Наследник $$$ уровня VIII
Аннотация
Лучшая месть - это огромный успех.
Авторы: Андрей Еслер, Сириус Дрейк
Цикл: Технофеодализм.inc
Предыдущие книги этой серии:
Наследник $$$ уровня VII
Наследник $$$ уровня VI
Наследник $$$ уровня V
Авторы: Андрей Еслер, Сириус Дрейк
Цикл: Технофеодализм.inc
Предыдущие книги этой серии:
Наследник $$$ уровня VII
Наследник $$$ уровня VI
Наследник $$$ уровня V
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Дорадо позвонил в начале девятого.
– Сеньор дэ Гарро приедет к вам в одиннадцать, – сообщил он, не тратя времени на приветствие. – С прессой.
– Сколько будет журналистов?
– Столько, сколько поместится у вас во дворе. Нужен свободный въезд, место для машин и десять минут у главного входа. Остальное мы берём на себя.
Трубку он положил раньше, чем я успел ответить.
Позавчера этот человек готовил для кандидата пресс-релиз о нашем постепенном расставании. Сегодня он просит освободить для сенатора мой двор. Если в штабе так быстро поменяли мнение, значит, свежие цифры оказались лучше, чем там рассчитывали.
Себастьян уже выступил перед журналистами и произнёс всё, что следовало, но слова в зале остаются словами. Их можно пересказать по-разному, вырвать из контекста или забыть через неделю. Фотографию, на которой кандидат в президенты пожимает руку человеку, только что признавшемуся в убийстве, забыть гораздо сложнее. Её будут печатать до самого голосования, одни как доказательство верности, другие как доказательство того, что дэ Гарро водит дружбу с убийцами. Себастьян прекрасно понимает, что второй вариант тоже появится, и всё равно едет.
На Земле мне не раз приходилось наблюдать, как политики навещают предприятия. Каска, станок, пара слов рабочим и обязательный кадр на фоне конвейера. Там это называлось заботой о реальном секторе и стоило не дороже самой каски. Здесь ставка другая. Себастьян приезжает не на завод, а к конкретному человеку, и если через месяц этот человек окажется под следствием, отмыться от сегодняшнего снимка у него уже не получится.
Я допил остывший кофе и позвал Марию.
Новость разошлась по офису минут за десять. Мария успела предупредить только Захара и Эстеллу, но когда я вышел в коридор, о визите знали уже все.
Захар отнёсся к визиту куда менее радушно. Он стоял у окна моего кабинета, сцепив руки за спиной, и хмуро наблюдал, как во дворе паркуется первый фургон телевизионщиков.
– Толпа во дворе, – мрачно заметил он. – Незнакомые люди с сумками, штативами и неизвестно чем ещё. Половину я проверить не успею.
– Проверь тех, кого успеешь.
– А остальных?
– Остальных проверит штаб сенатора. У него свои люди.
Захар хмыкнул, кивнул и вышел, на ходу доставая рацию. Через несколько минут у ворот встали двое его ветеранов, а третий занял место у бокового входа, откуда просматривался весь двор.
Катрин наблюдала за этим из кресла у окна.
– Мне тоже выходить?
– Ты мой телохранитель.
– Я помню. – Она поднялась и одёрнула пиджак. – Просто уточняю, в каком качестве буду стоять на снимках. Телохранителем или невестой.
Вопрос оказался неожиданно точным. Невеста рядом с мужчиной, который вчера признался в убийстве, выглядит поддержкой семьи. Телохранитель напоминает, что на этого человека недавно охотились. Меня устраивают оба варианта.
– Постой чуть позади. Пусть каждый решит сам.
Катрин усмехнулась и промолчала.
К половине одиннадцатого двор заполнился. Ночной дождь оставил между плитами лужи, и журналисты обходили их, перетаскивая треноги и кофры с аппаратурой.
