Завет Петра 9. Падение Левиафана
Аннотация
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету.
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 8. Рождение Колосса
Завет Петра 7. Восточный вопрос
Завет Петра 6. Добить льва
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Завет Петра 8. Рождение Колосса
Завет Петра 7. Восточный вопрос
Завет Петра 6. Добить льва
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Киев.
12 июля 1726 года.
Императорская резиденция, одна из достойнейших в стране — уступающая разве что Кремлю с его особой, тяжело-ретроградной атмосферой, — была наполнена первыми лицами Российской империи. Киев, пожалуй, с глубокой древности не видел такого представительства. «Мать городов русских»... Киев — мать! Ну да ладно. Понятно же, в каком смысле это сказал новгородский князь Олег, если верить летописцу.
Я уже не раз отмечал про себя, что управляемость страной из Киева по логистике ничуть не уступает Петербургу. Хотя, если уж быть до конца честным, Москва в этом плане — самое удобное место, особенно если вплотную заняться трактами. Туда, словно в Рим, вели все дороги.
Но Питер предавать я не стану. Лишившись статуса столицы, он просто исчезнет, сгинет в болотах. История, та, которую я худо-бедно знаю, имеет пример. Когда Петр II перенес столицу вновь в Москву, Петербург захирел так, что превратился за месяцы в город-призрак.
И куда тогда списывать вложенные десятки миллионов рублей? Чем оправдать загубленные при строительстве человеческие жизни? «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», как говорят в народе. А если перефразировать: начал строить Северную Пальмиру — нечего теперь давать заднюю. Надо только добавить чуть больше ума и системности: поставить новые кирпичные заводы, а может, и вовсе освоить производство строительных блоков.
Обо всем этом я размышлял, слушая доклады министров о состоянии государственных дел. Главный вопрос, разумеется — война. Жаль, что мне всё ещё приходится терпеть Голицына, чья некомпетентность с каждым днем становится всё более очевидной. Упертый ретроград. А мы ведь сейчас в военном искусстве шагаем вперед семимильными шагами.
Но пока ничего не поделаешь. Прямо сейчас решается вопрос, кто займет кресло военного министра: Ласси или Матюшкин? И, как это ни удивительно, главным мерилом здесь станет не полководческая удача, а способность к сухой кабинетной работе. Империи сейчас нужен хороший администратор, а не лихой полевой командир. Ласси пока выглядит фаворитом в этой аппаратной гонке. Впрочем, может статься, что за то свое недавнее и весьма неоднозначное сражение он и вовсе отправится в отставку.
— Михаил Михайлович, — негромко, но так, что голос эхом отразился от сводчатого потолка моей резиденции, бывшего дворца митрополита, обратился я к князю Голицыну. — Я рассчитываю на то, что вам уже известны в мельчайших подробностях итоги того сражения, которое состоялось намедни на Перекопском перешейке. Докладывайте.
На самом деле, кривить душой не стану — эти подробности могли бы быть доступны мне еще до начала совета. Фельдъегерь, загнанный в мыло, прибыл час назад. Если бы я только пожелал, пакет с сургучными печатями лег бы на мой стол первым. Но я сознательно приказал передать депешу в военное ведомство.
Это было делом принципа. Моей главной задачей как попаданца было не просто выиграть войну, а перестроить саму систему управления неповоротливой Империей. Каждое ведомство должно — нет, обязано! — заниматься своей работой, анализировать данные и предлагать решения, а не играть роль слепых передатчиков.
Если я уподоблюсь своему предшественнику в этом теле и стану единственным «бутылочным горлышком», куда стекается вся информация от цен на овес до калибров пушек, то министерства атрофируются. Они просто разучатся реагировать на изменения обстановки без царского окрика. А государство, висящее на ниточке жизни одного человека — колосс на глиняных ногах.
Конечно, тут вопрос о самодержавии можно ставить, если уж не кривить душой. Но и поставлю. Система для меня важнее. Управляемость страной не может зависеть только лишь от того, какой монарх, как он себя чувствует, похмелился ли, удовлетворил ли похоть. Не дай Бог, когда и такие факторы влияют.
Пусть я и за сам факт самодержавия. Но уже думаю о форме, которая несколько бы ограничивала роль императора, но не давала возможностей для демократического хаоса. Как найти золотую середину? Если бы на этот вопрос был ответ, то мир уже давно был бы справедливее. Давно, это даже к восемнадцатому веку.
Между тем, Голицын медленно поднялся. Его расшитый золотом мундир тускло блеснул в свете канделябров. Породистое, изрезанное морщинами лицо старого вояки оставалось непроницаемым, но в выцветших глазах плясали торжествующие искры.
