Завет Петра 6. Добить льва
Аннотация
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету.
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 5. Крымский излом
Завет Петра 4. Крымский гамбит.
Завет Петра 3. Промышленная революция
Завет Петра 2. Ревизия
Завет Петра. Аудит империи
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 5. Крымский излом
Завет Петра 4. Крымский гамбит.
Завет Петра 3. Промышленная революция
Завет Петра 2. Ревизия
Завет Петра. Аудит империи
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Москва.
10 августа 1725 года.
— Война со Швецией? – переспросил Остерман.
Прекрасные глазки Маши уставились на меня вопрошающе и с тревогой. Старческие, но все еще горящие огнем, глаза Посошкова так же спрашивали. Но, наверное прямо сейчас подсчитывал, сколько денег нужно еще и на шведскую войну затратить.
В комнате повисла звенящая, тяжелая тишина. И в этих глазах присутствующих плескался неприкрытый, почти первобытный испуг.
Северная война слишком тяжело далась России. Это была важнейшая веха, выковавшая империю, но она же едва не поставила всю державу на самый край финансовой и демографической пропасти. А в чем-то и способствовала тому кризису, который сейчас я стараюсь преодолеть.
Двадцать один год непрерывной кровавой мясорубки. Пережить подобное еще раз для многих казалось просто немыслимым. Да, Ништадтский мир был подписан. Замирились со шведами. Но замирились так, словно и не были абсолютными победителями: за отвоеванные, политые русской кровью земли Лифляндии и Эстляндии пришлось заплатить шведской короне два миллиона ефимков полновесным серебром! И это в условиях жесточайшего финансового кризиса! А сколько уходило денег на поддержание польского двора Августа?
То-то! С него еще спросить нужно будет за те деньги. И не только за них. Но плодить проблемы я бы не хотел. Со временем, поляки еще осознают, что наживаться на мне им дороже.
Но тогда, после подписания мира со Швецией, вся страна шумно выдохнула. А теперь, выходит, нужно снова набирать полные легкие воздуха, засучивать рукава и впрягаться в кровавую лямку?
— Ты всё правильно понял, Андрей Иванович. За что я тебя и ценю, — я откинулся на спинку стула, спокойно выдерживая его взгляд. — Узрел в самый корень.
Я обвел глазами замерших соратников.
— Северного льва нужно добивать, господа. Окончательно ломать ему хребет. Иначе эта шведская заноза будет переходить от одного моего потомка к другому, воспаляясь при каждой нашей слабости. Если мы не решим этот вопрос сейчас, пока они не оправились, то сколько еще ляжет русских солдат в холодных финских болотах через двадцать, через пятьдесят лет? Я этого не допущу.
Я говорил уверенно, опираясь на послезнание. Я прекрасно помнил из прошлой жизни, что шведы еще не раз попытаются взять реванш — и в 1741-м, и при Екатерине, потом будет война и в начале следующего века. И не сказать, что эти войны оказались прогулками. Нет, победили и внешне легко, но нюансов, как и крови, было много. Умалчивалось. Так что Эту угрозу нужно было купировать превентивно.
А для этого нужен был железобетонный повод. Казус белли. Нарушить договор не так-то и легко. Кто со мной потом заключать союзы будет, или искать систему сдержек и противовесов? Это шведам с рук сошло, когда они в иной реальности почти и не озаботились обоснованием повода к войне начали действовать, посчитав, что императорская власть младенца Ивана VI слаба, как никогда в России раньше.
Правда заключалась в том, что протоколы дознания участников покушения на меня, которые только что прочитал Остерман, были во многом мастерски сфабрикованы. Исключение составлял лишь один факт. Сержант, руководивший фанатиками, жаждущими пустить мне кровь (из которых моя гвардия уложила больше сотни), в далеком прошлом действительно был шведским шпионом. Да, он уже долгие годы не выходил на связь со Стокгольмом и не передавал никакой информации. Он давно осел, оброс связями и ударился в религию. Но для большой политики это не имело ровным счетом никакого значения.
Был такой шпион? Да. Для этого, между прочим он и внедрился в старообрядческую общину, где имен особо и не спрашивали. Но староверы немало знали о происходящем вокруг, среди них были полновесные стратеги, выжидающие момент.