Камеры я пересчитал, пока спускался по лестнице. Телевидение прислало три группы, две из них ещё вчера значились в сводке Марии среди тех, кто просил комментарий. "Мундо" заняло место ближе всех к входу, что было ожидаемо. Интереснее выглядели остальные. У края двора, чуть в стороне от толпы, стоял фотограф "Эвенто", а рядом с ним топтался молодой корреспондент "Комерцио" в плаще не по погоде.
Когда мы раздавали стипендии в университете, ни одна из трёх крупных газет не прислала даже стажёра. Сенатора дэ Гарро для них не существовало, и никакие студенты этого изменить не могли. Потом появился мертвец, и все вдруг обнаружили, что дорога к моему офису им прекрасно известна.
Среди прочих я разглядел и фотографа "Периодики". Совсем молодой парень с камерой на ремне. Отец, видимо, решил, что пропустить такое событие для его газеты тоже не стоит.
Кортеж въехал без пяти одиннадцать.
Три тёмных автомобиля медленно прокатились через ворота. Толпа качнулась им навстречу. Первым из передней машины выбрался Дорадо. Он окинул двор быстрым взглядом, поправил галстук и открыл заднюю дверь.
Себастьян вышел неторопливо. Тёмный костюм, белая рубашка без галстука. Человеку, который приехал поддержать союзника в трудную минуту, а не на официальное мероприятие.
Ко мне он пошёл не сразу. Сначала поднял голову, нашёл взглядом окна второго этажа, где за стеклом маячили лица сотрудников, и помахал им рукой. Кто-то наверху помахал в ответ, и фотографы тут же развернули объективы к окнам. Потом сенатор направился к воротам, где дежурили ветераны Захара, и пожал руку каждому.
Вот это уже работа мастера. Под моим видео немало злых комментариев оставили люди за сорок, которые помнят войны корпоратов. Завтра они увидят, как кандидат пожимает руки ветеранам у ворот человека, которого газеты называют убийцей, и вопрос о том, кого здесь следует бояться, станет для них немного сложнее.
Только после этого Себастьян двинулся ко мне.
Я спустился с крыльца ему навстречу, чтобы мы встретились на ровном месте, а не так, что я смотрю на гостя сверху вниз. Дорадо наверняка оценил эту деталь, хотя вслух никогда не признается.
Ладонь у него оказалась тёплой, пожатие крепким, а потом он накрыл мою руку сверху левой. Жест избитый, зато на снимке он читается мгновенно. Это уже не деловое рукопожатие двух партнёров, а поддержка старшего, который пришёл встать рядом. На пару секунд двор утонул в белом свете и сухом треске камер.
Мы простояли так ровно столько, сколько требовалось фотографам. Себастьян не отпускал мою руку, смотрел мне в глаза и чуть сдвинул брови, изображая сдержанное сочувствие, которое наверняка отрабатывал годами.
– Как ты, Виктор? – Он заговорил негромко, но микрофоны торчали достаточно близко. – Держишься?
Вопрос задавался для камер, и отвечать на него тоже следовало для камер.
– Со мной всё в порядке, – ответил я, не повышая голоса. – Главное, что никто из близких не пострадал непоправимо. Хавьера и Еву врачи быстро поставили на ноги.
Дальше нужно было подбирать слова очень аккуратно.
– Мне жаль, что Гильермо погиб, – продолжил я. – Правда жаль. Но свой путь он выбрал сам.
Двор на несколько секунд притих. Репортёры торопливо записывали, звукооператор замер с поднятой штангой, боясь пропустить хоть слово. Себастьян медленно кивнул, отпустил мою руку и тут же положил ладонь мне на плечо.
– Я видел запись, – обратился он уже к камерам. – И читал материалы, которые опубликовал Виктор. Каждый, кто их прочтет, поймет, что там произошло. Виктор не прятался и не искал оправданий. В нашей стране таких людей меньше, чем хотелось бы.
Из толпы тут же выкрикнули вопрос, следом второй, но разобрать слова в общем гомоне было невозможно.
– Сенатор ответит на вопросы позже. Сегодня он приехал поддержать друга. Мы скоро уезжаем.