— Известны, Ваше Императорское Величество, — ровным, чеканным голосом произнес фельдмаршал, разворачивая на столе карту Северного Причерноморья. — С превеликой радостью имею честь доложить: турецко-татарский заслон у Ор-Капу смят и опрокинут.
— Ты что, скотина, лепечешь? – выкрикнул я. – Ор-Капу и так наш. Или решил, что я географию не знаю?
Галицын застыл изваянием, лишь только водил испуганными глазами из стороны в сторону.
Вашу же налево через дышло! Читают реляции бездумно. Это я подстроил. Надиктовал всякую чушь, вместо непосредственной реляции. Добавил правды, но описал все так, словно бы Перекоп был не наш и что мы должны были брать его штурмом. И мне сейчас это же и докладывают.
— Михаил Михайлович... Это было последней каплей. На почетный отдых! – я пальцем указал на дверь. – Пенсион вам не потребен. Земли вдоволь у вас.
Потом посмотрел на Остермана.
— Андрей Иванович, а что да дурь творится в министерствах? Не вы ли обязанности имеете следить за тем неусыпно? Бумажка, дурная, где написана хлустня, лжа, шутливая даже, попадает министру, а он мне доклад на основе этой бумажки дает? – я подошел и взял за ворот Остермана, подтянув его тщедушное тело к себе. – Порядок не наведешь, сам слетишь. Не мне всех под надзором держать. Понятно ли тебе?
Тот испуганно закивал. И почему постоянно нужно давать встряску, чтобы работали и не расслаблялись? Как будто бы мне это в радость вот так с людьми обращаться. Да ни разу. Но уже понял, что иначе, с другим подходом, не получается. Если нет страха передо мной, нет работы, мотивация стремится к нулю.
Нет, все равно, мое настроение от рождения внучки никто не испортит.
— Все, будет вам. Давайте поговорим о том, что дале делать станем. И вы, канцлер, отправляйтесь уже в Вену. Нешта Румянцев не справляется. Где австрийские полки, перешедшие границу с турками и начавшие войну? – сказал я.
— Завтра же, ваше императорское величество, – сказал Остерман, вытянувшись по струнке.
— Завтра не нужно. И вовсе. По случаю рождения внучки, сегодня в ночи ассамблею объявляю, – сказал я. – Но сперва обсудим все... и промышленность и развитие Новороссии, и войну. Особливо о флоте поговорить нужно. Без кораблей эту войну не выиграть. Так что слушаю...
***
Устье Дуная.
12 июля 1726 года.
Мог ли хоть кто-нибудь из лощеных европейских генералов, привыкших к неспешным маршам по брусчатке, вообразить такую скорость? Отряд Корнея Чеботаря двигался не по правилам классической военной науки — он летел по Дикому полю, словно степной пожар.
Две с половиной тысячи человек, чуть больше, съедали версты с жадной, пугающей быстротой. Каждый кавалерист шел «о двуконь» — вел в поводу запасную, заводную лошадь, меняя седло на ходу, чтобы не загнать скотину насмерть. Те же, кому предстояло рубиться в пешем строю или рассыпаться егерской цепью, тряслись на тяжелых фургонах, выходя из них не некоторое время, но при этом не шли, а трусцой бежали рядом.
Каждую такую повозку, крытую просмоленной парусиной, тянула четверка мылящихся, храпящих от натуги лошадей. Но и им нужно было отдыхать. Возы были тяжелы.
Где позволял рельеф, где выжженные солнцем шляхи были мало-мальски сносными, эта армада неслась почти вдвое быстрее идущего скорым шагом человека. Пыль стояла столбом, скрипели немазаные оси, люди задыхались от зноя, но не прошло и трех суток изматывающей гонки, как отряд, покрытый серой коркой степной пыли, лег на землю в окрестностях Хаджибея.
Этот городок-крепость не был целью отряда, у которого все же стояли куда как более сложные задачи. Хаджибей оставался на откуп другим русским силам, но без внимания не останется. Вот только о том, что этот город в планах русского командования, чтобы окончательно отрезать логистику по земле, Чеботарь не знал.
— Если лихо ударим, Корней Иванович... Да еще ряжеными подойдем, под турецкий конвой закосим — к утру город наш будет, — хрипло докладывали Чеботарю вернувшиеся из дозора разведчики.
Чеботарь долго молчал. Его обветренное, потемневшее от солнца лицо оставалось непроницаемым. Он медленно разглаживал жесткую отросшую бороду, глядя в сторону виднеющихся вдали минаретов. Соблазн был велик — взять крепость малой кровью. Но он помнил тяжелый взгляд Государя Императора и его тихие напутственные слова.
— Нет. Нам нужны другие трофеи, — сухо отрезал Корней. – Хотел бы его величество взять Хаджибей, так и сказал бы. Но у нас иное. И не след размениваться, даже если мы и видим возможности малой кровью отделаться, но взять больной трофей.