Тайная канцелярия по моему прямому указу оформила документы так, комар носа не подточит: за дерзким покушением на русского императора стоят не религиозные раскольники-старообрядцы, а корона Швеции.
— Скажи, канцлер, зачем это нужно еще? – решил я принять экзамен у своего первого министра.
И он, пусть не сразу, но ответил мне.
А сделать это было необходимо по двум причинам. С одной стороны, признать правду, что только старообрядцы замешаны в покушении на того, кого раз за разом спасает Пресвятая Богородица — значило бы своими руками разжечь в стране костер религиозного террора. Пришлось бы начать практически гражданскую войну, где одни православные будут нещадно резать других. Карательные экспедиции, массовые казни на площадях, пыточные застенки... Это значило бы лишиться десятков, а то и сотен тысяч крепких, работящих подданных.
Мне же нужно было, чтобы внутри державы воцарились мир и экономическое благоденствие. Понятно, что абсолютно идеальной тишины не бывает никогда, всё познается в сравнении. Но если благодаря этой фальсификации мой трон получит новую, железобетонную опору в виде благодарных старообрядцев — я не вижу в этом ничего, кроме блага для государства.
Обелить раскольников было жизненно необходимо. Внедрить в массы нужный нарратив: старообрядцы — верные сыны отечества, просто их, темных и доверчивых, использовали «втемную» коварные шведские агенты.
Пусть народный гнев канализируется правильно. Вот где наш истинный враг. За пределами России. И мы идем за ним.
Создание образа безжалостного внешнего врага — это классическая, проверенная веками методика для консолидации общества. И я прекрасно понимал: то, что нужно было сделать сейчас со Швецией, разительно отличалось от ситуации на юге. И сделать врагом татар не вышло. Сложно в целом воспринимать врагом того, кто далеко и кого бьют войска и в хвост и гриву.
Еще недавно казалось, что наша Крымская кампания — чистой воды политическая авантюра, а не планомерная война, которая окажется для нас более чем победоносной. Поначалу люди в столицах откровенно боялись последствий. Но теперь вся паническая шумиха улеглась.
Крым — он где-то там, далеко на юге. Там, в ковыльных степях, славные русские полки бьют извечных врагов России, а вот внутренним губерниям уже ничто не угрожает. Нет у Крымского хана таких сил, чтобы ответить ударом на удар.
Да что там хан — даже подсознательный страх перед полномасштабной войной с могучей Турцией больше никого не поглощает. Высший свет и простой народ вдруг уверовали в то, что мы побьем кого угодно, причем малой кровью и на чужой территории, а пожар войны никаким образом не докатится не то что до Петербурга, но даже до Москвы.
Крайне опасные ощущения, когда-то нечто подобное сильно вредило героическим воинам Великой Отечественной.
А вот отношение к шведам в обществе было совершенно иным.
Во-первых, сама новая столица Российской империи — блистательный Санкт-Петербург — находилась настолько пугающе близко к шведским границам, что хватило бы и трехдневного форсированного марша, чтобы вражеская армия оказалась на подступах к городу.
Во-вторых, любому мало-мальски мыслящему человеку было понятно: шведы прямо сейчас, скрипя зубами, зализывают раны, чтобы выждать момент и найти повод для новой военной стычки. Я же, опираясь на знания из будущего, знал это наверняка: не прошло бы и пятнадцати лет, как началось бы новое кровавое противостояние России и Швеции. Так зачем же покорно ждать? Зачем играть на шведских условиях и отдавать им право первого хода?
— Ну а если шведы всё-таки дрогнут и побоятся идти с нами в открытую войну прямо сейчас, то под давлением этих «улик» они вынуждены будут пойти на серьезные уступки, — выдавал я геополитическую базу внимательно слушающему Остерману. — Самая главная наша задача на северном направлении — это максимально оттянуть границы Швеции от Санкт-Петербурга. Дать столице стратегическую глубину обороны.
— Этого мало, Ваше Величество, чтобы говорить о справедливой войне. Это все назовут поводом, — тихо, но очень веско обронил канцлер, барабаня тонкими пальцами по столу.
— Мало... Хотя мне все равно, что скажут. Нас обвинят, если это будет выгодно другим даже в том случае, если мы сдадим шведам Петербург.
