Хозяин Волшебной Лавки. Том 9
Аннотация
Заснув в прошлой жизни со старыми часами в руках, я очнулся в новом мире. Здесь магия — это обыденность, а на месте моего родного Питера стоит город Грозов.
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Авторы: Юрий Розин, Виктор Молотов
Цикл: Хозяин Волшебной Лавки
Предыдущие книги этой серии:
Хозяин Волшебной Лавки. Том 8
Хозяин Волшебной Лавки. Том 7
Хозяин Волшебной Лавки. Том 6
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Авторы: Юрий Розин, Виктор Молотов
Цикл: Хозяин Волшебной Лавки
Предыдущие книги этой серии:
Хозяин Волшебной Лавки. Том 8
Хозяин Волшебной Лавки. Том 7
Хозяин Волшебной Лавки. Том 6
Глава 2
Прошло несколько секунд, а Сема был уже у двери в конце коридора. Он ушел вперед на такой скорости, что мы с Асей добежали аж на три секунды позже.
Комната была большая, светлая, библиотека или кабинет: шкафы до потолка, стол у окна, камин. Ящик стоял посреди ковра с открытой крышкой, солома лежала вокруг, разбросанная.
У камина лежал человек в серой куртке стражи, лицом вниз. Второй сидел у шкафа, держась за плечо. Чайкин стоял у стены с пистолетом в вытянутой руке. В дальнем углу, между шкафом и окном, на полу скорчился худой человек в домашнем сюртуке. Правую руку он поддерживал левой, она явно была сломана.
А посреди комнаты, в метре над ковром, висел Кузя, которого изо всех сил удерживал Сема.
Держал двумя руками, за пояс, на весу, и ребенок этот рвался к углу. Сему вместе с ним тянуло туда же: ноги у Семы ехали по ковру. Руки Кузи работали, били Сему по предплечьям. После каждого удара на коже оставались красные следы.
— Петр Алексеевич, — сказал Сема сквозь зубы. — Он сильный!
Ася шагнула в комнату.
— Сема! Бросай его! На середину! — крикнула она.
Сема не спросил зачем. Он качнул Кузю на себя, потом крутанулся на месте и швырнул в центр комнаты. Кузя не упал. Он просто остановился в воздухе, но развернуться и ударить снова уже не успел.
Ася атаковала.
Огонек с ее руки вытянулся: сине-зеленая полоса от ладони до Кузи, толщиной в руку, и там, где она его коснулась, тело боевого артефакта вспыхнуло.
Курточка, штанишки, шапочка с помпоном сгорели сразу, за секунду, и под ними загорелся белый состав, которым он был покрыт: горел, пузырился и отваливался кусками. Под ним было железо. Темное, с заклепками по швам, с латунными шарнирами в локтях и коленях.
И что-то в нем снова сбилось, вероятно, снова от воздействия колдовства. Он поднялся к потолку, ударился, упал до пола, снова поднялся, пошел по стене, по шкафам, сбивая книги, через всю комнату и обратно, не глядя ни на барона, ни на нас.
Чайкин выстрелил три раза. Три раза разряд ушел в стены. Пламя на Кузе не гасло. Огонь Аси ел металл так же, как ткань, только медленнее: на груди, где состав сгорел первым, железо потемнело, потом порыжело.
Потом он вдруг выправился и будто снова увидел угол. Что в нем сработало, я не знаю: что-то восстановилось, что-то переключилось. Он остановился у потолка, повернулся и пошел вниз, на барона, горящий металлический факел.
Сема, уже вставший и загородивший барона собой, на этот раз его не ловил. Он шагнул навстречу и ударил. Кулаком, в грудину, снизу вверх, на лету, и я услышал, как разъеденное железо подалось.
Кузя сложился посередине, отлетел через всю комнату, ударился о стену рядом с дверью, в полуметре от меня. По штукатурке пошла трещина от пола до лепнины.
Он упал на ковер. На спину. Глаза открылись, посмотрели в потолок и закрылись.