Хотя никто не осудил бы Корнея, если бы он взял город. И наградили бы. Отряду предоставлялось право выбирать тактические цели, но стратегическая задача лежала совсем в иной плоскости.
Империя Османов должна была запылать изнутри. Вся эта дерзкая, балансирующая на грани самоубийства экспедиция затевалась ради одного: измученные вековым игом народы Балкан — сербы, валахи, хорваты, болгары — должны были понять, что час пробил. Нужно было показать им, что Россия уже здесь, что ее солдаты готовы резать турецкие коммуникации. Не возьмутся за оружие сейчас, не поднимут восстание завтра — уникальный исторический шанс будет безвозвратно упущен.
Именно поэтому тяжелые фургоны ломились не от провианта. На дне повозок покоился настоящий арсенал: тяжелые ящики с новейшими русскими штуцерами. Смертоносный груз, предназначенный для того, чтобы устроить сущий ад если не в самом сердце Блистательной Порты, то в ее печенках. Не так много, на самом деле, но даже три сотни штуцеров могут натворить в глубоком турецком тылу столько бед для османов, что кровью умоются. А для угнетенных появится возможность, наконец, решиться на победу.
Двое суток отряд Чеботаря таился, как хищник перед прыжком. Две с половиной тысячи человек, разделенные на малые группы, прятались в неглубоких складках степи и редких перелесках, стараясь не выдать себя татарским разъездам.
Хаджибей был важным логистическим узлом турок. Если бы взятие этой небольшой крепости могло перерезать сухопутную артерию огромной османской армии, Чеботарь рискнул бы своими людьми. Но горькая правда заключалась в том, что основные поставки шли морем.
С холмов Корней видел пузатые силуэты турецких транспортов на горизонте. Пока русский флот не соберется с силами, пока строящиеся в Воронеже вымпелы, фрегаты, хотя по сути это небольшие шлюпы, уступающие османским галеонам и в пушках, и в водоизмещении — не выйдут в Черное море, перерезать снабжение было невозможно.
— Жаль, браты, но нужно дальше идти. Но послать до государя вести, что город сей словно бы и не ждет войны, нужно, – сказал Чеботарь, до того уже отдав приказ на выдвижение.
Как раз очередная проверка прибыла из Хаджибея, документы смотреть, да взятку вымаливать. Но в той части авангарда Чеботаря, который протаривает дорогу для других отрядов, с документами все было в порядке, как и наличествовали туркоязычные.
Оставив Хаджибей за спиной, отряд двинулся дальше на юг. Пробирались скрытно. Местность менялась: сухая степь уступала место густым зарослям кустарников, бесчисленным речушкам и соленым морским лиманам. С каждым переходом воздух становился всё более сырым. Впереди, за завесой туманов, несла свои темные, свинцовые воды главная преграда — великий Дунай.
Позади остался и Аккерман — грозная твердыня, чьи зубчатые стены вырастали прямо из скалистого берега лимана. Чеботарь лично выезжал на рекогносцировку к этой крепости и долго смотрел на её высокие, неприступные башни. Взять такую с наскока было бы самоубийством.
— Вот, браты, что значит, что комендант крепости, скорее всего достойный и порядок держит! И крепость готова к обороне и в ворота лихо не проскочишь, – наставительно говорил командирам Чеботарь.
Позади остались и наезженные шляхи, где то и дело уже тянулись густые вереницы турецких обозов и поднимали пыль конные разъезды.
Вскоре впереди показались силуэты Измаила. К удивлению Корнея, эта крепость его совершенно не впечатлила. Обычное, заурядное укрепление, чьи земляные валы и каменные куртины давно и отчаянно требовали ремонта. Османы, видимо, считали, что война сюда не докатится, и потому не придавали Измаилу почти никакого значения. Местный гарнизон лишь поддерживал видимость грозной цитадели, кое-как маскируя осыпающуюся кладку и гниющие палисады. Никто здесь даже не задумывался, способна ли эта ветхая твердыня выдержать настоящую, длительную осаду.
Разумеется, передвижение двух с половиной тысяч вооруженных людей в глубоком вражеском тылу не могло оставаться полностью незамеченным. Это была игра со смертью. Но сам Чеботарь и та горстка ветеранов, что составляла стальное ядро его отряда, давно привыкли к подобным авантюрам. Они жили тем особым, пьянящим чувством опасности, при котором животный страх отступает перед холодным азартом. В иную эпоху их назвали бы безумцами, ищущими адреналина, но здесь и сейчас это были просто люди, которым война заменила кровь.
Однако Корней уповал не только на слепую солдатскую удачу. Операция прикрытия была продумана до мелочей. В авангарде шла специальная группа, набранная из крымских армян и понтийских греков, идеально владевших языком. Одетые в турецкое платье, они безупречно разыгрывали роли османских офицеров и интендантов. На руках имелись первоклассные фальшивые подорожные. При малейшей опасности они уверенно сыпали номерами конкретных янычарских орт и кавалерийских полков.
