Граф поневоле. Книга вторая
Аннотация
Умереть от пули киллера — обидно. Очнуться в 1827 году — странно. Обнаружить, что я теперь двадцатилетний граф, а моё имение разорено, — перебор.
Хотя…
Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С остальным как-нибудь разберусь. В прошлой жизни я умел решать безнадёжные дела.
Так что держитесь, господа. Вы ещё не знаете, кого к вам занесло.
Авторы: Павел Барчук, Павел Ларин
Цикл: Граф Вельяминов
Предыдущая книга этой серии:
Граф поневоле
Хотя…
Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С остальным как-нибудь разберусь. В прошлой жизни я умел решать безнадёжные дела.
Так что держитесь, господа. Вы ещё не знаете, кого к вам занесло.
Авторы: Павел Барчук, Павел Ларин
Цикл: Граф Вельяминов
Предыдущая книга этой серии:
Граф поневоле
Глава 2: Будет день — будет пища.
Евсей Мартынович доел пирог, вытер пальцы платком, затем начал подниматься со стула. Вставал он точно так же, как вылезал из тройки, — в несколько приёмов. Приподнял зад, крякнул. Опустил. Снова приподнял чуть выше. Сделал ещё один рывок и наконец принял вертикальное положение.
За последний час Пряников добросовестно опросил порядка двух десятков местных, но толку от этого было ноль. Никто ничего не видел. Незнакомых или посторонних людей в том числе. Соответственно, задерживаться в Пронино и дальше смысла не имело.
Я всё это время скромненько сидел на стуле и старался не шевелиться. Чёртова тетрадь елозила под сюртуком от каждого движения.
— Ну что ж, ваше сиятельство, — сообщил исправник. — Дело к вечеру. Пора и честь знать.
— Пора, — с готовностью согласился я.
Откровенно говоря, такое решение меня более чем устраивало. Пряников уедет в Епифань, а я…
Куриловка, если верить выборному, отсюда в двух шагах. Через речку — и вот она. До темноты остаётся часа полтора. Вполне успею глянуть на винокурню, на котлы и на того самого Ерофеича, который выжил Прова Матвеича. Один этот факт уже делает неизвестного винокура вполне сносным человеком. А домой можно и затемно вернуться. Агафья, конечно, устроит истерику, но ругаться она будет на Сеньку.
— Вот и славно, — расплылся в улыбке исправник. — Стало быть, едем.
— Едем, — кивнул я, пока ещё не улавливая подвоха.
— Вместе, — уточнил Пряников.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Вы, ваше сиятельство, нынче уже один раз заблудились, — ласково пояснил Евсей Мартынович. — Кучер у вас, сами говорите, не туда сворачивает. Лошади, как ваш человек сказывал, дурные. Особливо левая. А до Столпова, почитай, двадцать вёрст. Мало ли куда вас снова занесёт. Под Ефремов опять, к примеру. А потом какой-нибудь покойник появится. Нет уж. Я вас до самого дома провожу. Мне нетрудно.
Вот ведь… гад хитроумный…
— Помилуйте, Евсей Мартынович, — попробовал я образумить исправника. — Вам же потом в Епифань. Это какой крюк.
— Ничего страшного, ваше сиятельство, — с дружелюбной улыбкой высказался Пряников. — Так оно спокойнее будет. — Он нахлобучил свою приплюснутую шляпу. — Не обессудьте, но до самого крыльца поедем.
— Как скажете, Евсей Мартынович, — вздохнул я.
Мы со следственной группой вышли на улицу.
Сенька топтался у тарантаса. Меня он встретил с такой радостью, будто не виделись неделю. Тимофей никак не отреагировал. Он уже сидел на облучке и задумчиво изучал лошадиные уши.
Тронулись мы, надо признать, торжественно. Впереди — наш тарантас. За ним, на почтительном расстоянии, тройка исправника. Ехать сзади Пряников решил, видимо, чтобы держать меня в поле зрения. Мало ли, вдруг граф на ходу выпрыгнет и рванёт в противоположную сторону огородами.
Тут же выяснилась одна неприятная деталь. Тройка исправника и наш тарантас — это, как говорится, две большие разницы. Тимофеевы лошадки шли неторопливой трусцой, как и положено честным работягам к концу трудового дня. Тройке же явно хотелось лететь. Кучер Пряникова изо всех сил натягивал вожжи, кони мотали головами, приплясывали и всем своим видом показывали, как им стыдно плестись за нашей колымагой. Колокольчик под дугой при этом звонил медленно, с расстановкой, в такт шагу. Выходило не как у исправника, а как у похоронной процессии.