Катрин держалась в двух шагах позади, и я успел заметить, как несколько объективов смотрели именно её.
Еще минут десять мы поболтали о жизни и том, как мне было тяжело. После Гарро сел в машину, и покинул территорию моего завода.
Двор опустел быстро. Телевизионщики сматывали кабели и грузили треноги в фургоны, фотографы разъезжались, не дожидаясь друг друга, и через полчаса о визите сенатора напоминали только рубчатые следы шин в грязи да окурки у ворот, которые уборщица сердито сметала в совок.
Представление закончилось, а работа никуда не делась. Последние дни я занимался газетами, бюро и больницей, в отчёты заглядывал урывками, и Мария, судя по толщине папки на её столе, копила их всё это время.
– С чего начнём? – Она подвинула папку ко мне, едва я опустился в кресло. – С плохого или с дорогого?
– Обычно это одно и то же.
– Тогда с фракции.
Она раскрыла папку на первой закладке. Сверху лежала накладная с синим штампом таможни Сарды.
– Своего на складе почти не осталось. Живем на том, что везут с острова, третья партия уже в пути. Цена подросла ещё раз. Выходит два с половиной от прежней, и продавцы намекают, что это не предел.
Не так давно я называл тройную цену самой дешёвой фракции, какую можно купить.
– Рафаэль опять спрашивал про линию под новую батарею, – добавила она, не поднимая глаз от бумаг.
– Линию пока не ставим.
– Я ему так и ответила.
Пластина Кабреры и Феррана лежит в нижнем ящике моего стола, завёрнутая в лабораторную салфетку. Я выдвинул ящик и взял её в руку. Искушение поставить новую баттарею в Вифон прямо сейчас никуда не делось, но выпустить козырь ради экономии на прахе значит подарить отцу и Аурелио год на то, чтобы разобраться в составе. Я убрал пластину обратно.
– Дальше хуже, – продолжила она и перевернула лист. – По стеклу для экранов и контроллерам питания наши поставщики вдруг вспомнили о старых обязательствах перед "Иберкомом". Официально никто не отказывает, просто очередь до нас не доходит. Берём через посредников, сверху от двадцати до тридцати процентов.
– Трое?
– Двое. Третий держится, но у него объёмы маленькие.
Аурелио работает аккуратно. Громкий скандал ему ни к чему, достаточно, чтобы каждый мой аппарат обходился чуть дороже, чем раньше.
– Что с продажами?
– Выручка по Вифонам за три недели просела на четыре процента. – Мария постучала карандашом по графику. – Отчасти из-за шума вокруг ангара, отчасти Фавора уже насытилась. Основной прирост теперь идёт из провинции, а там покупают медленнее.
Четыре процента не катастрофа. Но когда себестоимость растёт, а выручка понемногу проседает, две эти линии рано или поздно встречаются, и мне совсем не хочется узнавать, в каком именно месяце.
– Хорошая новость у тебя есть?
– Сим-карты. – Она вытянула из папки отдельный лист и положила сверху. – Там плюс, и неплохой. Договор с "Иберкомом" пока действует, отчисления с каждой проданной симки приходят исправно.
Я пробежал глазами по цифрам. Картина получается забавная. Одной рукой Аурелио перекрывает мне поставки, а другой переводит деньги по договору, который сам же не собирается продлевать. До конца срока эта строчка в отчёте останется зелёной, вот только срок ближе, чем хотелось бы.
Мария отложила финансы и придвинула вторую стопку, потоньше. Газеты за сегодняшнее утро, вырезки и сводка из модерации.
История с Гильермо сдувалась прямо на глазах. "Эвенто" отвело ей сухую заметку на пятой полосе о том, что следствие продолжается. "Комерцио" не написало ничего. Вечерние газеты, ещё недавно соревновавшиеся в намеках, переключились на выборы и повышение минимальной ставки. В Виде обсуждение ещё тлело, но уже без прежнего огня.