Трижды отряд останавливали для проверки. Трижды они проходили досмотр. Два раза пришлось откупаться тяжелыми кошелями с серебром. Бакшиш творил чудеса — Османская империя была насквозь изъедена коррупцией, и звонкая монета здесь давно заменяла воинский устав и бдительность.
И всякий раз Корнею удавалось отвести любопытные взгляды от тяжелых, наглухо закрытых фургонов. Если бы хоть один турецкий ага откинул пыльную парусину, судьба отряда решилась бы в ту же секунду. Там, в полумраке, пахнущем ружейной смазкой и потом, пряталась смерть. Внутри были скрыты новейшие, еще невиданные врагом русские многоствольные картечницы, установленные на вертлюгах тяжелые короткоствольные карронады и готовые к бою солдаты, молча сжимающие штуцера.
Впрочем, на самый крайний случай у Чеботаря имелся абсолютный козырь. Оригинал султанского фирмана — разрешительной грамоты с личной печатью-тугрой самого падишаха, снятой с тела перехваченного столичного гонца. Искусный писарь лишь слегка подскоблил пергамент и втиснул пару нужных слов. С этой бумагой отряд превращался в особую колонну, выполняющую тайную волю султана на пути в Константинополь, и послать к черту можно было любого османского пашу.
Но удача не могла длиться вечно. Сейчас, когда Чеботарь и его сотники, бросив коней в балке, ползли на животах сквозь камыши к переправе у Исакчи, стало ясно: маскарад окончен. Дальше придется прорываться с кровью.
Исакча была одним из немногих мест на всем Нижнем Дунае, где к реке вообще можно было подойти большими силами. Да, здесь тоже хватало коварных стариц, заросших озер и топких ручьев, но грунт был достаточно твердым, чтобы выдержать тяжесть артиллерии и фургонов. Именно здесь русло великой реки делало резкий изгиб и сужалось до ширины менее одной версты. Впереди, за свинцовой гладью воды, их ждал враг.
Ширина русла здесь хоть и была минимальной, но никто не отменял ни тяжелых, свинцовых волн, ни стремительного, закручивающегося воронками течения, ни пугающей глубоководности реки. И всё же, если с самой античности, со времен римских легионов, люди упрямо выбирали именно Исакчу для форсирования Дуная, то и армиям XVIII века оставалось лишь следовать их примеру. Ничего более удобного природа здесь просто не создала.
— Если пойдем напролом, нас накроют артиллерией. Сомнут, как кур в ощип попадем, — мрачно проронил Чеботарь, не отрывая взгляда от противоположного берега. Он с затаенной надеждой посмотрел на своих сотников: может, хоть кто-то из них родит спасительную идею?
— Твоя правда, командир. Крепеж ихний прямо над переправой на скале висит. Начнут бить каленым ядром сверху — живого места не оставят, — хмуро отозвался Игнат Коростылёв, один из троих самых близких соратников Чеботаря. — Даже если мы подгадаем момент и ворвемся на понтоны, когда там будет идти очередной османский полк, турки с батарей ударят прямо по своим. Басурманам своих янычар не жалко, лишь бы нас потопить. А бумагами султанскими от пушечного мяса не прикроешься.
— Не каркай о том, что и так ясно. Ты мне скажи, как из этой петли выскользнуть! — жестко оборвал его Корней, раздраженно срывая травинку.
Они сидели на корточках в густых, в человеческий рост, зарослях камыша. Нижний Дунай был прошит бесчисленными ручьями, озерами и заболоченными старицами, и потому тростник тянулся вдоль берега сплошной, непроницаемой стеной. С одной стороны, это давало отличную маскировку — можно было скрытно подойти к самому урезу воды. Но с другой…
— Ты предлагаешь взять эту твердыню? – удивленно спросил Игнат.
— А не пора ли показать туркам, чего мы стоим? А еще... тут переправа. Разрушим ее, остановим переброску подкреплений по земле. Может это и станет залогом побед на Перекопе. Наших побед...
— Как прикажешь... И нелегко будет нам.
— А легко только с бабой на печи миловаться, – усмехнулся Корней.
— Не скажи, командир... неудобно там, – сказал с серьезным лицом один из соратников Корнея.
— Так она у тебя огроменная, пудов на десять будет... печь того и гляди развалится, да и не залезет такая, – усмехнулся Игнат.
И все засмеялись. С таким вот настроением воины решались на бой, где не только нужно было крепость взять, но еще и разбить два полка турецких, который в это самое время переправлялись через Дунай. Силы не равны, не в пользу русских.
Поделится в соц.сетях
