Хозяин Волшебной Лавки. Том 7
Аннотация
Заснув в прошлой жизни со старыми часами в руках, я очнулся в новом мире. Здесь магия — это обыденность, а на месте моего родного Питера стоит город Грозов.
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Авторы: Юрий Розин, Виктор Молотов
Цикл: Хозяин Волшебной Лавки
Предыдущие книги этой серии:
Хозяин Волшебной Лавки. Том 6
Хозяин Волшебной Лавки. Том 5
Хозяин Волшебной Лавки. Том 4
Хозяин Волшебной Лавки. Том 3
Хозяин Волшебной Лавки. Том 2
Хозяин Волшебной Лавки
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Авторы: Юрий Розин, Виктор Молотов
Цикл: Хозяин Волшебной Лавки
Предыдущие книги этой серии:
Хозяин Волшебной Лавки. Том 6
Хозяин Волшебной Лавки. Том 5
Хозяин Волшебной Лавки. Том 4
Хозяин Волшебной Лавки. Том 3
Хозяин Волшебной Лавки. Том 2
Хозяин Волшебной Лавки
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Утка удалась. Сема томил ее с яблоками с четырех часов дня, мясо сходило с кости от одного касания вилки, и по столовой плыл дух печеного яблока с медом. Егор Навский положил себе третью порцию, не дожидаясь предложения, и подтянул блюдо с расстегаями ближе к своей тарелке.
— Недурно, — сообщил он с набитым ртом. — Хотя в столице утку делают иначе. У Гаспара ужин на двоих обходится в тысяч пятнадцать с вином, а записываться надо за месяц вперед. Тебе, впрочем, это ни к чему, все равно не хватит денег.
Ел он быстро и жадно. Бокал осушал раньше, чем остальные успевали поднять свои, и наливал себе сам, не глядя, сколько осталось другим. На манжете модного сюртука уже темнело пятно соуса, но он его не замечал.
Устюгов сидел напротив него с прямой спиной и за весь ужин ни разу не откинулся на спинку стула. Свою порцию он разобрал ножом на ровные мелкие кубики. Четыре из них съел, остальное отодвинул к краю тарелки.
— Пересушено, — уронил он, ни к кому не обращаясь.
Розового полусладкого у меня не было, разумеется, так что ему налили белого. Устюгов поднес бокал к носу, понюхал, подержал на весу и вернул на скатерть.
— Отвратительно. — Он отодвинул бокал на ладонь от себя. — Воды. Кипяченой, остывшей до комнатной температуры.
Ася принесла воду. Прежде чем сделать глоток, он посмотрел стакан на просвет.
[Милый, а хочешь, я ему в этот бокал… нет, стой, лучше стул! У его стула ножка рассохлась. Одно движение, и глава жемчуга сидит на полу!]
«Нет».
[Ножка сама рассохлась, я даже почти не помогала…]
«Лада. Нет».
Варя подняла свой бокал и предложила выпить за знакомство. Навский, не дослушав, опрокинул свой в горло и снова потянулся к бутылке. Устюгов к бокалу с водой даже не притронулся. Мы Варю поддержали, но при виде реакции парочки гостей улыбнулась она так старательно, что у меня заныло под ребром.
— А чего ты вообще в этой дыре сидишь? — Навский обвел вилкой столовую вместе со всем городом за окнами. — Изумруд на пальце, а торгуешь грелками. Перебрался бы в столицу. Или денег не хватает?
— Мне нравится Грозов.
— Нравится, — фыркнул он. — Нравится, когда выбора нет. Грибы, кстати, лесные?
— Лесные. Сема собирал, на Взморье.
— Оно и чувствуется. В столице подают парниковые, ровненькие, один к одному. А эти кривые какие-то. — Он подцепил сразу три и отправил в рот.
Сема, ставивший на стол хлеб в новой корзинке, задержал руки над корзинкой. Я видел его затылок: уши медленно наливались красным. Корзинку он опустил на стол очень бережно и ушел на кухню ровным шагом.
— Слушай, лавочник. — Навский ткнул в мою сторону вилкой с наколотым расстегаем. — А сколько твоя лавка приносит? Ну, в месяц.
— Не жалуюсь.
Устюгов повернул голову.
— Сколько покупателей в день?
— Бывает до пятидесяти.
Пальцы его шевельнулись в перчатке, будто перебрали костяшки счетов.
— Здание твое или арендуешь?
— Мое.
— Зимой торговля проседает?
— Напротив. С октября по январь лучшие месяцы.