Громкие истории редко умирают сами по себе. Их кормят новыми подробностями, анонимными источниками, интервью с "друзьями семьи" и вопросами, которые задают вроде бы между делом. Здесь подпитка кончилась быстрее, чем я думал. Ни одной свежей утечки, ни одного неназванного собеседника, ни одного намёка, которого не было бы в первых публикациях. Кто-то раскачивал эту лодку с самого начала, а теперь просто убрал руки.
Судя по всему, меня решили на время отпустить. После опубликованных материалов и сегодняшнего визита продолжать травлю значит выглядеть уже не разоблачителями, а людьми, которые никак не успокоятся. Разумнее отложить патроны до лучших времён. Только отпустить не значит забыть. Такие истории убирают подальше и достают, когда появляется удобный повод.
– И последнее. – Мария вынула из-под газет листок с отпечатанной таблицей. – Дорадо прислал, пока вы стояли во дворе. Их внутренний замер за вчерашний день.
После происшествия дэ Гарро потерял почти три пункта. Сильнее всего просели западные округа и люди за сорок, как раз те, кто писал под моим видео про войны корпоратов. За последние двое суток сенатор вернул больше двух. А сегодняшний визит в таблицу ещё не попал.
Себастьян заплатил за мою последовательность собственными пунктами. Партнёр, который так поступает, заслуживает, чтобы вложенное вернулось к нему с процентами.
Мария собрала бумаги обратно в папку, выровняла края о столешницу и ушла к себе в угол.
Я задвинул нижний ящик и открыл следующую папку.
***
С Максимо вышло не менее забавно.
Пока газеты ставили мою фамилию рядом со словами "корпоративная война", руководство "Моралеса" решило, что лучшего момента свести старые счёты им не представится. В "Эвенто" вышло короткое интервью с одним из членов комитета премии, где тот без лишних церемоний заявил, что фильм, спонсированный убийцей, не будет допущен к конкурсу ни при каких обстоятельствах. Формулировку явно шлифовали несколько человек, и держалась она на одном-единственном слове.
Но вышло неловко. Материалы бюро разошлись по стране, запись с нагрудных камер посмотрели миллионы, и называть меня убийцей в прежнем смысле теперь рискнул бы разве что очень смелый юрист. Любая другая организация в такой ситуации тихо сделала бы шаг назад, сослалась на неточную цитату или на неверно понятого сотрудника. "Моралес" отступать не стал. Для людей, которые десятилетиями решают, какое кино в этой стране считается искусством, гордость оказалась дороже здравого смысла.
Теперь над ними смеялись. Колумнисты напоминали, что "Незнакомцы" уже собрали больше всех картин прошлой премии вместе взятых, в Виде гуляли картинки, где статуэтку "Моралеса" прятали от зрителей за бархатными канатами, а "Мундо" завела отдельную колонку и каждое утро отметила, что комитет закрылся наглухо. Репортерам не отвечали, телефоны переключили на секретаря, и по городу ходил слух, что осенний прием премии впервые за много лет пройдёт без прессы.
Приглашение от ассоциации кинопрокатчиков Мария принесла ещё до убийства Мачадо, и ужин планировался на сегодняшний вечер.
***
Ассоциация собиралась в закрытом клубе в старом центре Фаворы, в особняке с тяжёлыми дверями. Максимо ждал меня у входа и нервно поправлял бабочку. Судя по серому лицу и мешкам под глазами, этой ночью он спал плохо, если вообще ложился.
– Ты вовремя, – выдохнул он и пожал мне руку двумя ладонями. – Почти все уже здесь.
В зале с высокими потолками собралось человек тридцать. Хозяева одиночных кинотеатров из провинции держались кучками у стен, владельцы крупных сетей стояли в центре, и разница между ними была заметна невооруженным взглядом, по костюмам, по часам и по тому, кто к кому подходит первым. Официанты разносили шампанское и крошечные канапе с хамоном, в углу струнный квартет выводил что-то старинное и неторопливое.