Больше он не двигался.
***
— …и тогда я понял, что ящик откроют здесь, — сказал я. — Остальное вы видели.
Через час мы были в той же комнате. Книги собрали, солому вымели. Чайкин уехал на своей карете, вернее, его просто прогнали. Ящик он оставил, сказал, что за ним пришлют.
Барон устроился в кресле у камина, правая рука уже в лубке: доктор из соседней усадьбы приехал, наложил и уехал. Чашку Карл Оттович Ландсберг держал здоровой рукой за самый край, двумя пальцами.
— Вы появились вовремя, — сказал он. — Еще минуту, и некому было бы с вами говорить. Повезло, что детектив ждал меня: я никого не принимаю без доклада. Но все-таки принял, он открыл ящик и сказал: «Вот!». А оно открыло глаза.
— Да, действительно повезло.
— А я, выходит, едва не стал жертвой заговора. — Он поставил чашку. — Вы сказали: Новоградская мануфактура? Господин Воронов, одним из владельцев этой мануфактуры является мой племянник. Сын моей сестры. Детей у меня нет. Если бы я сегодня умер, фабрика…
Он вздохнул.
— Отошла бы ему, — закончил я.
— Ему. Вместе с рецептурами, с городом и с именем. — Он помолчал. — Я точно напишу жалобу. На детектива. Он привез в мой дом вещь, которую не проверил. Он не узнал ничего из того, что узнали вы. А это его работа, не ваша.
— Думаю, это будет справедливо, — кивнул я.
Произошедшее, по сути, не произошло бы, если бы Чайкину так не хотелось закрыть дело и выслужиться перед бароном.
— Ваши люди целы? — спросил он.
— Целы. По большей части. Но это быстро заживет.
Сема получил кучу синяков и ожог на кулаке, но, с его живучестью, думаю, это зажило бы еще до свадьбы Николая и Лары.
— У моих двое с ушибами, у одного, кажется, сломана ключица. А те, кого ваш… — он кивнул на дверь, за которой ждал Сема, — те, кого он разбросал у крыльца, встали сами. Они на вас не в обиде, не переживайте. — Он поглядел на лубок. — И я вам должен, Петр Алексеевич, очень много должен. Фабрика вам заплатит за жилу под цехом, это уже решено. Но это за жилу. За сегодня я заплачу отдельно.
— Не стану отказываться, — улыбнулся я. — Но у меня будет другая просьба. Кузя. То, что от него осталось. Я хотел бы забрать его себе.
Он поднял брови.
— Зачем?
— Разобрать. Понять, кто его сделал и что у него было внутри.
— Берите. Я не против. Но это не от меня зависит. Следствие может потребовать его как вещественное доказательство.
— Может, — кивнул я. — Только доказывать там скорее всего уже нечего. Огонь моей помощницы наверняка сжег ему все управляющие контуры, узлы, память, если она была. Связь с мануфактурой, приказ, кто его дал, этого из него теперь не вынуть. Мануфактура признает шпионаж, если припрут. У следствия есть Репейников. Но про Кузю скажут: сломался. Вышел из строя, взбесился, мы тут ни при чем. Доказать обратное будет нельзя. Мне жаль.
Барон замахал здоровой рукой.
— Что вы, что вы! Лучше так, чем получить доказательство их причастности уже после моей смерти! — Он вздохнул, встал, отошел к окну и постоял там спиной ко мне. — У отца был я, уже готовый стать преемником, когда ему было сорок семь. Мне под пятьдесят, и у меня до сих пор нет детей. И, к сожалению, не будет, — он еще раз вздохнул, уже тяжелее. — Но пусть не сын, пусть чужой человек, но мне нужно найти того, кто продолжит мое дело. Стоило задуматься об этом куда раньше. В каком-то смысле даже спасибо всему этому заговору, он дал мне встряску. — Он поправил занавеску здоровой рукой и вернулся к креслу. — Спасибо вам еще раз, Петр Алексеевич.