Жители Пронино вышли на улицу провожать нас полным составом. Бабы, мужики, ребятня. Давешний пацан, тот самый, что прибежал к сараю, сидел на плетне и таращился во все глаза. Савва стоял у своих ворот, прижимал шапку к животу и кланялся вслед.
— Гляди-ка, — громко сказала одна из крестьянок. — Графа повезли.
— Куды повезли? — спросила другая.
— Известно куды. В острог.
— Дык за что? — усомнилась третья. — Неужто всё-таки душегубец?
— Просто так исправник господ не сопровождает, — со знанием дела пояснил мужик рядом. — Видать, сразу в Сибирь отправят. Эх… До чего же у нас Евсей Мартынович порядочный человек. Граф не граф, а ежли кого убил, будь добр, ступай на рудники…
Сенька, услышав это, оскорбился до глубины души. Привстал в тарантасе, развернулся к толпе местных и звонко сообщил всему Пронину:
— Домой едем! С почётом!
Потом ещё для пущего эффекта помахал рукой. Бабы на всякий случай перекрестились.
Едва мы выехали за околицу, моего слугу прорвало. Он принялся активно, с чувством и вдохновением, рассказывать Тимофею, как Пряников допрашивал их с мельником. Хотя, думаю, в большей мере рассказ предназначался мне. Очень парню хотелось показать свою полезность. А то вдруг барин не заметил.
— Ты б видал, Тимофей! Я ему: заблудились, и всё тут! Он на меня — во! — Сенька выпучил глаза, изображая исправника. — А я на него — во! — Глаза выпучились ещё сильнее. Видимо, это изображался уже сам Сенька. — Он мне: а правая лошадь? А я: а правая за левой! Так он аж побелел весь.
Насколько я помнил, Пряников всего лишь крякнул. Но в Сенькиной версии исправник с каждой верстой бледнел всё сильнее.
— И мельника я переспорил, — продолжал слуга. — Столб был, а не ворота. А ты, Тимофей, молодец! Ловко ты ему: «Там»! Он и съел. Вместе с пирогом.
Тимофей молча слушал Сенькин стендап. Минут десять. Потом, не оборачиваясь, коротко бросил:
— Ох и брехун ты, Сенька. Я ж за дверьми стоял и всё слышал.
Арсений осёкся на полуслове. Насупился. Обиделся.
Сам я в разговор не встревал. Тетрадь Прова Матвеича упиралась углом мне в рёбра, сюртук был застёгнут на все пуговицы, а шагах в двадцати позади мерно звенел колокольчик исправника. Достать бумаги сейчас и полистать — всё равно что пересчитывать краденое на глазах у городового. Значит, тетрадь подождёт до дома. А Куриловка, видимо, в лучшем случае до послезавтра. Потому как с похорон точно смыться не получится.
Плохо. Очень плохо. Внутри у меня уже зудел и подпрыгивал на месте от нетерпения делец, почуявший свою стихию.
Граф начал ставить завод. Какая прекрасная новость! Ещё и свёкла посажена. Самое время брать всё в свои руки и быстренько доводить производство до ума. К тому же — и это просто великолепная новость — оказывается, Куриловка под папенькины долговые расписки не попадает. Чёрт… Завтра приедет Гиацинтов, расспрошу его про маменькино наследство. Что там с юридической точки зрения.
А Пётр Николаевич молодец. По уму сделал. Взял для производства землю, которую никто достать не сумеет. Ну, кроме Аркашки. Может, он потому и вызывал сына? Не только ради женитьбы, но и ради документальных тонкостей, связанных с землёй?
В любом случае ситуация налаживается. Ещё с долгами разберусь, и вообще отлично будет. Чёртов управляющий был прав. Завод до ума надо довести. А тут, как ни крути, требуются деньги.
В Столпово въехали в сумерках. Колокольчик сработал лучше любого глашатая. Когда подкатили к усадьбе, на крыльце уже собралась вся дворня.
Первой, разумеется, была Агафья. Увидела тарантас, потом тройку исправника и, судя по выражению лица, мгновенно сложила в голове картину: Аркашеньку везут под конвоем. Старуха слетела со ступеней с такой прытью, что Наум, стоявший рядом, только руками развёл.