Разговоры начались сразу, стоило нам пройти внутрь. Первым подошёл пожилой владелец небольшой сети с юга и долго благодарил за полные залы, потом двое из центральных провинций интересовались, сколько ещё продержится картина и будет ли у Максимо следующая. Один из хозяев столичных кинотеатров, раскрасневшийся после третьего бокала, признался почти шёпотом, что отдал бы "Незнакомцам" вдвое больше залов ещё месяц назад, если бы не одно обстоятельство.
– Какое? – уточнил я, хотя ответ знал заранее.
Он покосился через плечо на дверь в глубине зала и промолчал.
Эту дверь я заметил не сразу, но за весь вечер через неё прошли всего несколько человек.
Примерно через час к нам подошёл грузный мужчина лет шестидесяти, с блестящей лысиной и толстыми пальцами, на одном из которых сидел массивный перстень. Рамиро Кинтана держал самую крупную сеть кинотеатров на западе страны и возглавлял ассоциацию второй срок. Об этом мне утром сообщила Мария, а заодно добавила, что Кинтана умеет очень хорошо считать деньги.
– Сеньор дэ Фуэго, сеньор Максимо. – Он улыбнулся широко и радушно. – Не составите нам компанию? В курительной найдётся кое-что получше шампанского. И люди, с которыми стоит поговорить.
Кинтана двинулся к двери первым. Максимо придержал меня за локоть и заговорил вполголоса, торопливо, стараясь уложиться в несколько шагов.
– Виктор, извини. Это я попросил Рамиро устроить встречу. Там будет глава премии. Я давно хотел с ними поговорить, только один не рискнул бы туда соваться.
Я кивнул, прекрасно понимая, о чём он. Дело было вовсе не в робости. Один он для этих людей по-прежнему режиссёр, которого студия когда-то вернула в стойло, и разговор с ним они начали бы с того, что напомнили бы, где его место. Со мной такой разговор становился переговорами, а значит, и условия в нём можно было обсуждать.
Курительная оказалась небольшой комнатой, обшитой тёмными панелями. Тяжёлые шторы глушили квартет до едва различимого гудения, в камине потрескивали поленья, а в воздухе висел густой запах табака, кожи и чего-то пряного, отдающего кедром из раскрытого ящика с сигарами на столике у стены. Вокруг низкого стола стояли четыре кожаных кресла, и одно из них было уже занято.
Главу премии я узнал по фотографиям. Альфонсо дэ Монтальво. Сухощавый, с серебристыми висками и шёлковым платком в нагрудном кармане, он сидел, положив ногу на ногу, и не поднялся, когда мы вошли. Только чуть наклонил голову, отмечая наше присутствие, и снова вернулся к бокалу. Кинтана представил нас друг другу, председатель ответил коротким кивком.
Кинтана разлил бренди, предложил сигары. Я взял одну больше из вежливости, обрезал кончик и раскуривал долго, поворачивая над пламенем. Дым оказался плотным, с горчинкой на языке, и после нескольких затяжек в голове стало приятно тяжелее. Максимо от сигары отказался и вцепился в свой бокал обеими руками.
– Сеньоры, – начал Кинтана, устраиваясь в кресле, отчего кожа под ним жалобно скрипнула. – Я человек простой и скажу прямо. Мои кинотеатры хотят показывать фильм, который приносит деньги. Кинотеатры моих коллег тоже. Сложившаяся ситуация никого не радует, и я надеюсь, что сегодня мы сможем её разрешить к общему удовольствию.
Альфонсо неторопливо отставил бренди.
– Мы готовы принять картину в "Моралес", – произнес он, растягивая слова. – Разумеется, на определенных условиях.
– Слушаю.
– Процент от проката в пользу премии. Как и все участники, здесь никаких исключений. Далее, вы обязуетесь продвигать "Моралес" через свою социальную сеть. Плюс продвижение одного фильма, который выберет комитет. – Он сделал паузу и перевел взгляд на Максимо. – И наконец, сеньор Максимо подписывает со своей прежней студией контракт на три картины. Разумеется, по нашим рекомендациям. Только тогда ситуацию можно будет считать исчерпанной.
