Завет Петра 10. Падение Левиафана. Часть 2
Аннотация
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету.
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 9. Падение Левиафана
Завет Петра 8. Рождение Колосса
Завет Петра 7. Восточный вопрос
Завет Петра 6. Добить льва
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 9. Падение Левиафана
Завет Петра 8. Рождение Колосса
Завет Петра 7. Восточный вопрос
Завет Петра 6. Добить льва
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Перекоп.
7 август 1726 года.
Засада была... Гениальный турецкий командующий артиллерией, многое рассчитал. Причем так, что иногда турецким пушкарям удавалось купировать русское технологическое превосходство.
Но в этот раз засаду ожидали, Ласси просчитал ее. Потому нужно было время, чтобы выдвинулись русские снайперы, начали работать, вынудили вражеских артиллеристов обнаружить себя, а уж после русские пушкари показывали, что не зря хлеб свой едят.
— Бах-бах! – заметив выдвижение русских полков, на самом деле имитацию его, выстрелили турецкие пушки..
В ответ на это тут же послышались издали сухие, злые винтовочные хлопки — это заработали штуцера передовых стрелков, выбивая турецких канониров в засадах. А очень скоро в дело вступили и вплотную подошедшие, просочившиеся чуть со стороны флангов, а затем незаметно прошедшие по самому дну крепостного рва русские диверсионные отряды.
Эти бойцы, в последнее время не имеющие много работы, ибо турки не давали, научены уже были... Так что диверсанты действовали дерзко, но незатейливо: с леденящим душу боевым кличем они начали массированно забрасывать тяжелыми чугунными гранатами те турецкие пушки, которые стояли к ним ближе всего. Взрывы рвали расчеты на куски, ломали лафеты. А достать метателей гранат оказалось почти невозможно.
Стволы пушек так вниз не вывернешь, а прислугу артиллерийскую и без того выбивают. К ним спешили на помощь турецкие пехотинцы, но ведь и диверсанты не собирались долго гостить на склонах турецкого вала. Забросив еще по одной гранате на возвышающуюся площадку, где уже не прятались пушки, русские бойцы пустились в бегство. Задачу выполнили.
Вражеская артиллерия на этом участке не была уничтожена полностью, нет. Но она была тотально, безнадежно дезорганизована. И произошло это в том числе и потому, что пресловутый Мехмет Паша — прославленный артиллерийский гений Османов, у которого в последнее время произошло явное головокружение от былых успехов, — в приступе гордыни слишком много завязал исключительно на себе.
Он параноидально стянул в свои руки все рычаги управления такой огромной, сложной махиной, как вся турецкая, весьма пестрая и разношерстная артиллерия. И теперь, когда приказы сверху перестали поступать, а на батареях начался кровавый хаос, эта махина рухнула под собственной тяжестью, оказавшись совершенно слепой и беспомощной перед русским натиском.
Турецкий командующий артиллерией, пресловутый Мехмет-паша, которого в последнее время ослепило собственное величие, совершил роковую ошибку. Расставляя офицеров командовать определенными ключевыми участкам обороны, он безжалостно и целенаправленно убирал с постов достаточно инициативных, мыслящих командиров — тех самых людей, которые имели смелость противопоставить собственное, подкрепленное боевым опытом мнение воле новоявленного артиллерийского гения. А взамен таким строптивым ветеранам на батареи ставились те, кто умел лишь слепо исполнять приказы сверху, но совершенно не был способен принимать самостоятельные решения в критической обстановке.
Гений? Да. Но не готов был он к административной и командной работе. Понимал все в артиллерии, но не в людях. И не было теперь Мехмет-паши, его уже везли в Москву.
А прямо сейчас, в эти секунды, нужно было срочно принимать именно такие решения, которые завязаны на командующем. Внезапно оказалось, что хитроумно замаскированные позиции «огневых мешков» русским всё-таки удалось обнаружить.
И сейчас по этим выявленным батареям уже начали методично и беспощадно отрабатывать те самые пресловутые русские стрелки-охотники. Своим убийственно точным огнем они попросту не давали артиллерийской прислуге даже поднять голову от земли. Каждому турку было предельно ясно: любая голова, высунувшаяся из-за укрытия, чтобы поднести фитиль к запалу, в то же мгновение будет продырявлена одной, а то и сразу несколькими меткими пулями.