— Не отдам! — заголосила она. Встала между тарантасом и тройкой, раскинув руки. — Не дам дитё! Ирод! Стервец!
Последние два слова, если я правильно понимаю, предназначались господину исправнику. Причём сказаны они были вслух. В лицо. Какая, однако, бесстрашная бабка…
Пряников даже бровью не повёл. Приподнял шляпу, кивнул старухе так любезно, будто она пожелала ему доброго вечера, и повернулся ко мне.
— Доставил в целости, ваше сиятельство. До завтра. На похоронах буду. А покуда, сделайте милость, из имения ни ногой. — Он помолчал. — Очень надеюсь на ваше благоразумие. Есть опасение, что покойники множатся как грибы после дождя не просто так. Думаю, это связано именно с вами. Стоит вам с кем-то поговорить — и вот, пожалуйста, держите свежеубиенный труп. Не хотелось бы вслед за Петром Николаевичем Аркадия Петровича отпевать. Сильно не пойдёт на пользу репутации Епифанского уезда. Ежли у нас графья будут аки мухи изо дня в день…
Исправник многозначительно замолчал.
— Учту, Евсей Мартынович, — кивнул я в ответ.
Пряников махнул кучеру. Тройка рванула с места так, будто за ней гнались. Колокольчик наконец зазвенел как положено — заливисто и часто — и через минуту стих за поворотом.
Агафья опустила руки. Посмотрела на меня, убедилась, что Аркашенька цел, сидит в тарантасе, никто его в острог не тащит, преступником не объявляет. Затем нахмурилась и уставилась на Сеньку, как на врага народа.
— Ты где барина таскал, супостат?! — грозно спросила она. — Ночь на дворе! Ужин третий раз грею!
— Дык заблудились мы, Агафья Тихоновна! — с ходу выпалил Сенька.
Старуха на мгновение задумалась.
— Барин заблудиться не может, — рассудила она. — Значит, ты завёл!
И потянулась к Сенькиным вихрам. Сенька взвизгнул, выскочил из тарантаса, рванул в сторону пруда. Бабуля, недолго думая, подобрала юбки и понеслась вслед за ним.
Пока Агафья гоняла по двору слугу, я поднялся на крыльцо, двинул в спальню. Хотелось уже расстегнуть треклятый сюртук и вытащить тетрадь Сычёва. Пока она мне на пузе мозоль не натёрла.
Пользуясь Сенькиным отсутствием, быстро переоделся, тетрадку сунул под подушку. Постоял, поглядел на кровать, потом матернулся и вытащил обратно. Снова спрятал под сорочку. В этом доме ничего без присмотра оставлять нельзя. Опять какая-нибудь Дарья придёт постель стелить — и всё, тетрадка станет достоянием общественности.
Затем спустился вниз.
Так-то очень сильно хотелось есть. Аж в желудке урчало. Пока Пряников поглощал пироги мельника, я старался лишний раз не двигаться, чтобы не выдать спрятанную финансовую документацию управляющего. А до появления исправника вообще еда мало волновала.
Ужином Агафья кормила меня под личным присмотром. Причём на этот раз категорически настояла, что барин должен есть в столовой, а не в кухне, как крестьянский сын. Нянька стояла над душой, подкладывала то кашицы, то хлебушка и по десятому разу выясняла, не обидел ли Аркашеньку «стервец».
Кашица, кстати, огорчила особенно сильно. Во-первых, это была не та, утренняя, что готовит Наум, а во-вторых, я бы с огромным удовольствием откушал мясца. О чём и сообщил няньке. Оказалось, нынче какой-то там Петров пост, и все порядочные православные об этом знают. Поэтому «какое ж мясцо, голубчик», кушайте, что подали.
Сеньки пока нигде не было видно. Видимо, пережидал бурю.
Уйти удалось только через полчаса. Сказал, что устал, валюсь с ног и хочу спать. Агафья перекрестила меня, пообещала разбудить затемно, потому как завтра хоронить батюшку, и наконец-то отстала.
В комнате первым делом запер дверь. Потом зажёг свечу, поставил на стол и только после этого вытащил из-под рубашки тетрадь Сычёва.
Начал с расписок. Их оказалось двенадцать штук. И уже на первой я, признаться, подвис.
