Завет Петра 14. Мировое господство
Аннотация
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету.
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 13. Мировая война
Завет Петра 12. Царьград
Заветы Петра 11. Падение Левиафана. Часть 3
Завет Петра 10. Падение Левиафана. Часть 2
Завет Петра 9. Падение Левиафана
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 13. Мировая война
Завет Петра 12. Царьград
Заветы Петра 11. Падение Левиафана. Часть 3
Завет Петра 10. Падение Левиафана. Часть 2
Завет Петра 9. Падение Левиафана
Глава 2
Вена.
9 мая 1727 года.
Конрад Александр фон Ротенбург вошёл в комнату и скупо поклонился человеку, который уже ждал его внутри, хотя нельзя было сказать, что по положению тот настолько превосходил тайного дипломата французского короля.
Начинать разговор с выяснения, кто здесь более титулован, Ротенбург, разумеется, не собирался. Оба мужчины прекрасно знали цену должностям, титулам и тому влиянию, которое не всегда прописывается в бумагах. Тем более что именно сегодня важнее действительно был тот, кто ожидал его в кресле у небольшого стола.
Важнее для Франции, для Австрии, для всей Европы.
Граф Филипп Людвиг Венцель как-никак являлся канцлером Священной Римской империи, а после последних событий его вес в Вене только вырос.
Если Евгений Савойский по-прежнему считался мечом и щитом Империи, пусть сейчас его всё громче порицали за отсутствие в столице и за то, что он со своим корпусом не отражал прусское нападение, а помогал русским добивать турецкую армию на Дунае, то Венцель оставался человеком, который здесь и сейчас держал в руках управление государством.
В первые дни и даже первый месяц после убийства императора Карла власть попыталась взять в свои руки вдовствующая императрица Елизавета Кристина, однако всем было понятно, да и она сама это чуть позже осознала: ей не хватало ни опыта, ни влияния. Женщина она была сильная, с крепким характером и если не стальными, то уж точно прочными нервами, но этого оказалось недостаточно для такого времени.
Затертая своим мужем, обвиненная в том, что не может родить мальчика-наследника, ее не любили. Людям свойственно искать виноватых везде и в каждом, только не в себе, ну и чтобы хоть сколько было логично.
Все ополчились против Австрии? Причины? На поверхности непринятие наследования австрийского престола женщинами, тем более девочкой малолетней. Генетика не была настолько развита, чтобы понимать: рождение мальчиков не зависит от матери.
Маленькая Мария Терезия, безусловно, подавала надежды. Уже сейчас девочка иной раз проявляла такую догадливость, что взрослые мужчины после разговоров с ней переглядывались и начинали тщательнее выбирать слова. Только она всё равно оставалась слишком юной, к тому же незамужней.
Европа могла сколько угодно именовать себя просвещённой, однако стоило кому-нибудь заявить, что людей следует судить исключительно по деловым качествам, не обращая внимания на пол, как любой властный мужчина немедленно начинал подозревать говорящего если не в безумии, то хотя бы в опасной склонности к философствованию.
Венцель указал рукой на кресло, даже не удосужившись встать при появлении гостя. Он ненавидел французов, которые только и ждали ослабления правящего австрийского дома Габсбургов, казались канцлеру стервятниками, лживыми и коварными.
Комната была небольшой и явно выбрана не для официального приёма: тёмные деревянные панели на стенах, тяжёлые портьеры на окнах, два глубоких кресла у накрытого белой скатертью стола, массивный шкаф и несколько серебряных подсвечников.
Свечей горело слишком много для такого помещения. Они давали хороший свет, но вместе с ним и дополнительное тепло, а в углу ещё и неразумно натопили печь. Жаркий вечер превратил коттедж на окраине Вены почти в баню, воздух стоял тяжёлый, душный, пах воском, вином, сухим деревом и едва заметно — потом людей, вынужденных весь день ходить в плотной одежде.
Но они терпели, истекали потом, как австрийская армия кровью, но старались не показывать и вида неудобства.
За окнами было тихо. Не та спокойная тишина загородного дома, которую обычно ценят после шумной столицы, а осторожная, напряжённая. Где-то далеко прошла лошадь, раздался негромкий стук копыт, затем всё снова стихло. Даже слуги передвигались почти бесшумно, и Ротенбург сразу отметил, что оба слишком внимательно следят не за вином и свечами, а за ним.