— Пожалуйста.
***
Асю с Семой я отправил в «Приморскую» к остальным первым извозчиком, а сам, с ящиком, поехал к Ершову.
— Барон был не против, если я его заберу, — сообщил я, отдавая то, что осталось от Кузи. — Но я понимаю, протокол. Отдаю вам, как положено, на изучение. Как освободитесь, дайте знать, и я его заберу.
— Если мы ничего не сможем вытянуть из него ничего для расследования, сообщу, — кивнул Ершов.
В «Приморскую» я приехал уже довольно поздним вечером. Четверо ждали меня в номере у Вари, Сема спал в кресле. Я рассказал коротко о том, чем все закончилось, а потом пошел спать.
Два дня мы спали, ели, ходили по набережной и ждали открытия Лавки. А первого октября мы вышли из «Приморской» в восьмом часу, погрузились в экипаж и поехали.
Дом открылся с угла. Он был больше. Окна я не считал, я просто видел, что крыша поднялась над соседними на полэтажа выше, чем было две недели назад, а фасад стал шире на один простенок. Сема сказал: «Ого». Зоя ничего не сказала.
Дверь открылась сама, когда до крыльца оставалось три шага.
[Наконец-то. Милый, я вас уже так жду! Заходите, заходите все, ноги вытирайте, у меня новый порог.]
Внутри пахло свежим деревом, лесопилкой, и чем-то теплым. Первый зал был на месте. Лиза на стене, Хоня на прилавке, полки с товаром.
[Ну, рассказывайте. Что было? Я две недели с вами не была, у меня руки были заняты. Что это за ящик? Сема, ты похудел, тебя там не кормили? Я же говорила: кушай сколько потребуется!]
— Хозяюшка, — сказал Сема, — я ел.
[Я вижу, как ты ел.]
Варя засмеялась.
— Было много чего, Лад, — начал я. — Будет что рассказать. Но сейчас не это главное. Ты как?
[Я в порядке. Я лучше, чем в порядке, на самом деле. Но сначала то, что ты хотел.]
— Комната якоря?
[Открылась. Дверь у мастерской. Только слушай меня внимательно: это не на час. Там все просело, и настроить это быстро не выйдет. Это надолго.]
— Надолго, — переспросила Ася. — Это сколько?
[Я не знаю. Дни.]
Я кивнул и повернулся к своим.
— Меня не ждите. Разбирайте вещи, обустраивайтесь. Через три дня свадьба, готовьтесь к ней. Если не выйду к свадьбе — попросите у Коли и Лары за меня прощения.
— Иди, — сказала Варя.
— Мы справимся, — поддержала Ася. — Иди, спасай ее.
Дверь была там, где сказала Лавка: в коридоре у мастерской. Простая, крашеная, с медной ручкой. Я открыл ее и комнаты не увидел. За дверью сразу начиналась лестница.
Винтовая, кирпичная, узкая, с перилами из того же кирпича, что и стены. Ламп не было, но я спустился на три ступени, темнота осталась, а ступени я различал, каждую. Будто дом показывал мне свое: хозяину положено.
[Иди. Я тебя держу.]
Я спускался. Виток, еще виток, еще. Кирпич под рукой был сухой, теплый, свой, тот же, что в стенах зала. Это не менялось, хотя по моему счету я давно ушел ниже фундамента, ниже мостовой, ниже подвалов соседних домов. На десятом витке я перестал считать. На каком-то из следующих ступени кончились.
Площадка была небольшая: шага четыре вдоль перил и шаг в глубину. Перила каменные, по пояс, а за ними ничего. Чернота, в которую можно было бы бросить камень и не дождаться звука.
А в черноте, напротив площадки, на уровне моих глаз, висело сердце.
Я назвал его так с первой секунды и слова лучше не нашел, хотя по факту это был механизм. Валы, шкивы, тяги, кулачки, маховики, собранные в ком размером с карету.