— Это да... Но просто отодвинуть границу... Этим мы шведского льва не усмирим, лишь разозлим пуще прежнего. Доказательства их вины в покушении на помазанника Божьего должны быть неопровержимы для всей Европы.
— Андрей Иванович, — я хищно улыбнулся и подался вперед. — А ты мне на что? Самый гениальный интриган России — и не найдет изящных возможностей доказать дипломатам в Париже и Лондоне, что шведы — бесчестные злоумышленники и убийцы? Ни в жизнь не поверю. Твоя задача — легализовать эту версию на международной арене. Так что иди и доказывай. А что до силы Швеции. Выбить у них финнов и они сильно ослабнут.
— Буду думать и исполнять, Ваше Императорское Величество, — Остерман склонил голову, пряча в уголках губ тонкую усмешку. Ему бросили вызов, достойный его изощренного ума.
Мы проговорили еще немало, обсуждая государственные дела. Ужин растянулся так надолго, что свечи в канделябрах успели оплыть наполовину. Выпив за вечер три чашки крепчайшего чая и еще две чашки черного, как деготь, кофе, я уже всерьез опасался, что до утра не сомкну глаз. Нервы звенели, как натянутые струны.
Слишком много кофеина и слишком много тяжелых впечатлений, которыми я всё ещё был переполнен после недавних жестоких казней. Запах крови и горелого мяса, казалось, въелся в саму подкладку моего камзола.
— Ваше Императорское Величество... Не желаете ли забыться в моих объятиях и ласках обо всех своих тревогах? — мягкий, воркующий голос Марии Дмитриевны раздался совсем рядом, едва за Остерманом и Посошковым закрылись тяжелые двери, и мы наконец-то остались наедине.
Ее прохладные ладони легли мне на плечи, массируя затекшие мышцы. Тонкий аромат ее духов мгновенно вытеснил из кабинета запахи сургуча, табака и старых бумаг.
Самое действенное лекарство...
***
С каким же удовольствием я поддавался на ласки своей любимой. Это же эйфория, когда не только одна река радости и счастья стремится насытить море, а еще и другие. Пришло к ночи извещение, реляция, по состоянию дел в Крыму.
А наутро Москва, которая еще со вчерашнего дня пребывала в некотором напряженном недоумении — переваривая кровавые казни и гадая, какие еще потрясения принесут действия молодого императора, — внезапно полыхнула праздничным огнем.
Я проснулся от того, что где-то вдалеке, над разрастающимся городом, ударил тяжелый колокол. К нему тут же присоединился второй, третий, и вот уже все сорок сороков московских церквей заливались радостным, ликующим звоном.
По улицам бежали люди. Они кричали о великой победе, о святой мести за набеги прошлых веков, о том, что справедливость наконец-то восторжествовала, и теперь-то уж точно каждому в мире понятно, что сам Господь Бог выступает на стороне России.
Едва открыв глаза, я прямо в постели перехватил из рук запыхавшегося, покрытого степной пылью курьера срочную реляцию с юга. Быстро сломав печать, я пробежал глазами неровные строчки.
Свершилось. Бахчисарай пал!
— Победа! – кричали одни.
— Виктория, – кричали иные.
— Там им людоловом, ответили за сожженную Москву, – восклицали хранители памяти предков, где войны с татарами были не менее запоминающимися, чем с Польшей.
Столица Крымского ханства была взята победоносными войсками генерала Ласси. Причем, как следовало из сухого армейского доклада, сопротивляться русским штыкам в Крыму было просто больше некому. Регулярных сил у хана не осталось. А это значило, что теперь наши полки могли беспрепятственно заходить в любые городки и татарские поселения полуострова, беря ханство под полный, абсолютный контроль империи.
Но обывателю, ликующему сейчас на улицах, совершенно не обязательно знать, что победа досталась нам малой кровью и почти без сопротивления. Легкость обесценивает триумф. В глазах народа эта виктория должна выглядеть титаническим подвигом.
Я резко повернулся к кровати и стянул одеяло.
— Маша, просыпайся! Срочно одевайся и мчись на Печатный двор! — бросил я, быстро натягивая камзол.