А в это время по перепаханному полю вперёд уже бежала пестрая, но чаще зеленого цвета солдатская масса. Со стороны, для стороннего наблюдателя, на вид всё происходящее казалось именно так — это была какая-то яростная, неудержимая толпа. Не тратя драгоценное время на идеальные уставные построения и выравнивание шеренг, русские бойцы устремились вперёд. Но, между тем, даже в этом бешеном беге они инстинктивно придерживались хотя бы подобия боевой линии, не растекаясь в бесформенную, неуправляемую лавину.
Физическая подготовка всех русских пехотинцев была зачастую на голову, а то и на две выше, чем у рядовых турок. Исключение составляла, конечно, только великолепная, фанатичная выучка и физическая подготовка элитных корпусов янычар, которых здесь, впрочем, не было. Дух к сопротивлению был, а подготовки недоставало.
И именно сейчас русские бойцы на деле демонстрировали, что совершенно не зря они ведрами лили пот на плацах. Не зря в мирное время им приходилось порой чуть ли не смерти собственной желать, лишь бы только поскорее закончились эти адские, изнурительные тренировки. Так что сейчас этот марш-бросок под огнем давался им легко.
Да к тому же, если мимо них и пролетала шальная свинцовая картечь, то случалось это крайне редко, а зачастую заряды и вовсе уходили высоко выше головы, потому как прижатым к земле туркам попросту не давали прицельно бить.
Всё происходило словно бы на обычных полковых учениях. За тем лишь, конечно, одним существенным исключением, что очень скоро им предстояла схватка не на жизнь, а насмерть — жестокая, кровавая рукопашная. В рядах наступающих никто уже не верил в то, что турки сломаются и будут трусливо убегать.
А у некоторых русских бойцов, которые еще не успели потерять в этой кампании близких товарищей, так и вовсе появлялось даже какое-то мрачное солдатское уважение к противнику, который, как оказалось, тоже был с характером и умел стоять до конца. Но вот чего туркам катастрофически не хватало, так это технического и технологического преимущества над Россией. Здесь, в тактике и огневой мощи, русские били их наголову.
— Ура-а-а! — надрывая глотку, истошно закричал бегущий впереди атакующих штурмовых колонн комиссар второго ранга Резцов, взмахнув клинком.
Он был первым, он шел в атаку раньше, показывая, что комиссары – это не те, кто за спинами солдат прячутся, а те, кто может за своей спиной спрятать солдата.
— Ура-а-а! — тут же, словно раскат грома, подхватили его крик другие тяжело дышащие бойцы, находящиеся рядом с ним.
А дальше — больше. И вот уже вся эта колоссальная лавина из русских солдат, бегущих прямо на оголённую турецкую артиллерию, слилась в едином, первобытном реве. Эту пехоту должны были неминуемо сжечь, стереть в порошок турецкие батареи, если бы только артиллеристы Мехмет Паши были чуть более решительными, а русский фельдмаршал Ласси оказался бы чуть менее стремительным. Русские стрелки менее меткие... Диверсанты трусливы... Нет, не сожгли бы, участь турок предрешена.
Этот клич нашел себе место в самом сердце каждого русского бойца. Многоголосое, яростное «Ура!» перекрывало любые взрывы, любые ружейные выстрелы. Оно безжалостно топило в себе даже отчаянные турецкие крики, которые пытались изобразить османские офицеры, стараясь приободрить своих солдат. Их призывы были даже в чём-то созвучны с русским «Ура», но их обреченное «Алга!» сегодня звучало несравнимо тише и слабее.
Спустя считанные мгновения русские бойцы уже оказались возле самых турецких орудий. Возможно, топчи — орудийная прислуга — и решила бы в какой-то момент, что пора бы уже делать ноги и спасаться, убегая в тыл. Ибо они ну никак не могли считаться серьёзными индивидуальными бойцами, которые должны были с саблями противостоять слаженной русской штыковой атаке.
Их военные задачи вот были совершенно другие — заряжать и стрелять. Вот только им никто не позволял этого делать. И как только кто-нибудь из орудийной прислуги бросал банник и пробовал ускоряться, спасаясь бегством, тут же находился тот самый хладнокровный русский стрелок, который без промаха бил ему свинцом прямо в спину.
Ну а русские штурмовые бойцы, когда наконец ворвались прямо на артиллерийские позиции этих таких ненавидимых турецких пушкарей, которые уже немало жизней забрали у православных солдат, не щадили абсолютно никого.
Нет, цель не менялась: в расход шли и те, кто от ужаса становился на колени и со слезами молился Аллаху, и те, кто в панике поднимал руки вверх и даже на ломаном русском отчаянно произносил спасительное слово «пощади». Окровавленные штыки и тяжелые приклады делали свою страшную работу.