Если верить, что в аду исключительно жарко, то хозяева дома явно решили слегка приблизить гостей к вечности. Камин продолжал гореть.
Мужчины несколько секунд молча буравили друг друга взглядами. Между ними будто действительно пробежала невидимая молния, наэлектризовав всё помещение. Ни один не хотел первым показать ни торопливости, ни раздражения, хотя оба прекрасно понимали, что встреча может закончиться чем угодно — от соглашения до приказа схватить французского посланника прямо здесь.
Венцель первым нарушил тишину. Он положил ладонь на подлокотник и чуть подался вперёд.
— Я вас не звал, господин Ротенбург, — сухо сказал канцлер, пристально глядя на гостя. Его голос оставался спокойным, но в нём уже слышалось то раздражение, которое легко могло перейти в звериное рычание. — Но, как видите, встреча всё же состоялась. И предупреждаю сразу: если сейчас прозвучит хоть что-нибудь пустяковое, что меня не заинтересует, или вы предложите Австрии склонить голову перед Францией, Пруссией и Англией, я смогу гарантировать вашу безопасность только в пределах столицы. Ровно так, как и обещал. Не заставляйте меня пожалеть о данном слове.
Ротенбург едва заметно кивнул, фактически только глазами. Угроза его не удивила. Более того, он ожидал чего-нибудь подобного и даже был доволен: если канцлер решил предупредить, а не приказал выгнать его сразу, значит, слушать всё-таки собирается.
— Я прекрасно понял условия нашей встречи, господин канцлер, — ответил он спокойно и чуть склонил голову. — И могу заверить: ради пустяков я не стал бы искать человека, который ныне почти не покидает охраняемых помещений. Вы боитесь... Может и есть чего.
Венцель медленно прищурился.
Один из переодетых слуг возле двери чуть повернул голову. Венцель заметил это движение и едва заметно поднял палец, запрещая вмешиваться.
То, с чем Ротенбург пришёл, было настолько важно, что ради этой встречи пришлось раскрыть одного из французских агентов, через которого передали предложение. Если хотя бы половина того, что говорили о Венцеле, была правдой — если он действительно оставался расчётливым, холодным и рациональным государственным деятелем, — разговор не просто состоится. Возможно, к его завершению два человека, искренне ненавидевшие друг друга, если и не перестанут быть врагами, то хотя бы поймут, что у них появился общий страх.
Канцлер ещё раз указал на кресло напротив. Слуга тут же подошёл и налил гостю венгерского вина. Ротенбург проследил за его руками и вновь отметил выправку: движения короткие, точные, спина прямая, взгляд слишком внимательный. И этот человек, и второй у двери подозрительно мало походили на обычную прислугу. Скорее два офицера австрийской армии, которым на вечер велели снять мундиры и надеть ливреи.
«Боишься меня», — подумал французский посланник, принимая бокал.
На лице его не дрогнул ни один мускул. Он и не предполагал, что канцлер явится один. После убийства императора подобная беспечность была бы уже не храбростью, а глупостью, а Венцель дураком точно не был. Тем более, что груз ответственности лег на плечи австрийского вельможи.
В каком-то смысле именно канцлер теперь исполнял функции государя, хотя формально никто этого не провозглашал. По крайней мере до возвращения в Вену Евгения Савойского, который, если верить слухам, вёз с собой ещё и немалые трофеи русско-турецкой войны.
Конечно, все понимали: русские позволили ему взять эти трофеи не просто так. В Австрии почти не осталось людей, настолько приверженных русско-австрийскому союзу, как Савойский. Он едва ли не единственный даже сейчас отказывался всерьёз рассматривать возможность разрыва договора с Петербургом, и именно поэтому его возвращения в Вене одновременно ждали и опасались.
Ротенбург сделал маленький глоток вина. Сладость сразу легла на язык, и он едва не поморщился, но удержался. Сладкое вино... Это как шлюха в порту, никакого шарма.
— Позвольте узнать, господин канцлер, — произнёс он, медленно ставя бокал обратно, — как юная Терезия отнеслась к тому, что русские теперь властвуют на Балканах? На территориях, которые Австрия ещё совсем недавно могла бы считать своими.