Она заморгала, силясь прогнать остатки сладкого сна. Любила княжна понежиться в мягких пуховых перинах. В отличие от меня — за последнее время я приучил себя спать урывками, жестко ограничивая организм во сне, чтобы успевать управлять империей. Маша села на кровати, кутаясь в простыню, явно не сразу сообразив, о чем вообще идет речь.
Победоносная война на юге, блистательный марш-бросок, как — и вот результат. Я дал им не просто повод напиться. Это чувство абсолютного, божественного триумфа. Сейчас, глядя на меня снизу вверх, эти люди верили, что государь император Пётр Алексеевич воистину помазанник Божий, раз сумел сокрушить то, что не давалось ни Ивану Грозному, ни царевне Софье.
— Ваше Императорское Величество! — прокричал он, стараясь перекрыть колокольный звон и рев толпы. — Народ здравну чару за вас поднимает! Батюшкой-спасителем кличут! Великим!
— Раздайте еще бочки к Лобному месту! — крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от площади. — И велите бросать в толпу медную монету. Гулять так гулять!
— А еще, Мария Дмитриевна, надиктуй им там мое личное воззвание к народу! — чеканя слова, распорядился я. — С высочайшими поздравлениями. Пиши крупно: вековой враг России повержен! Напиши, что мы сполна отомстили за слезы и кровь сотен тысяч православных полоняников, сгинувших в Крыму за прошедшие столетия! Хочу посмотреть, как у тебя выйдет.
— Выйдет, государь. В меня и войдет и выйдет, – рассмеялась она.
— Ты эту похабщину от меня не переймай.
— Не буду больше.
— И меньше не нужно. Собирайся!
Пока она торопливо собиралась, мой мозг уже работал на опережение. Нужно было устроить грандиозный праздник. Приказать выкатить на площади Москвы бочки с казенным пивом и хмельным медом. Народ должен не просто узнать о победе — он должен попробовать ее на вкус, захмелеть от нее. И, разумеется, связать это небывалое событие с именем своего молодого императора. Пусть славят.
Это не просто тщеславие. Это холодный расчет. Если народ будет искренне любить и превозносить меня сейчас, то все те неизбежные потрясения, ломки вековых устоев и реформы, которые ждут Россию в ближайшее время — и без которых, я уверен, государству просто не выжить, — будут восприниматься ими совершенно иначе. Не как тирания, а как временные, необходимые трудности на тяжелом пути к Великому.
Русскому человеку жизненно необходимо давать Великую Надежду. Сверх-идею. Только тогда он поверит, что его пот и кровь льются не напрасно. Я уже понял главную тайну этой страны: Россия способна побеждать всё, преодолевать любую внутреннюю лень, косность, разруху и вековую апатию лишь в одном случае — когда она до краев наполнена яростной, праведной энергией созидания. Жаждой строительства того самого эфемерного «светлого будущего». И совершенно неважно, какими политическими лозунгами это будет прикрыто, и какие чудовищные преграды встанут на пути. Ради Великой Мечты здесь готовы свернуть горы.
И у меня такая мечта есть.
Я хочу, чтобы Россия перестала уныло дышать в спину другим державам. Чтобы мы навсегда перестали раболепно преклоняться перед «западным гением», а наконец осознали собственную гениальность и мощь.
Я хочу, чтобы мои люди очнулись от позорного, откровенного рабства, которым, по сути, является крепостное право. Но отменить его нужно хирургически точно — не бросая неразумных, привыкших к указке крестьян в пучину анархии, крови и экономического разорения по причине их невежества. Раз уж они сейчас не могут прожить без помещика-управленца, значит, систему нужно менять постепенно. Вытаскивать народ из-под векового ярма часть за частью, слой за слоем, давая образование и волю.
У меня есть мечта. Я хочу, чтобы в будущем одно только слово русского императора — да что там императора, простого русского посла! — значило в любой европейской столице так много, чтобы наши противники боялись даже пискнуть без высочайшего соизволения.
У меня есть мечта...
Я подошел к окну, за которым над древней Москвой плыл ликующий, многоголосый колокольный звон, и крепко сжал в руке крымскую реляцию.
И сегодня я сделал к этой мечте еще один огромный шаг. Но завтра нужно сделать больше.
Поделится в соц.сетях
