— Тимофея позови, — велел исправник писарю.
Вот тут я совершенно успокоился. Если в этом доме и имелся кто-то, способный выдержать допрос у Пряникова, это мой кучер.
Тимофей вошёл, снял шапку, встал у двери. На исправника он смотрел точно так же, как обычно смотрел на лошадиные уши.
— Ты где не туда свернул? — без предисловий спросил Евсей Мартынович.
— Там, — ответил Тимофей.
— Где — там?
Кучер подумал.
— Где не туда.
Пряников долго молчал. Потом посмотрел на блюдо, взял пирог и откусил.
— Пиши, — велел он писарю с набитым ртом. — Свернул, где не туда. Один черт мы ничего другого не услышим.
Поделится в соц.сетях