Вопрос был настолько провокационным, что Венцель на мгновение перестал даже моргать. Ещё немного — и он мог просто встать, развернуться и закончить встречу прежде, чем она толком началась. Пальцы его медленно сжались на подлокотнике, суставы побелели.
— Вы начали опасно, господин Ротенбург, — произнёс канцлер после паузы. Он говорил негромко, но один из «слуг» возле двери сразу подобрался. — Я надеюсь, это сознательно.
— Разумеется, сознательно, — спокойно ответил француз и вновь поднял бокал. — Иначе зачем нам вообще тратить время друг друга?
— Тогда продолжайте, — Венцель чуть откинулся назад. — Пока продолжайте. Я еще не понял: вы безрассудны, и тогда вы не уедете из Австрии, или умны настолько, что прочитали меня, как книгу. И тогда... поживете немного.
— Позвольте промолчать, чтобы не обидеть вас, – сказал французский тайный агент.
— Ха! – усмехнулся канцлер. – Изящно вы сказали, что считаете меня прочитанной книгой. Но не будем об этом.
Ротенбург отпил ещё немного венгерского вина и даже поднял бокал к свету, словно изучал цвет напитка. Канцлер внимательно наблюдал за ним.
«Настолько хочет разговаривать со мной, что стерпел даже это», — подумал Венцель.
Для француза, привыкшего к винам южных провинций королевства, сладкое венгерское вино могло показаться почти дурным вкусом. Это было всё равно что предложить венский штрудель без орехов и сахарной пудры, да ещё начинить его самыми кислыми, неспелыми яблоками. Однако Ротенбург не просто пил — он всем видом демонстрировал, что даже такой пустяк не способен выбить его из равновесия.
— Безусловно, скрывать тут нечего, — наконец сказал Венцель и медленно провёл большим пальцем по краю собственного бокала. — Австрия весьма озабочена тем, что произошло на Балканах. Только, если говорить откровенно, нам пришлось выбирать, какая опасность сейчас важнее.
Он выдержал короткую паузу, позволяя словам повиснуть в душном воздухе.
— Вы. Пруссаки. Итальянцы, которых вы вооружаете и готовите к сопротивлению единственно законной власти австрийских Габсбургов. Англичане, которые вливают миллионы фунтов в то, чтобы европейцы снова поливали поля кровью, пока они на острове наблюдают. Вот что мы выбрали главной угрозой. Поэтому сейчас мы сопротивляемся вам.
Ротенбург медленно кивнул, словно полностью соглашался с этим выводом. Только глаза оставались холодными.
— Я понимаю вашу позицию, — сказал он и сложил руки на коленях. — Но вы ведь не прорицатель, господин канцлер. И всё же государственный деятель обязан смотреть вперёд. Какой вы видите Империю через несколько лет?
Венцель усмехнулся без всякого веселья. На лбу выступили мелкие капли пота, и он с раздражением провёл по виску пальцами.
— Весьма плачевной, если мы эту войну проиграем. Разве Франция не желает забрать Австрийские Нидерланды? Разве Пруссия удовлетворится одним успехом? Что делать с Фридрихом Вильгельмом, который сумел создать из маленького королевства огромного военного голема и почти напрямую заставил крестьян содержать её своим трудом? Если в его руках окажется Силезия, вы действительно полагаете, что он остановится?
Канцлер подался вперёд, и кресло под ним едва слышно скрипнуло.
— Затем Богемия. Саксония. Может быть, ещё что-нибудь. Зверь, который почувствовал кровь, не всегда умеет остановиться. Допускаю, что новые земли на время займут его силы, их ведь ещё нужно переварить. Но вы предлагаете мне поверить, что на этом всё закончится?
— Нет, — неожиданно ответил Ротенбург и чуть развёл руками. — Я предлагаю вам решить, какой зверь для вас опаснее.
Венцель прищурился.
— Вот теперь вы наконец подошли к тому, ради чего пришли.
— Именно, — француз поставил бокал. — Скажите тогда другое, господин канцлер. Почему вы не смотрите в сторону России как на угрозу?
Венцель замер. Даже один из слуг едва заметно поднял голову.
— Разве непонятно, что русские Балканы — это уже прямая угроза существованию самой Австрии? — продолжил Ротенбург, заметив реакцию. Голос его стал тише, но именно поэтому слова звучали ещё неприятнее. — Вы говорите о прусском короле, но почему думаете, что русский царь остановится? Дубровник и Черногория, Греция и Сербия... фактически уже его. Хорошо, допустим, это не ваше изначально. А дальше? Венеция? Турин? Милан? Что вы будете делать, если весь итальянский полуостров окажется под русским влиянием?