Он чуть наклонил голову, принимая ответ, и вернулся к своей тарелке. Это были единственные вопросы по делу за весь ужин.
Навский вдруг захохотал чему-то своему, поперхнулся, откашлялся кусками салата прямо на скатерть. Повернулся ко мне.
— А сам ты вообще откуда взялся? Учился где? Родители кто?
— Родителей нет.
— Сдохли, что ли? — Он даже жевать не перестал. — Как давно?
За столом стало очень тихо. Сема, менявший блюда, замер с подносом на полушаге. Ася смотрела на Навского не мигая. Варя под столом нашла мою руку и сжала.
— Давно, — сказал я ровно.
Отвечать подробнее я не собирался.
— Понятно. Безродный. — Навский потерял к теме интерес и вернулся к утке. — Расстегаи у тебя, кстати, ничего. Тесто грубовато, у моего повара тоньше выходит, но есть можно. — Он взял четвертый.
— Как вам гостиница, господа? — спросил я. — Надолго ли вы в Грозов?
— А ты чего меня допрашиваешь? — Навский поднял бровь. — Смотри-ка. Он еще и спрашивает. Гостиница, кстати, дрянь. Лучшая, называется. Полотенца жесткие, прислуга в глаза смотрит. Я за этаж плачу восемь тысяч в сутки: за такие деньги пусть в пол смотрят.
Устюгов не ответил вовсе. Он посмотрел сквозь стакан с водой на пламя свечи и поставил его на место.
— Давно ли вы носите Грани? — попробовал я с другого края.
— Носим и носим, — отмахнулся Навский. — Тебе-то что.
— В столице, говорят, перестраивают набережную, — попробовал я в третий раз, решив, что этот будет последним. — Правда?
— Тебе-то что? — повторил он, не поднимая головы от тарелки. — Ты там не бываешь и не будешь.
О себе, впрочем, Навский говорил охотно, сам, без всяких вопросов.
— Я в том месяце на медведя ходил, — сообщил он, наливая себе. — С одним ножом. — Он похлопал себя по груди, где под сорочкой чуть светился топаз. — Медведь, кстати, был против.
— Медведя выкупили у зверинца, — уронил Устюгов.
— Врешь! — Навский вскинулся так, что звякнули приборы. — Тот медведь был дикий! Дикий, понял?!
Устюгов не ответил.
Варя снова попробовала спасти разговор и повернулась к Устюгову:
— Говорят, галерея Санина в столице переехала в новое здание на набережной. Вы, наверное, видели? У нас в агентстве только о ней и разговоров.
— Видел. — Устюгов помолчал. — Смотреть там не на что. Собрание провинциального уровня. Вам бы понравилось.
Варя опустила глаза к тарелке. На кухне глухо стукнуло что-то тяжелое, и я мысленно попросил Сему беречь посуду.
[Милый, у меня есть сквозняк. Хороший, погребной. Могу подать обоим за шиворот.]
«Терпим, Лад. Надо».
К этому времени я уже составил представление об обоих. И самым в каком-то смысле даже удивительным было то, что они не притворялись, не играли и не пытались вывести нас.
Они просто были вот такими, всю жизнь, с любыми людьми, и по-другому не умели. В край избалованные детки. Я видел примерно таких и не раз. Но это был уже какой-то совершенно другой уровень. И то, что в их руках была сосредоточена власть уровня князей, откровенно пугало.
С очередным блюдом Навский снова разделался раньше всех и, отвалившись на стуле, развернулся к Варе всем корпусом.
— А ты у нас вообще кто? Что-то я не понял. Прислуга за стол не садится.
— Варвара Ростовцева. — Варя держала спину очень прямо. — Я работаю в выставочном агентстве Щербатова.
— Я вам Варю представлял, — добавил я. — Мы встречаемся.
— Ростовцева? Графская, что ли? — Он присвистнул. — Графская дочка работает. Рома, ты слышал? — Он захохотал. — И сколько же тебе там платят, графская дочка?
— Достаточно.
— Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, — доверительно сообщил Навский. — И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?
— Варвара Дмитриевна — моя девушка, — повторил я с небольшим нажимом. — Прошу помнить об этом до конца ужина.
— Девушка? — Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. — Ладно. — И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: — А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, — он сально усмехнулся, — за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.
— Спасибо, — ровно сказала Ася. — Мне и здесь хорошо.
— Смотри, какая гордая, — восхитился Навский.
— Провинциальная гордость, — уронил Устюгов в пространство. — Ничего не стоит.
— Ты подумай, — не отставал Навский. — Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.
— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.
Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.
[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]
Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:
— Эй. Вина.
Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.
Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.
— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?
— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.
Он поправил перчатку и промолчал.
[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]
Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.
— Столичный?
— Местный. С фермы под Ольховкой.
— Заметно.
[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]
«Не скажу».
К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.
Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.
Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.
[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]
«Нельзя».
[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]
«Потерпи, родная. Недолго осталось».
— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…
— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.
— А я после буфета! — захохотал Навский.
Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.
— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.
При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.
— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.
— Учтем, — сказала Ася.
— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.
Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.
— Когда будет что сказать, тебе скажут.
— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.
— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?
Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.
— Не твоя забота, — сказал он.
— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?
Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».
Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.
[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]
«Нет».
[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]
«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».
[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]
Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.
Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров. Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.
Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.
Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:
— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.
Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.
Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.
— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.
Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.
Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.
— Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. — Он облизнул ложечку. — Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. — Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. — Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.
Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.
— СЛУШАЙ, ТЫ!.. — начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.
— Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, — ровно и негромко сказал мне Устюгов. — Хотя бы когда сажаешь их за стол.
— Зачем вы так говорите?! — воскликнула Варя.
— Заткнись, девка, — бросил Навский, не поворачивая головы.
Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.
[Милый?..]
«Сейчас, родная. Я сам».
— Сема, — попросил я. — Сядь, пожалуйста. Все хорошо.
Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.
— Раз уж вечер вопросов у нас не задался, — сказал я, — позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.
— Чего? — Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. — Ты как заговорил, лавочник? Да я…
— Тихо.
Я не повышал голоса, но стеклянные дверцы буфета за спиной Аси коротко, предупреждающе звякнули в унисон. Навский осекся и непонимающе моргнул.
— Сколько сейчас на вас артефактов? Очищающие, вытрезвляющие, разгоняющие кровь, глушащие ломку, сгоняющие вес, снотворные, бодрящие… Вам ведь нет и тридцати, а вы уже разваливаетесь от всего того, что творите с собой. Снимите эту сбрую, и через год вас будут кормить с ложечки. Лишь потому, что без денег вы ничем не способны заинтересовать ни женщин, ни вообще кого-либо.
Презрительная ухмылка Навского сползла. Лицо пошло красными пятнами. Он с силой оперся ладонями о край стола, подаваясь вперед, чтобы встать.
— Да ты белены объелся, урод! Я тебя в порошок со…
«Лада. Прижми».
Стул под Навским жалобно хрустнул. Воздух вокруг него внезапно уплотнился, навалившись на плечи невидимой свинцовой тяжестью. Егор охнул, с размаху оседая обратно на сиденье.
— Сидеть, — так же ровно продолжил я. — Вы хватаетесь за кулон всякий раз, когда об этом вспоминаете. Вы знаете, что без ресурсов Грани вы быстро превратитесь в груду плоти и костей.
Навский тяжело, со свистом задышал, дергая воротник модной сорочки.
— Заткнись… Рома, ты слышишь, что этот безродный несет?!
Устюгов не шевельнулся. Он смотрел на багровеющего спутника с холодной, почти брезгливой отстраненностью. Вступаться он явно не собирался.
— Вас никто никогда не любил, Егор, — я не дал ему вставить и слова, загоняя правду под кожу, как иглы. — Вы смертельно боитесь остаться один. И оттого возите с собой человека, которому вы противны, потому что без него вы захлебнетесь в таком экзистенциальном ужасе, что я не хочу даже пытаться представить.
Устюгов неожиданно хмыкнул, глядя на тупое непонимание на лице Навского.
— Теперь вы, Роман, — я повернулся к нему.
Устюгов едва заметно подобрался. Подбородок взлетел на волос выше.
— Вы весь вечер проверяете нас. Я сперва принял это за брезгливость, но за этим фасадом кроется такой же страх. Вы боитесь живого до дрожи. Спросите любого честного целителя, как называется ваше отвращение к нормальной еде. Он назовет. Расстройство пищевого поведения. И отвращение к самому себе.
— Вы забываетесь, — голос Устюгова был тихим, но в нем зазвенел лед. Пальцы в перчатке сжались в кулак, и над скатертью потянуло морозцем агрессивной маны. — Я не позволю…
«Лада. Сквозняк».
Резкий порыв ветра из ниоткуда ударил Устюгову в лицо, мгновенно сдувая искры его магии и задувая свечи на столе. Тени метнулись по углам столовой.
— Это мой дом. И здесь я решаю, что позволять, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы объявили себя судьей вкуса. Так вот вам правда: у вас его нет. И скажу еще одну правду: над вами смеются. В каретах по дороге домой. В ресторанах. Вы купили себе судейское кресло, но вы в нем просто шут.