Все это двигалось: медленно, с паузами, поворачивалось, подтягивалось, отпускало. Железо, темное, кованое, с клепками. Но ни один вал не был прямым, ни одна тяга ровной, и это не было неправильным. Все изгибалось: суставами, утолщениями, узлами, и когда маховик поворачивался, по нему проходило то движение, которое проходит по спине, когда человек дышит.
От него уходили ветви. В стены, во все четыре, и в потолок, в кирпич: десятки, от толщины руки до толщины нити; кирпич будто сросся с ними без единой трещины. А вниз, в черноту, уходили корни, толще ветвей, и терялись в этой тьме куда быстрее, чем по идее должны были.
Прошло несколько секунд, в которые я восторгался этим невероятным устройством, и когда вгляделся внимательнее, то понял, что сердцу было больно.
Ход был неровным. Маховик делал оборот, запинался, стоял, доворачивал. Тяги дергались. Кладка вокруг трех ветвей слева от меня треснула, кирпичи разошлись на палец. В щели дрожала ветвь. И это было лишь самым заметным, помимо этого были десятки, нет, даже сотни признаков того, что сердце уже постепенно рушилось, что деградация якоря вот-вот должна была начаться.
[Да. Я знаю. Не надо так смотреть.]
— Мы затянули.
[Мы очень затянули, милый. Оно могло пойти вниз в любой день. В любой из последних дней. Оно у меня под рукой дрожало все лето, но говорить тебе было незачем, ты и так бежал изо всех сил.]
— Тебе больно?
[Нормально. Терпимо. Это не то, что было с дверью, это другое. Как когда долго несешь тяжелое и некуда переложить. Ничего страшного, раз ты теперь здесь.]
К площадке от сердца тянулась еще одна ветвь. Другого цвета и толщиной с руку. Кончалась она у самых перил плоскостью, положенной горизонтально, в размер столешницы.
Я подошел. На плоскости не было ничего из того, что я ждал: ни рычагов, ни стрелок, ни шкал, ни единого места, которое можно было бы назвать главным или контрольным.
Вся она, от края до края, была покрыта ячейками. Квадратными, треугольными, шестиугольными, пятиугольными, с ладонь и с ноготь, без всякого порядка: крупная рядом с мелкой, треугольник вклинен между двумя квадратами, в углу россыпь шестиугольников сотами. Их были сотни.
— И что мне с этим делать? — спросил я. — Где наставление? Инструкция? Я найду это в новой библиотеке?
[Не волнуйся. Когда комната открылась, я вспомнила. Все вспомнила: Сергей Михайлович спускался сюда, вставал перед этим столом. Вспомнила, что он делал руками. Столько лет не помнила, а теперь помню, будто это было вчера. Я тебе покажу. Только это небыстро, и прерваться будет нельзя: как начнем, так до конца.]
— Показывай.
Я положил руки на панель. Ячейки под ладонями были теплые. Под каждой что-то жило.
[Это как пианино. Только у пианино восемьдесят восемь клавиш, а здесь их несколько сотен, и сыграть надо правильно. Не бойся. Я буду тебя направлять, а потом ты постепенно сам начнешь понимать, что тут и куда. Начинай с той, что под левым мизинцем.]
Я нажал.
***
— Точно все?
[Все. Все, милый. Можешь убрать руки.]
Я убрал. Руки не сразу разогнулись, пальцы помнили ячейки. Мне пришлось пару раз сжать и разжать кулаки, чтобы они снова стали моими. Потом я поднял голову.
Маховик шел ровно. Оборот, оборот, оборот, без запинки, без рывка, тяги за ним двигались, как им положено. Кладка у трех ветвей слева была целая: ни щели, ни разошедшихся кирпичей, ни дрожи. Я поднес ладонь к ближней ветви, не касаясь. Тепло было ровное.
— Ты смогла.
[Это ты смог, мой милый.]
— Давай сойдемся на том, что это мы смогли.
[Согласна.]
— Я очень рад, что с тобой теперь все в порядке.