«Взял у Прова Матвеева сына сто рублей ассигнациями. Обязуюсь вернуть. Аркадий Вельяминов».
Число третье июня. И тот самый росчерк на последней букве. Витиеватый, как поросячий хвост.
Вторая — опять сто. Третья — пятьдесят. Четвёртая — сто пятьдесят, с припиской: «к Рождеству непременно». Остальные в том же духе. Всего вышло шестьсот сорок рублей.
Вот, значит, как оно работало. «Пров Матвеич, дай сто рублей, батюшке не сказывай». Пров Матвеич и давал. Только не по доброте душевной, а под расписочку. Фрол Игнатьевич держал Аркашку на крючке за тридцать восемь рублей с полтиной. Пров Матвеич — за шестьсот сорок.
Барчук рано или поздно станет барином. А новому барину очень не захочется, чтобы бывший управляющий показывал кому-нибудь такие бумажки.
На остальных расписках стояли другие фамилии. Заполнены бумаги были одним почерком, а вместо подписи стоял крест. Сразу за уточнением, что ввиду неграмотности такого-то и такого-то руку приложил Пров Матвеев сын. Видимо, это были долги крестьян из Пронино.
Расписки я сложил стопочкой, отодвинул в сторону. Потом взялся за тетрадь.
Пров Матвеич, надо отдать ему должное, был аккуратистом. Сказывалась писарская выучка. Каждая запись с новой строки. Слева число и месяц, справа сумма, посередине пара слов. Только слова эти он писал не для людей, а для себя. Так, чтобы самому было понятно, а остальным — нет.
Первые страницы оказались скучными. Овёс, сено, кому-то три рубля, от кого-то пять. Мелочь. Видимо, это и было то самое воровство «по-божески», про которое рассказывал Сенька.
А вот с прошлой осени начиналось интересное. Только читать это «интересное» с наскока не получилось. Сначала нужно было понять, как Пров Матвеич вообще вёл свой счёт. В прошлой жизни я перелопатил сотни чужих гроссбухов и усвоил одно простое правило: пока не разобрался в системе, цифры ничего не значат. Можно хоть до утра на них пялиться.
Записи шли на обеих страницах разворота. На левой — одни, на правой — другие. Что из этого приход, а что расход, Пров Матвеич, разумеется, не подписал. Зачем? Он-то и так знал.
Я полистал назад, к прошлому лету. И почти сразу наткнулся на знакомое.
Правая страница. «Июня 3. Арк. П. — 100».
Вытащил из стопки первую Аркашкину расписку. «Взял у Прова Матвеева сто рублей…» Число — третье июня. Сошлось. Проверил вторую. Тоже сто, тоже на правой странице, и число совпадает. Третья — пятьдесят. Четвёртая — сто пятьдесят. Все семь расписок нашлись в тетради, и все справа. Ну вот и ладно. Значит, справа Пров Матвеич записывал то, что отдал.
Для верности сверил и мужицкие. «Кузьм. — 5» стояло справа. А через месяц, уже на левой странице: «От Кузьм. — 6».
Дал пять, получил шесть. Пров Матвеич, оказывается, ссужал деревню под проценты. По рублю с пятёрки за месяц. Не всякий ростовщик так берёт.
Ладно. Принцип понятен. Слева — пришло, справа — ушло. К тому же слева почти в каждой строке стояло «от». От Кузьмы, от Митрохи, от кого-то ещё. Теперь можно и за осень браться.
Снова вернулся к последним записям. Левая страница. «Сент. 18. От Т. за чел. — 300».
Пришло, стало быть. Триста рублей. Сумма для Прова Матвеича огромная. Если не считать Аркашкиных сотен, крупнее двадцати рублей у него до этого ни одной записи не попадалось.
Кто такой Т., совершенно непонятно. А вот «чел.»… Челобитная? Челнок? Человек? Хотя за челнок триста рублей никто не даст, даже в Пронине. Челобитную Пров Матвеич, конечно, написать мог, писарь всё-таки. Только кто ж за неё триста платит?
Человек… «Я человека привёл, как велено было». Это сегодня сказал сам Пров Матвеич, прежде чем схватиться за сердце. И приятного господина из Тулы к батюшке привёл он же. Осенью. Аккурат вскоре после того, как Аркашка уехал в Петербург.