Пальцы в перчатке легли на край стола.
— Я допускаю, что вы умнее Егора, — продолжил я, не повышая голоса. — Но в глубине души вы оба прекрасно понимаете финал: вас ждет тотальное, всепоглощающее одиночество. Вы можете кичиться своими шестыми рангами и властью, но без ваших денег вы — просто пустота.
Я отодвинул стул и медленно поднялся.
— За этим столом к вам, возможно, впервые в жизни отнеслись по-человечески, не из страха и не за плату. Вы ответили гнилью. А гнили в моем доме не место. Пошли вон.
Стало так тихо, что было слышно, как оплывает воск на столе. Я мысленно попросил Ладу отпустить их. Давление, придавливающее гостей к стульям, исчезло.
Полагаю, ничего подобного им не говорили никогда: желающих не находилось, а те, у кого нашлись бы слова, слишком дорожили своим положением.
Этой секунды свободы Навскому хватило.
— Да ты… — Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. — Ты знаешь, кто я?! Да я тебя вместе с твоим сараем!..
— Знаю, — отрезал я. — И я только что сказал, кто вы. А теперь убирайтесь.
Навский взревел, рванув ворот сорочки. Топазовый кулон вспыхнул у него на груди, и на столовую обрушилась мощь шестого ранга.
Пламя свечей легло набок, посуда поехала по скатерти, Варя ухватилась за край стола. Давление шло волной, тяжелой и неумелой: так не бьют, так пугают.
— Почувствовал?! — Голос его пошел вверх. — Это шестой ранг, лавочник! А ты у нас какой? Третий?! Понял теперь, с кем ты…
«Лада».
[Можно, милый? Правда?]
«Можно. Но не убей и не покалечь».
Я действительно третьего ранга. Но я был в своей вотчине, и после расширения Лавка стала куда сильнее.
Лавка вдохнула. Иначе не скажешь: стены и стеклянная крыша разом потянули в себя воздух, свет ламп просел до янтарного, и вся мана, которую копило в себе это здание, обрушилась на Навского.
Его вдавило в пол. Кулон засветился сквозь сорочку, качая в хозяина силу, и потому Навский устоял: шестой ранг есть шестой ранг, даже нарощенный. Но его собственное давление погасло разом, будто его и не было.
Он ухватился за спинку стула, колени его подогнулись, по лицу покатился пот. Держался он, надо отдать должное, молча и на ногах. Только глаза у него сделались большие и совсем растерянные.
Устюгов поднялся, опираясь о стол пальцами в перчатках. Лавка перевела часть тяжести и на него: он покачнулся и стал белее скатерти.
— Ты пожалеешь о том, как ты с нами обращаешься, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Обещаю.
— Я с вами никак не обращаюсь. — Я отодвинул стул и поднялся. — Я показываю мусору, что он — мусор. Позолота на обертке конфетки не делает фантик ценным. А место мусора известно: в урне. А теперь вон из моего дома.
Из-за стола они выбирались уже без прежних поз. Навский шел к лестнице первым, опираясь о стены, и через плечо поливал меня не переводя дыхания:
— Лавочник! Плесень подзаборная! Да я твой клоповник по бревну раскатаю! Тебя сожрут, понял?! Сожрут и не подавятся! Ты у меня по миру пойдешь, ты у меня!..
Мана Лавки провожала их до самого низа. В зале ноги Устюгова подломились. Он попытался выпрямиться, не смог и остаток пути до дверей прополз на четвереньках. Навский на него не оглянулся: он рвал дверной засов.
У крыльца их ждала лакированная карета, и кучер, продремавший весь вечер на козлах, спешно откидывал подножку. Навский втолкнул Устюгова внутрь, обернулся с подножки и крикнул на всю пустую вечернюю улицу:
— Ты об этом жестоко пожалеешь! Слышишь, лавочник?! Жестоко!
Дверца хлопнула, и кучер стегнул лошадей.
Я закрыл дверь и задвинул засов. Постоял, привалившись лбом к прохладному косяку. Вздох вышел длинным.
[Милый. Я хорошо держалась? Скажи, что я хорошо держалась. Почти целый ужин!]
«Ты держалась прекрасно, родная. Спасибо».
По лестнице спустились ребята. Первым Сема, за ним Ася; Варя шла последней, очень бледная. Ася оглядела запертую дверь и меня.
— Похоже, у нас проблемы?
Я кивнул.
— Да. И, кажется, очень большие.
Поделится в соц.сетях