Максимо побледнел, а потом его щёки пошли красными пятнами.
Я выпустил дым и выдержал взгляд председателя, не торопясь с ответом.
Самое удивительное в этих людях то, что они не производят ровным счётом ничего. Не снимают кино, не строят кинотеатров, не продают билеты. У них нет ни камер, ни залов, ни зрителей. Зато есть премия, которой страна верит десятилетиями, и круг знакомств, куда входят все, от кого в индустрии хоть что-нибудь зависит. Этого им вполне хватает, чтобы диктовать, что будет модным в следующем сезоне.
И как это работает, я видел своими глазами. Стоило "Моралесу" отвернуться от фильма Максимо, и крупные сети отрезали нам экраны. Не потому что не верили в картину, а потому что премия распределяет внимание. Кинотеатр, который сегодня поссорится с комитетом, завтра не получит лауреатов, а лауреаты приводят зрителя. Люди, которые не владеют ни одним залом, фактически решают, что в этих залах будут показывать.
– Нет, – ответил я.
Председатель чуть приподнял бровь.
– В таком случае, сеньор дэ Фуэго, у вашего фильма не будет экранов. Ни в этом сезоне, ни в следующем.
– Экраны у нас уже есть. – Я стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу. – Мы стартовали меньше чем на сотне залов, которые нам оставили после вашего отказа, и на них собрали больше, чем все картины вашей последней премии вместе взятые. Сейчас фильм идёт почти на трёхстах экранах, и это число растёт каждую неделю без всякой вашей помощи. Вы предлагаете мне платить за то, что я уже получил сам.
Кинтана крякнул и потянулся за стаканом, пряча выражение лица. Дэ Монтальво на несколько секунд замолчал. Глупцом он не был и прекрасно понимал, о каких деньгах идёт речь. Цифры сборов он точно знал, и, судя по тому, как дрогнули его пальцы на подлокотнике, свои он тоже успел сравнить.
– Хорошо, – наконец отозвался он. – Процент от проката, продвижение премии и одна картина на выбор комитета. Контракт со студией можете оставить себе.
– Тоже не подходит.
Максимо дёрнул меня за рукав. Я не повернул головы.
Председатель поджал губы, отпил и заговорил снова, уже медленнее.
– Процент и продвижение премии в вашей сети. Без фильма.
– Нет. – Я сделал затяжку и выпустил дым в сторону камина. – Вы, кажется, не совсем понимаете, в каком положении находитесь, сеньор дэ Монтальво. Картина, которую вы отказались брать, уже собрала рекордную кассу в Валентии. Её спокойно можно выводить на международный рынок, и вы это понимаете не хуже меня. А там совсем другие деньги и совсем другие премии. Ваша статуэтка на этом фоне будет выглядеть не наградой, а местной грамотой за участие.
Лицо председателя заметно посерело. Шёлковый платок в кармане смотрелся теперь неуместно ярким пятном на фоне побледневших щёк. Он потянулся за бренди, обнаружил, что стакан пуст, и не стал просить налить.
– Процент от проката, – глухо выдавил он. – Больше ничего.
Я медленно покачал головой.
Максимо рядом со мной перестал дышать. Краем зрения я видел, как он вжался в кресло и побелевшими пальцами сжимает бокал, в котором давно не осталось бренди. Кинтана молча следил за разговором, и интерес в его глазах разгорался всё сильнее.
– Символический процент, сеньор дэ Фуэго, – председатель подался вперёд. – Ради порядка. Все участники платят, и вы не можете быть исключением.
– Могу. – Я положил сигару на край пепельницы. – Следующий фильм мы просто начнём снимать сразу для мирового проката. И тогда вопрос, кто из нас в ком нуждается, отпадёт сам собой.
Председатель откинулся на спинку кресла. В камине с треском осело полено, и в тишине курительной этот звук показался неожиданно громким.
– Кажется, мы не договоримся, – произнес он.
– Кажется, нет.
Поделится в соц.сетях