Кто-то, находящийся в безопасности, может сказать, что это было хладнокровное убийство. Иные философы, кто находился очень далеко от театра военных действий и никогда не ощущал всех тех первобытных эмоций и всего того гнета, который есть на реальной войне, и вовсе скажут, что это военное преступление или чудовищное преступление против самой человечности. Таких пустопорожних говорунов хватало раньше, предостаточно их есть и сейчас.
Вот только это была настоящая война — то самое страшное явление, которое если не прощает, то уж точно объясняет и закрывает глаза на многие так называемые «преступления». Ради чести, ради веры, ради выживания. Обо всех этих высоких моральных терзаниях можно спокойно говорить только лишь после того, когда воочию видишь поверженного, неопасного врага. Но никогда до сражения или, тем более, во время его. На поле боя сомневаться не стоит. Иначе малейшие сомнения очень быстро превращают хищников в слабую добычу, а полки — в братские могилы.
***
А в это самое время Великий визирь, находясь в безопасности, со своей возвышенной ставки уже в деталях видел, что именно происходит на передовой.
Началось тотальное обрушение фронта.
Великий визирь Ибрагим-паша неподвижно стоял у самого края своего раскидистого, расшитого золотом шелкового шатра. Не столько своего, султанского. Но повелитель уже давно уехал, наверняка и не вспоминает сейчас о своем роскошном, двухэтажном, шатре. В гареме забываешься обо всем. Ибрагим-паша тоже имел гарем, знает.
Но не только возраст, старость, гнала прочь мысли об увеселениях со своими наложницами, а и сама обстановка, катастрофа. В его унизанных тяжелыми перстнями руках мелко, предательски дрожала длинная венецианская подзорная труба. С высоты командного холма, сквозь клубящиеся, едкие волны сизого порохового дыма, картина разворачивающейся внизу катастрофы была видна с ужасающей, безжалостной ясностью.
То, что еще утром казалось неприступной твердыней, гордостью османской инженерной мысли, сейчас стремительно превращалось в кровавое месиво. Столько строили укрепления, да еще и частью на европейский лад. И теперь русские и их берут. Фронт не просто прогибался — он с треском, с хрустом ломался пополам, словно гнилая доска под сапогом великана.
Ибрагим-паша видел, как неумолимая серая волна русских мундиров перехлестнула через гребень главного вала по центру. Он видел, как жалкие остатки первой линии обороны — те самые пехотинцы, которых так старательно, но бестолково муштровали надменные французские советники — в панике бросают мушкеты и бегут, топча друг друга. Но самое страшное открылось его взору там, где должны были захлопнуться хваленые «огневые мешки».
— Проклятый Мехмет... Самонадеянный, слепец, глупец! — глухо, сквозь стиснутые зубы процедил визирь, до боли сжимая медный корпус оптики.
Вместо того чтобы стать братской могилой для гяуров, эти замаскированные артиллерийские батареи стали бойней для самих османских пушкарей. В окуляре трубы Ибрагим-паша отчетливо различал, как русские солдаты, словно взбесившиеся демоны, орудуя штыками и тяжелыми прикладами, вырезают прислугу прямо на лафетах молчащих орудий.
Задумка Мехмета, решившего замкнуть всё управление артиллерией на себе и наставившего командирами безвольных трусов, обернулась фатальным крахом. Грандиозная машина османской обороны была обезглавлена и теперь истекала кровью.
Вокруг Великого визиря повисла мертвая, звенящая тишина. Свита, состоящая из высших офицеров, пашей и советников, стояла ни жива ни мертва. Никто не смел даже громко выдохнуть, глядя на окаменевшую спину главнокомандующего. Все они тоже видели обрушение фронта. Паника, липкая и холодная, уже начала расползаться по ставке. Внизу, в узкие горловины прорванных оборонительных линий, уже втягивалась русская тяжелая кавалерия, сверкая палашами. Еще немного, и эта стальная конная река хлынет прямо в беззащитное брюхо турецкого лагеря.
Ибрагим-паша медленно опустил подзорную трубу. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого мрамора. В этот миг он понял главное: русские изменились. Это больше не были те неповоротливые, плохо организованные полки прошлых лет. Внизу, в грязи и крови, действовала идеальная, безжалостная машина смерти, где каждый солдат четко знал свое место, а командиры действовали стремительно и дерзко.
— Они думают, что это уже победа, — голос Великого визиря прозвучал сухо, но невероятно властно, заставив свиту вздрогнуть. — Они думают, что сломали хребет армии падишаха, разогнав этих трусливых шакалов из первой линии.