Похоже. Очень похоже. Только «похоже» — это ещё не «так и есть». Пока просто запомнил.
Дальше, весь октябрь и ноябрь, почти каждую неделю повторялось одно и то же. На правой странице: «Зем. — 3». На левой, тем же числом: «От Т. за пл. — 10».
Тут я крепко задумался. Три рубля ушли какому-то «Зем.». Десять пришли от того же Т. «за пл.». Выходит, Пров Матвеич что-то покупал за три рубля и в тот же день отдавал этому Т. за десять. Восемь раз подряд.
Что бы это могло быть? Плуг? Платок? Плетень? За плетень десять рублей — чистой воды грабёж.
А потом мне вспомнился Гиацинтов.
«Он прошлой осенью к землемеру нашему уездному наведывался, чуть не всякую неделю. Копии со старых межевых планов просил».
Землемер. «Зем.» Планы. «Пл.»
Если так, то Сычёв платил землемеру по три рубля за копию, а тому самому Т. продавал её за десять. И никакого батюшкиного приказа, на который он ссылался в присутствии, скорее всего, не было.
С декабря записи на левой странице поменялись. Теперь раз в месяц, ровно, как жалованье: «От Т. — 50». Без всяких пометок. Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май.
А по зиме батюшка Прова Матвеича выгнал. Значит, неизвестный Т. платил бывшему управляющему уже после того, как тот потерял место. За что? Тетрадь не говорила. Может, за молчание. Может, за то, что Пров при деле остался, только при другом. А может, вперёд, за то, что ему ещё предстояло сделать. Явно не за красивые глаза. Глаза у Прова Матвеича, насколько я помню, были совиные. Там и копейки не дашь.
И последняя запись. Левая страница. Двадцать шестое мая. Неделя назад.
«От Т. — 150. К.»
Снова пришло. И снова от Т. Только теперь с какой-то «К».
Корова? Сто пятьдесят за корову — это надо очень любить коров. Котлы? Котлы, если верить Прову Матвеичу, заказывали в Туле, и платил за них батюшка, а не неведомый Т. своему человеку. Кубышка? Сама себе? Глупость.
Куриловка. Сегодня днём Пров Матвеич очень настойчиво уговаривал меня её продать.
Если «К.» — это Куриловка, то неделю назад за мою будущую подпись уже кто-то заплатил. Батюшка был жив, а Аркашка ещё трясся по дороге из Петербурга. Значит, кто-то заранее знал, что молодой граф вот-вот явится, и готовил ему покупателя.
Тут я себя одёрнул. Слишком много «если». Ещё немного, и настоящий роман сочиню. Мне нужны не романы, а факты.
Факты пока были такие. Через тетрадь Прова Матвеича прошли деньги одного человека, которого он обозначал буквой «Т». В сентябре крупно. Осенью — за что-то, что покупалось у некоего «Зем.». Потом каждый месяц. И неделю назад ещё сто пятьдесят. Всё.
Для порядку сложил на чистом листе всё, что пришло от Т. Триста. Восемьдесят. Триста. Сто пятьдесят. Восемьсот тридцать рублей.
В шкатулке Прова Матвеича писарь насчитал восемьсот сорок. Цифры почти совпадали. Хотя напрямую одно с другим, конечно, не сложишь. Пров и Аркашке ссужал, и мужикам, и дом себе отстроил. Совпадение? Может быть. Но цифру я запомнил.
Кто такой Т., тетрадь, разумеется, не говорила. Вариантов у меня имелось немного. Тула. Господин из Тулы. Поверенный из Тулы. Тимофей. Трам-тара-рам. Чёрт его знает!
Что ж, остаётся дождаться завтрашнего дня. На похороны приедет Гиацинтов. С фамилией тульского поверенного. И если эта фамилия начинается на «Т»…
Ладно. Завтра и посмотрим.
Тетрадь и расписки я убрал в батюшкину шкатулку, к матушкиным драгоценностям, и запер. Ключ повесил на шнурке на шею.
Только задул свечу, как в дверь тихонько поскреблись.
— Барин, — донёсся шёпот. — Энто я. Караулить буду. Мало ли.
Следом что-то звякнуло. Судя по звуку, кочерга. Потом зашуршало: Сенька устраивался у двери.
Через две минуты из коридора раздался храп. Караул заступил на пост.
Поделится в соц.сетях