[А я рада, что с этим мне помог ты. Что хозяином стал не кто-нибудь, а именно ты. Я бы, может, и с другим как-нибудь, но так, как с тобой, не было бы.]
— Спасибо.
Я улыбнулся, провел ладонь по панели. Постоял еще. Потом сказал:
— Ну все. Теперь спать.
[Боюсь, не выйдет.]
— В каком смысле?
[Поднимись и узнаешь.]
Я поднялся. Вверх витки давались легче, чем вниз, или мне так казалось. Дверь я открыл и на звук ее тут же выбежала Варя.
В платье, новом для меня, светло-сером, до пола, с открытыми плечами, с волосами, собранными так, что это явно заняло не один час. Лицо у нее было того цвета, который бывает у человека, когда он третий час смотрит на часы.
— Ты вышел! Ты вышел вовремя, ты даже не представляешь, как вовремя. Одевайся, мы уже опаздываем.
— Куда?
— Как куда?! На свадьбу!
— Варя. Мне надо поспать. Я стоял на ногах трое суток, я держался на одной мане, я…
— Выспишься после свадьбы. Ася тебе сейчас сон снимет, она готова. Если бы ты не вышел, тогда ладно, никто бы слова не сказал. Но ты вышел. Все, теперь ты не отвертишься.
Я хотел отказать. Усталость накатывала волнами, и была такая, что я чувствовал ее не в ногах и не в спине, а за глазами, там, где три дня подряд держал сотни ячеек и слушал голос, который меня направлял.
Ноги еще слушались, но голова не хотела вообще ничего. Однако Варя была права. Я вышел до свадьбы, а не после, и раз вышел, не поехать было нельзя. Посидеть. Увидеть, как они скажут «да». А потом домой, спать.
— Ася! — позвала Варя.
Она уже стояла в двух шагах, но я даже не сразу понял, что это Ася. Платье. Темно-синее, в пол, с рукавами по локоть, строгом, но невероятно стильном и даже сексуальном. Два года она ходила при мне в юбках, которые можно подпалить, не жалко, и в брюках, которые было не жалко порвать, а в платье была всего пару раз, но это определенно было лучшим из всех.
— Стой, — сказала она.
Подошла, положила ладонь мне на лоб, холодную. Сон ушел, но не усталость. Усталость осталась где была. Мир стал резкий и злой, будто после крепкого чая на пустой желудок.
— Пойдем! — толкнула меня в спину Варя. — Мы правда опаздываем.
Она повела меня наверх за руку. Я поцеловал эту руку на ходу. Она не остановилась, но уши у нее покраснели. До ванной я успел увидеть только, что коридор стал длиннее и что в конце его есть окно, которого не было.
Меня запихали в ванну и закрыли за мной дверь, но через минуту открыли снова, положили на табурет костюм, черный, с жилетом, тоже новый, и снова закрыли.
Вода из крана пошла мне на пользу, я пришел в себя, хотя и не до конца. Помылся, вытерся, причесался, побрился, надушился, оделся.
Внизу ждали. Сема у двери, в костюме, темно-сером, с галстуком. Сема не шевелился, будто костюм жал ему вообще везде. Ася рядом с ним в своем синем, Варя в сером.
Теперь я разглядел, что платья у них одного покроя, хотя и разного цвета. Причина тоже всплыла в памяти: они должны были быть подружками невесты. Зои с Ильей не было.
— Ты похож на человека, — сказал я Семе, одобрительно показав большой палец.
Кажется, это было немного нетактично, но усталость скрадывала вежливость.
— Варя завязывала, — с тоской протянул он.
— А Зоя где?
— На фуршете, с Ильей. Она сказала, кто-то от нас там быть обязан, — сказала Варя. Сунула мне в руки пальто и открыла дверь.
Мы вышли, сели в карету, которая стояла у крыльца. Кучер тронул раньше, чем я закрыл дверцу.
М-да. Свадьба!
Поделится в соц.сетях