Он резко обернулся к своим офицерам. В его темных глазах горел холодный, фанатичный огонь загнанного в угол хищника, которому больше нечего терять.
— Позвать ко мне агу янычар! Немедленно! — рявкнул Ибрагим-паша. — Пришло время бросить на чашу весов наше главное слово. Поднять резервный корпус. Всех до единого. Никаких французских построений, никакой сложной тактики. Пусть ударят в штыки и ятаганы прямо в лоб этой прорвавшейся серой массе. Остановить их продвижение любой ценой! Трусов, бегущих с передовой, рубить на месте без пощады, будь то простой аскер или паша!
Визирь перевел тяжелый взгляд на бледного начальника связи.
— И пошлите самых быстрых гонцов к Рустам-бею. Передайте ему: время выжидания кончилось. Если его орды, сипахи, прямо сейчас, сию же минуту не ударит всей своей массой во фланг наступающей русской коннице, завтра нам всем отрубят головы в Стамбуле. Пусть бросает в бой всю кавалерию! Или он трус!
Ибрагим-паша снова отвернулся к обрыву, глядя на затянутую дымом долину. Он играл ва-банк. Если отборные янычары не смогут своей яростью заткнуть эту кровавую брешь в обороне, а конница Рустама не сомнет фланги русских, то до заката солнце империи Османов на этих землях закатится навсегда.
***
Воздух дрожал от непрерывного, густого гула. Запах сгоревшего пороха, конского пота и пролитой крови тяжелым саваном висел над ставкой.
Схватка... умирали лучшие из мужчин. Сильные, способные оставить хорошее потомство и воспитать настоящих воинов. Но они убивали друг друга.
Атака янычар задержала русских. Не случилось полностью обрушить турецкие фланги. Но не надолго...
— Господин! Неверные прорвали Восточный заслон! Нас накрывают бомбами! Русские пушки бьют прямо по центру! — запыхавшись, срывая голос, прокричал помощник, рухнув на колени перед Великим визирем. Его дорогой шелковый халат был изодран, а лицо покрывала густая корка из копоти и пыли, по которой прочертили светлые дорожки капли пота.
Ибрагим-паша, облаченный в парадный кафтан из тяжелой парчи, расшитый золотыми полумесяцами, медленно перевел взгляд на гонца. Внешне визирь оставался неподвижным, словно каменный идол, но внутри него бушевала буря.
Он уже видел... не слепец. Янычары не бежали, они умирали. Но даже ценой собственных жизней эти великие воины великой державы не могли купить победу, или даже ничью. Потому “великие” скорее уже с приставкой “в прошлом”.
Осознание грандиозного, немыслимого поражения ледяной хваткой сжало сердце визиря. В эти секунды он балансировал на острие ножа, мечась между двумя важнейшими решениями, которые определят не только его судьбу, но и судьбу всей Османской империи. Первый путь — бросить в топку сражения последние резервы, стоять насмерть и умереть героически, захлебнувшись кровью, но нанеся русским полкам максимально болезненный урон. Второй путь — трубить отступление.
Состояние дел империи Ибрагим-паша знал лучше кого бы то ни было. Это его руками, пускай и через сеть лично преданных чиновников и аг, дряхлеющая Османская империя со скрипом встала на военные рельсы. Он выжимал страну досуха. Налоги взлетели до небес, безжалостные военные сборы обрушились на головы даже самых знатных и влиятельных родов.
Но главная тяжесть легла на инородцев. В памяти визиря всплывали полные отчаяния лица армянских и греческих купцов, которые выли белугой, отдавая казне больше половины своих доходов. Официально эти поборы изящно именовались «добровольными пожертвованиями», но за спиной сборщиков всегда стояли хмурые стражники с обнаженными ятаганами. Отказаться от такой «щедрости» во благо османской армии не смел никто.
И всё это было его личной заслугой. Ибрагим-паша принес на алтарь грядущей победы всё: свою репутацию, покой, нажил сотни кровных врагов. Он прекрасно понимал, что его популярность рухнула в пропасть, что в прохладных мраморных залах Стамбула против него уже плетутся смертельные заговоры. Но самое горькое, самое обидное, от чего сводило скулы, было в другом.
— А ведь он этого не оценит… — тихо произнес визирь. На его губах, скрытых густой седой бородой, мелькнула фатальная, полная горечи и усталости улыбка.