— Вы слишком легко раздаёте Петру чужие города, — сухо заметил Венцель.
— А вы слишком надеетесь, что он их не возьмёт, если представится возможность, — немедленно ответил француз.
Канцлер молчал. Разве он не думал об этом? Он просыпался от подобных мыслей в холодном поту.
Если коалиция будет разгромлена, в Вене сначала станут праздновать. Искренне. Громко. С благодарственными молебнами, вином, фейерверками и речами о спасении Империи. Но ненадолго. Очень скоро возникнет другой вопрос: кто после этого вообще способен будет бросить вызов России?
Никто.
И ладно бы речь шла о той России, которая существовала ещё несколько лет назад. По старым австрийским подсчётам, её мобилизационный ресурс не превышал миллиона человек. Много, чудовищно много, но всё-таки это предел всем силам. Русским требовалось держать войска на огромном востоке, следить за Швецией, пусть та теперь и сохраняла лишь внешние признаки самостоятельности, охранять тысячи вёрст границ.
Ещё недавно в Вене ожидали совершенно другого: после смерти Петра Россия должна была провалиться в дворцовые перевороты, а возможно, и в настоящую гражданскую войну. Трон шатался, наследование оставалось запутанным, слишком многое держалось на одном человеке.
Только теперь всё сложилось иначе. Россия уже могла поставить под ружьё людей куда больше, чем Австрия, а русская экономика, если верить докладам, за последние два года совершила такой рывок, что европейские спецслужбы внезапно начали смотреть на восток куда внимательнее.
Правда, смотреть оказалось мало. Русская Тайная канцелярия работала настолько эффективно, что покойный император Карл в какой-то момент лично приказал немногочисленным австрийским агентам в России затаиться. Не вести активной работы. Не рисковать. Сначала понять, как вообще противостоять русской контрразведке, а уже потом снова что-то предпринимать.
В комнате стало особенно тихо. Свеча на столе коротко затрещала, и оба почему-то одновременно посмотрели на огонёк.
— Я предлагаю ускорить наш разговор, — произнёс Венцель после долгой паузы. Он взял бокал, но пить не стал. — Потому что, кажется, уже понял, зачем вы пришли.
Ротенбург слегка улыбнулся и устроился глубже в кресле.
— Тогда я слушаю.
— Вопрос состоит в том, какие границы Франция, Пруссия и Англия готовы признать за Священной Римской империей, — сказал канцлер. Теперь его голос звучал деловито, почти безэмоционально. — Признаете ли вы Прагматическую санкцию? Признаете ли существующий порядок власти в Австрии? Ответьте мне на это, и тогда я отвечу вам.
Ротенбург ожидал именно такого поворота. Конечно, никто в Вене не решится внезапно провозгласить европейское единство против России, если сама Австрия перед этим будет расчленена участниками антиавстрийской коалиции.
Австрия зажата, но ей нужно выбрать менее болезненные тески. И тут не все было очевидным.
— Король Пруссии ограничится Силезией, — сказал он. – Я почти могу это гарантировать.
Венцель сразу нахмурился и чуть наклонил голову.
— Почти... Только Силезией?
— Только ею, — подтвердил француз. — И вы должны понимать, что сейчас вам нечем прикрыть даже Саксонию с её умершим польским королём...
Ротенбург замолчал. Не случайно. Ему хотелось увидеть реакцию. Венцель медленно поднял голову. Взгляд стал совсем другим.
— Я полагаю, вы сейчас меня не обманываете? — спросил он через силу и медленно поставил бокал на стол.
Вот теперь француз понял окончательно: Вена ещё не знает. А знает ли Россия?
Все с ног на голову становится с этой смертью. Но Польша...
— Теперь еще и Польша становится зоной войны? Вы полагаете ее использовать против России? – спросил канцлер.
Сколько всего... Даже гибкий и быстрый ум Венцеля не мог сообразить, как поступать. Но предложение французов все больше начинало... Нет, не нравиться. Казаться рациональным.
— Война всех против одной России... – задумчиво и тягуче произнес канцлер.
Поделится в соц.сетях