Великий падишах, Повелитель правоверных, дистанцировался от этой войны настолько, насколько это вообще было возможно. Султан заперся во дворце, отгородившись от кровавой реальности. Только чудо — прорыв русских линий у Перекопа и полное уничтожение армии неверных — могло бы повернуть ситуацию вспять, заставив султана вновь милостиво улыбнуться своему визирю.
Ибрагим-паша сам, своими же приказами, оставил отборный корпус столичных янычар, недавно получивших повышенное жалованье, в Стамбуле. Он сделал это, чтобы защитить трон, чтобы поддержать власть трусливого правителя в случае бунта. Визирь был щитом империи, но для самого султана эта жертва оставалась невидимой, неочевидной.
Визг очередного летящего ядра, разорвавшегося где-то у первой линии окопов, вернул Ибрагим-пашу к реальности.
— Пока держим оборону, — его голос зазвучал твердо, как лязг стали. — Передай агам: стоять насмерть. Если мы прямо сейчас сорвемся с места, нам не дадут уйти. Нужно любой ценой решить вопрос с их степной конницей. Если казаки и калмыки ударят нам в спину на марше, они вырежут армию на ходу, как отару овец. Это только усугубит наше положение.
Отдав приказ главнокомандующий турецкими войсками резко развернулся и направился к высокой деревянной смотровой башне. Ее спешно возвели из свежесрубленных бревен всего пару дней назад, чтобы обеспечить максимальный обзор.
Тяжело дыша, не обращая внимания на возрастную ломоту в суставах, Ибрагим-паша поднялся на скрипящий настил. Отсюда, с высоты, картина была поистине апокалиптической. Фронт стремительно сужался, боевые порядки сжимались под давлением русских штыков. Серая масса неприятеля уже почти подошла к самому краю огромного, пестрого лагеря османской армии.
Визирь выхватил из бархатного футляра тяжелую, инкрустированную медью зрительную трубу превосходного французского производства. Прильнув к линзе, он закрутился на площадке, словно раненый волк. Сразу на трех направлениях разворачивались финальные акты этой кровавой драмы. Линии трещали, знамена падали в грязь.
Но, несмотря на ужас происходящего, холодный разум Ибрагим-паши продолжал работать. Это поражение — еще не конец всей войны. Если он сможет вырвать остатки армии из этой мясорубки, если удастся уйти за спасительный Дунай, форсировать который русским с наскока будет невозможно… Но там хватает крепостиц, чтобы русские не прошли.
Или, на худой конец — визирь считал это самой крайней, отчаянной мерой — увести войска к болгарским перевалам. В тех узких горных теснинах можно обороняться даже малыми, измотанными силами против целой армады. Войну всё еще можно спасти. Но для этого сегодня им нужно выжить.
К Ибрагим-паше на скрипящую от ветра смотровую башню беспрерывно поднимались посыльные. Доклады, приносимые ими, пускай и не радовали, но, по крайней мере, не несли вестей о мгновенной катастрофе. Ситуация балансировала на грани, но окно возможностей еще не захлопнулось.
На восточном фланге, где позиции янычар трещали под напором дисциплинированной русской Донской армии, вооруженной новенькими кремнёвыми фузеями с примкнутыми багинетами, прорыв временно получилось купировать.
Цена была страшной. Жертвы исчислялись уже тысячами застрявших в грязи и залитых кровью тел. Тяжелая турецкая конница — закованные в кольчуги капыкулу на бронированных арабских скакунах — самоотверженно бросилась в контратаку на выстроенные каре русских, сменяя сипахоы.
И хотя встретили их залпами картечи из легких полковых трехфунтовок, сметая целые ряды в кровавую кашу, русские полки всё же остановились. Их не откинули назад, нет, но заставили начать перегруппировку, подтягивая артиллерию. Это давало драгоценное время. В штабе визиря даже затеплилась робкая надежда на то, что неповоротливая русская пехота будет перестраиваться столь долго, что наступит вечер, и опустившаяся тьма остановит бойню. Однако опытный, битый в десятках кампаний военачальник Ибрагим-паша на эту иллюзию рассчитывать не стал.
Вдруг визирь перестал лихорадочно крутить головой. Он замер, словно пораженный молнией, впившись взглядом в линзы подзорной трубы, направленной на северный сектор.
Там, на открытом, выжженном солнцем пространстве степи, две огромные человеческие лавины поднимали к небу густые тучи желтой пыли, стремясь как можно быстрее сблизиться друг с другом. Гул копыт тысяч лошадей сливался в единый, сотрясающий землю рокот.
Поделится в соц.сетях
